Snuff

I only wish you weren't my friend

then I could hurt you in the end

© slipknot — snuff

Ши Цинсюань называет «лучшим другом», смеется, тянет за рукав, снова тащит развлекаться в мире смертных. Там сегодня очередной фестиваль с очередной ярмаркой, на которой он снова наберет кучу бесполезной (по мнению Хэ Сюаня) ерунды. Ши Цинсюань уговаривать умеет — ни разу еще не получилось отвертеться, не работает даже базовое «у меня много работы, отстань». Цинсюань отставать не подумает, усядется нагло на подлокотник резного кресла, будет фыркать и вздыхать над ухом; какая уж тут работа, какие уж тут прошения верующих. Хэ Сюаню останется лишь глаза закатить, отложить молитвы и повернуться к недовольному божеству — тот, впрочем, оттаивает мгновенно, улыбается ярко и обещает «дорогому Мин-сюну» все самые вкусные сладости с ярмарки, лишь бы он с ним пошел. Ши Цинсюань смеется заливисто, надевает своё самое лучшее платье и долго вертится перед зеркалом, пытаясь подобрать к нему украшения. Хэ Сюаню, наблюдающему за его потугами уже какой по счету час, скучно, но сказать вслух он об этом не может, неожиданно для самого себя — уж больно звонко звучит в высоких стенах дворца счастливый смех небожителя. — Мин-сюн, ну помоги! — в конце концов, Ши Цинсюань сдается, падает чуть ли не на колени перед сидящим в кресле Хэ Сюанем, по очереди прикладывает к голове пестрые сверкающие драгоценности. От них в глазах рябит сильнее, чем от фейерверков на Празднике Фонарей. — Вот еще, — бросает Хэ Сюань, но взглядом скользит все-таки, задумчиво, внимательно, долго. — Мин-сюн, если ты не поможешь, я никуда не пойду! — канючит Ши Цинсюань, взмахивает руками в отчаянии — цепи и камни на заколках путаются, звенят, стучат друг о друга. — Вот и хорошо, — демон под маской небожителя самодовольно хмыкает. Но заколку все-таки выбирает — простую, серебряную, с зеленой полупрозрачной лентой и небольшим нефритом в короне. Ши Цинсюань благодарен как никогда — почти на шее виснет, помочь просит, а после невзначай в щеку целует, как будто бы случайно. Хэ Сюаню в этот момент почему-то обратно в печь провалиться хочется. На ярмарке — шумно, пестро, многолюдно и слишком много запахов. Хэ Сюань потерялся бы в этой какофонии, если бы Ши Цинсюань его под руку не держал — уверенно, так, будто в своей родной стихии находится. Голоса вокруг сливаются в один общий звук , все торговцы норовят впихнуть богатым господам свой товар. Хэ Сюань не замечает, в какой момент в его руке появляется палочка с танхулу — карамель хрустит, кислый сок заставляет морщиться. Ши Цинсюань улыбается довольно, что-то говорит про «лучшего друга», только вот не слышно ничего среди шумного пространства. Тонкие пальчики обхватывают зажатую меж чужих пальцев палочку, вишневые губы размыкаются и Хэ Сюань самому себе не признается никогда, что на картину эту засмотрелся. Приходит в себя, заметив, что последнюю ягоду в карамели с палочки увели — нагло и бессовестно. Ши Цинсюань смеется звонко под недовольным взглядом золотистых глаз. — Мин-сюн, я же твой лучший друг! С друзьями надо делиться! — В бездну таких друзей. А в ответ все тот же смех раздается. «Ненавижу тебя», — думает Хэ Сюань, когда смотрит, как Ши Цинсюань под музыку уличных музыкантов танцует. Крутится, как заведенный — рукава вверх взмывают, сверкает дорогая вышивка и драгоценный нефрит в короне. Ему идет до невозможности весь этот лоск и роскошь, настолько, будто в самом деле рожден был для этого — Хэ Сюань уже за это Ши Цинсюаня ненавидит, чего уж говорить об остальном. Ненависть бурлит, через край выкипает, оставляет после себя ожоги неприятные, которые потом болят долго и раздражающе. Ши Цинсюань смеется, крутится и скачет — ему неведомо чувство, разъедающем остаток души лучшего друга. Ему весело, слишком весело, он подбегает на очередном круге ближе, хватает за руки хмурого Мин И Хэ Сюаня, тянет за собой, к танцу вынуждает присоединиться. «Ненавижу тебя», — думает Хэ Сюань, подчиняется вынужденно, поддерживает изящные руки, талию и в воздух поднимает. — Мин-сюн, ты лучше всех! — ему в ответ радостно смеются, за шею хватают и снова целуют мимолетно — в щеку, большего не дозволено им обоим. В ночном саду прохладно, даже свежо, светлячки летают и пахнет распустившимися нарциссами. Ши Цинсюань раскидывается в беседке вальяжно, позволяет себе на колени к Хэ Сюаню упасть и веером обмахивается — наплясался, жарко теперь, щеки красные, глаза сверкают. Хэ Сюань смотрит, оторваться не может, уже сам не понимает — друг, враг, кто-то важнее? Головой мотает — хвост по плечам бьет неприятно, зато в себя прийти получается. — Мин-сюн, чего ты? Устал? — Ши Цинсюань улыбается солнечно, даже ночной сумрак рассеивается от его улыбки, рука с веером машет немного выше, чтобы на «лучшего друга» воздух попадал. — Разве что от твоей болтовни, — Хэ Сюань в ответ язвит, не может ответить по-другому, а самого злость пробирает до омертвевших костей — на самого себя, на глупости, что в голову приходят. — Да брось, тебе же было весело! Мы ведь друзья, Мин-сюн, — Ши Цинсюань улыбается шире, а зеленые глаза хитринкой искрятся, будто за словами смысла скрыто больше, чем есть на самом деле. Хэ Сюаню совсем не хочется смысл этот искать, он голову выше вздергивает, ровно садится и в сторону смотрит, словно тяжелый бутон нарцисса будет поинтереснее загадок ветреного божества. — Мы не друзья, — все же отвечает Хэ Сюань, а сам глаза прикрывает, чтобы разочарования, мелькнувшего на прекрасном личике не видеть. Мы не друзья и я желаю, чтобы мы никогда ими не становились, ведь тогда я не смогу сделать тебе больно в самом конце нашей общей истории.