Благими намерениями

Тяжелый плащ давит на плечи, пока Джейс шагает по окраине Пилтовера. Тяжелое, серое небо давит на мозг. Сколько они не видели солнца, две недели? Или все-таки уже месяц?.. Покачав головой, Джейс ускоряет шаг, насколько это позволяет закованная в ортез нога. С серым, свинцовым небом, что с каждым днем словно опускается ниже, грозя лечь на крыши домов, можно научиться жить. Со всем можно научиться жить, уверен Джейс. Он упорно доказывает это, окончательно уверившись в своей правоте после того, как почти самостоятельно собрал свою ногу по кускам.  Но это было давно. Сейчас в его походке и не разглядеть – если не приглядываться, конечно – едва заметной неровности в четком ритме шагов. Так бьется больное сердце: сильнее, слабее, сильнее, слабее.  Слабым Джейс себя не считает. После недавней стычки с Зауном так не считает никто.  Он уже почти дошел до пограничной зоны. Дальше – частокол и колючая проволока, смотровые башни, фонари и очень много вооруженных людей. Но дальше ему и не надо. Монолитная каменная стена, которую воздвигли еще год назад, не имеет ни стыков, ни щелей, никаких огрехов в конструкции, призванной защищать город. После разрушения моста Пилтовер превратился в крепость, ощетинившуюся оружием каждые несколько сотен футов по периметру, опутал себя колючей проволокой под напряжением поверх стены, выпустил когти и дула винтовок. Джейс останавливается, выдыхает. Проводит ладонью по холодному камню. Пальцы нащупывают незаметную выемку, поддевают крошечный рычажок – и часть примерно на уровне бедра взрослого человека бесшумно отъезжает в сторону, открывая на поверку достаточно узкий лаз. Скривившись от боли в колене, Джейс ползком преодолевает толщу камня над собой и точно таким же рычажком с другой стороны закрывает себе путь к отступлению.  Когда он рисовал проекты оборонительной структуры, он точно знал, в каком месте будет расположен его тайный ход. Стена вышла без огрехов, ибо как можно назвать погрешностью то, что было тщательно запланировано и скрыто от посторонних глаз?  Помимо официальных точек выезда, этот лаз – единственное место, через которое можно попасть в Заун.  Мама бы всплеснула руками и усомнилась в чистоте его рассудка, если бы узнала, куда он ходит с завидным постоянством. За последний год Джейс и сам начал сомневаться, не сошел ли он с ума в тот самый день.  День, когда мир перевернулся с ног на голову, а Заун из досадной проблемы превратился в реальную угрозу. День, когда Джейс потерял самого дорогого ему человека. День, после которого в каждом последующем было все меньше солнца.  Джейс стряхивает неприятные воспоминания словно липкую паутину, с нажимом проведя ладонью по лицу. Нужно двигаться дальше, пока дозорные ни с одной, ни с другой стороны его не заметили.  Пробираясь все глубже в Нижний город, он замечает лужи, окрашенные фиолетовым. Шиммер. Они что, заразили воду?.. Или уже само небо напиталось этой дрянью настолько, что облака пролились токсичным дождем? Несмотря на спешку, он быстро набирает немного воды в пробирку, прячет ее в карман. Нужно будет провести химический анализ, посмотреть источник.  Или спросить напрямую усвоегоисточника.  Он петляет по узким улицам, то и дело натыкаясь на враждебные, мерцающие фиолетовым взгляды. Из оружия у Джейса только короткий нож – молот слишком громоздкий и привлек бы к себе много ненужного внимания, а стрелок из него не самый лучший, несмотря на все потуги Кейт научить его обращаться с винтовкой.  Не высовывайся. Не ввязывайся в конфликт. Не привлекай к себе внимания. Не нападай первым.  Эти простые правила поведения в Зауне Джейс усвоил еще в время своих первых вылазок, когда ему чуть не отгрызли голову голодные, шипящие существа. Он знает, что его горячая кровь и биение сердца для местных – все равно что красная тряпка для быка, потому провел многие часы, разрабатывая теплоизолирующую одежду. Ни один сенсор тепла – или горящие фиолетовым огнем глаза – не уловили бы того, что он жив.  Чем дальше в трущобы, тем тяжелее становится воздух. Сейчас бы респиратор, но это тоже стало бы ярким сигналом того, что он чужак, провокацией. Джейс поверхностно дышит, ускоряет шаг едва заметно, чтобы не перегружать ногу. Вдруг ему придется бежать, как пару месяцев назад?.. Еще один урок, который он накрепко усвоил.  Осторожность превыше всего.  Еще пара узких переулков, где сточные канавы буквально залиты мерцающей фиолетовым грязью – и нужная дверь оказывается прямо перед носом. Джейс набирает воздуха в легкие, как перед погружением в воду, давит желание поморщиться от смеси запахов гнили, немытых тел, химии шиммера и четко ощутимой вони металла, и поворачивает ручку. В коридоре темно, в комнатах не горит ни одна лампа, но они здесь и без надобности. Зачем свет, если владелец и так прекрасно видит в темноте?  Джейс не таится, захлопывает дверь громко, с вызовом сообщая о своем присутствии. Волоски на загривке встают дыбом – в крови разливается волна адреналина, как и каждый раз, когда он появляется в этом доме. Умом он понимает, что этот, или следующий, или любой из его визитов может стать последним.  Сердце твердит, чтобы он приходил снова и снова.  По коридору налево, наверх, где сквозь грязные, мутные оконные стекла еще пробивается упрямый свет с улицы. Где горит маяком в море тьмы одинокая свеча специально для него, где стол завален книгами и бумагами, где по углам стоят огромные колбы с Джанна знает чем. Где обитает владелец дома, что сидит спиной к двери, негромко постукивая по столешнице кончиком карандаша.  – Ты пришел, – негромкий голос, мягкий акцент. Джейс сжимает зубы и кулаки. – Я обещал.  Виктор оборачивается на стуле, смеривает его длинным взглядом. Тщетно Джейс ищет в его глазах проблеск теплого, знакомого, родного золота, лишь каждый раз растравливая себе этим огромную, незаживающую рану на душе. Глаза у Виктора серебристые, почти прозрачные, только вокруг крохотной точки зрачка пульсирует фиолетовый обод. Вспыхивает на мгновение ярко, затем снова стягивается в тонкую линию – доля секунды, и не заметишь, если не присматриваться.  Джейс замечает. Джейс всегда замечал.  Виктор растягивает обескровленные губы в подобие улыбки. Джейс не знает, может ли тот еще улыбаться искренне или испытывать какие-либо эмоции в принципе, или же все чувства были выжжены безжалостно шиммером. По крайней мере, Виктор сохранил здравый рассудок – один из немногих, кому это удалось.  Чувство вины острым стилетом впивается под ребра и будто разрезает мягкую плоть до самого сердца, вонзаясь в качающую кровь мышцу.  – Что ж, я тоже тебе кое-что обещал. Садись, – Виктор указывает на стул подле него и снова оборачивается к записям. Джейс нехотя устраивается, вытягивает левую ногу, чтобы лишний раз не тревожить покореженный сустав лишними движениями. Ловит быстрый взгляд Виктора, мазнувший по ортезу. Что ж, хотя бы одному из них никакие металлоконструкции больше не нужны. Вопреки ожиданиям Джейса, Виктор ничего не говорит. Возвращает глаза к разбросанным в беспорядке записям, достает карту Зауна с отмеченными на ней точками. Тонким, изящным пальцем с узловатыми костяшками указывает на круг, где точек больше всего.  – Вот здесь Синджед собирает их. С каждым днем все больше, скоро он создаст себе армию – или скорее орду, учитывая то, что его нежить тупа и не способна мыслить самостоятельно.  Армия. То, чего Джейс и Совет в Пилтовере боялись больше всего.  – Сколько у нас времени? – хрипло спрашивает. Виктор дергает уголком рта – старая привычка с лабораторных времен, он всегда так делал, когда его не устраивали результаты экспериментов. Волосы с правой стороны у него чуть более взъерошены, и Джейса неожиданно колет воспоминанием.  Виктор сидит у стола, задумчиво глядя на исписанную доску. Не шевелится, игнорирует уже безнадежно остывший кофе прямо перед собой, а правая рука бездумно крутит волосы у виска, оттягивая отдельные прядки. Джейс молчит, давая партнеру время подумать, и спустя одну очень растрепанную стороны головы Виктор все же оборачивается. “Я знаю”, – говорит с довольным видом, хватается за трость и идет к доске. – Неделя, – задумчиво говорит Виктор, постукивая пальцами по карте. – Может быть, две. Синджед увеличивает свои силы, но и уменьшает их одновременно, потому что какую-то часть сразу забирает на эксперименты. Как я понимаю, он стремится создать идеальную нежить.  Название этой нежити никто из них вслух не произносит. Джейс кивает, пытаясь просчитать ресурсы вооруженных сил Пилтовера против армии тех, кто не боится ни боли, ни страха, от которых остался только один инстинкт и ведущее, всепоглощающее чувство.  Голод.  Оставив его разглядывать карту, Виктор отходит к увешанной полками стене. Достает чашку и бутылку, возвращается к столу.  – Тебе предлагать не буду, – невесело усмехается и откупоривает бутыль.  Только усилием воли удается Джейсу не поморщиться при виде густой, багрово-красной жидкости, что выливается из узкого горлышка. Даже спустя столько времени наблюдать за тем, как Виктор спокойно пьет кровь – черт возьми, человеческую кровь – тяжело. Вина снова вонзается куда-то под ребра, мясницким крюком тянет вниз, раздирая потроха.  Джейс знает, что он виноват во всем. И в том, что Синджед сейчас собирает армию чертовых вампиров, вскормленных шиммером, и в военном положении Пилтовера, и в том, что из глаз Виктора исчез солнечный свет.  Чего он не может понять, так это почему Виктор помогает ему. Снабжает информацией, рассказывает о главных гнездах, о планах Синджеда на город. Приносит образцы для изучения, сам добровольно участвует в исследованиях, делится наблюдениями и записями. Даже позволяет брать кровь время от времени, чтобы Джейс вместе с группой выживших пилтоверских ученых могли разобрать ее на компоненты, безуспешно пытаясь вывести нейтрализатор этой напасти. Джейс на его месте бы давно свихнулся. Хотя, он возможно уже свихнулся безо всякого отравленного токсинами шиммера воздуха.  – У тебя сердце бьется быстрее обычного, – замечает Виктор как бы между прочим. Быстро проходится языком по окрашенным алым губам, собирает кровавые капли. – Что-то случилось?  Этот гребанный день случился. Джейс напоминает себе, что это все еще Виктор, по крайней мере, какая-то его часть, что все еще должна быть жива под неестественно-бледной кожей, удлинившимися клыками и холодным серебром глаз. И что даже после всего того, что Виктор перенес, он не отрекся от него. И что за доверие платить надо доверием равноценным.  – Сегодня ровно год, как это все… – говорит он и сбивается, неопределенно махнув рукой.  – Как все началось, – заканчивает Виктор. В его ровном голосе нет эмоций, только ледяное спокойствие человека – вампира – смирившегося с полной задницей, в которую скатился мир. – То есть год, как я изменился.  – Я не хотел, – шепчет Джейс сложенным на коленях рукам. Он правда не хотел этого всего. Как ни крути, он всего лишь человек, простое достаточно существо, что зачастую действует на уровне эмоций и инстинктов, отбросив в сторону логику и доводы разума. Порой это приводит к разрушительным последствиям, Джейс имел честь в этом убедиться.  Его сцепленные пальцы накрывает узкая ладонь, бледная и неестественно холодная.  – Знаю, – негромко отвечает Виктор. – Если тебе станет от этого легче, я давно тебя простил. В этой жизни, если ее можно так назвать, есть свои плюсы.  Джейс только хмыкает в ответ. Легче не становится. Возможно, он бы предпочел, чтобы Виктор кричал на него, злился, бил по щекам. Проявил хоть какие-то эмоции, кроме своей пресловутой прохладной отстраненности, позволил глазам загореться вспышкой на солнце от ярости. Но Виктор холоден, вежлив и тих. И это режет Джейса похуже любого ножа.  Он слишком хорошо помнит, как Виктор начал угасать. Как хекс-ядро при всех его чудодейственных свойствах оказалось неспособным вылечить одно-единственное хрупкое, пожирающее само себя изнутри тело, внутри которого оказался заперт блестящий разум. Как Джейс в отчаянии дежурил сутками у больничной койки своего партнера, сжимая худую ладонь, молился всем богам, ворошил книжные страницы в поисках хоть какой-нибудь помощи. Как врачи развели руками, сказав, что болезнь зашла слишком далеко, а счет времени Виктора пошел не на месяцы даже – на дни.  Он помнит, как спустился в Заун в поисках того самого ученого, что проводил безумные эксперименты с шиммером, уцепившись за тонкую ниточку надежды – короткую запись в журнале Виктора. Синджед сначала посмеялся над ним – осунувшимся, заросшим и отчаявшимся. Затем, когда Джейс раскрыл все карты, сказав, что ищет способ излечить Виктора, в глазу доктора мелькнула искра узнавания. Он отдал Джейсу несколько сияющих ампул, допотопного вида шприц и снабдил сомнительным напутствием не перебарщивать.  Эффекты от передозировки могут быть… неожиданными. Кровавыми. Но окрыленный призрачной надеждой Джейс уже не услышал.  Доктор оказался прав. Такого побочного эффекта не ожидал никто.  На койке Виктор выгибался дугой, хрипя в агонии от боли, пока в его теле ломались и срастались кости, рвались и натягивались вновь мышцы, выпадали вместе с кусками плоти вкрученные в позвоночник болты. В ужасе от содеянного Джейс метался по палате, лихорадочно пытаясь хоть как-то помочь, и внутри у него резко оборвалась струна, когда Виктор наконец обмяк после нескольких минут, что растянулись будто бы на целую мучительную вечность. И упало сердце, стоило Виктору открыть потерявшие цвет глаза, в которых серебро почти полностью уступило пульсирующему фиолетовому мерцанию и обнажить в животном оскале длинные, опасно острые клыки.  Джейс своими руками сотворил монстра, протоптав благим намерением дорогу в ад.  Они так и не поговорили тогда – Виктор ушел в Заун, вернув себе самоконтроль железной волей, растворился во тьме ночи. Джейс смотрел ему вслед, сжимая кулаки до боли, а от сердца вверх поднималась едкая, ядовитая волна горечи и всепоглощающего чувства вины.  Через месяц начались первые нападения вампиров из Нижнего города на гражданских. Так Джейс окончательно понял, что именно натворил.  Сейчас же он смотрит на тонкие пальцы, невесомо поглаживающие его сцепленные, огрубевшие руки сквозь пелену перед глазами. Он не хотел ничего из этого, и все же своей глупостью запустил апокалипсис.  – Опять же, Синджед и без твоей помощи понял эффекты передозировки этого вида шиммера, – продолжает говорить Виктор. Негромкие слова падают в тишину. – Возможно, он бы разработал именно эту версию наркотика чуть позже, но его исследования не относятся к тебе, Джейс.  – Осталось ли в тебе что-то от прежнего Виктора? – с горечью спрашивает он. Слова вырываются сами собой, Джейс тут же жалеет о своей несдержанности. Надо было поблагодарить за предоставленные сведения, поспешить домой, передать все Совету. Угроза нападения реальна, Синджед не станет ждать. Но слова срываются, жестокие в своем лицемерии, и лицо Виктора каменеет. Он убирает руку и задумчиво смотрит в дрожащее пламя свечи. – Ты сам сделал это со мной. Ты не можешь ожидать, что все будет как раньше. – Я не мог вынести, того, как ты угасаешь у меня на руках. Не мог дать тебе умереть! – Джейс поднимает голос в отчаянной попытке оправдаться, воззвать к чему-то, чего так хочет услышать. – Но я все же умер. Посмотри, – его берут за руку и укладывают поверх худощавой груди, поверх места, где под слоем плоти о свод ребер должно ритмично стучать сердце. Но Джейс не чувствует ничего, ни одного удара, даже самого слабого. Виктор печально приподнимает уголки губ. – Чувствуешь? Сердце не бьется, а по законам биологии это означает, что я мертв. И все же не до конца.  Джейс сжимает кулак, сгребая ткань рубашки.  – Прости меня, – шепчет, роняя голову. Не может ни разжать пальцы, ни притянуть ближе вопреки инстинкту самосохранения. Не может пошевелиться, раздавленный каменной плитой обреченности. Только цепляется за мягкую ткань, словно утопающий.  На мгновение ему хочется, чтобы Виктор отбросил человечность и вцепился ему в горло. Разорвал трахею, аорту, выпустил тугую багровую струю, что художественными мазками запятнала бы обветшалые стены, и пил, пил, пил, пока в теле Джейса не осталось бы ни капли крови. Это было бы честно – жизнь за жизнь – и все же он знает, что Виктор никогда бы так не поступил с ним. Даже после того, что Джейс сделал.  Щеку обдает холодом, когда Виктор обхватывает его лицо ладонью, мягко вынуждая поднять голову. В его неживых глазах Джейс читает странную, невиданную до этого эмоцию – нежность?.. Фиолетовый обод вспыхивает ярко-ярко и тут же гаснет. – Ты всегда был импульсивным, Джейс. Горел ярче других, стремился к большему. За это я тебя и любил.  Джейсу кажется, что он ослышался. Что одна из его фантазий, реалистичный сон или порожденная воспаленным сознанием иллюзия вдруг шагнула в реальность, погладила холодными пальцами по щеке. Потому что не может такого быть, чтобы Викторлюбилего. Джейс не заслуживает любви. Но вместе с неверием в груди разрастается странное, полузабытое за невзгодами чувство, которое он поначалу путает с эйфорией. Нет. Это счастье. Счастье разделить свои чувства, пусть даже спустя столько лет, столько крови и боли, и сотен растоптанных надежд.  – Мне понадобилось умереть, чтобы в полной мере осознать это, – Виктор невесело усмехается. – Человеческие эмоции… Я всегда отвергал их, считая рудиментом, досадной прихотью природы. И лишь сейчас, почти полностью их лишившись, я наконец могу признаться себе, что мне не хватает этого. Радости открытий, гордости за тебя, некоего тщеславия, свойственного всем первопроходцам в той или иной мере… И мне не хватает того странного, но теплого чувства, которое я испытывал, когда ты меня касался.  Узкая ладонь все так же покоится у Джейса на щеке, и он накрывает тонкие пальцы своими, инстинктивно пытается поделиться теплом, как делал это сотни раз за годы их совместной работы, зная, что Виктору вечно холодно. Поворачивает голову, касается ледяной кожи губами. Обхватывает запястье, прижимается туда, где должен стучать пульс, но жилка не бьется – хотя его собственное сердце заходится так, что и на двоих должно хватить. Шепчет, задевая губами синеватые венки под белой кожей: – Я тоже тебя любил. С самого начала. И посмотри, к чему это привело.  Мир на грани войны. Разруха, сотни обращенных людей. И жуткое в своей неправильности счастье просто касаться Виктора.  – Но ты все еще здесь, – отвечает Виктор, и Джейс мгновенно вторит: – Потому что я обещал, что никогда тебя не оставлю.  – Я не хочу, чтобы ты приходил лишь из чувства долга, – качнув головой, Виктор пытается забрать руку, но Джейс крепче сжимает пальцы. Так долго копившиеся слова теперь льются потоком, потому что сдерживавшая их дамба из горечи, невысказанных чувств, вины и отчаяния наконец падает, с грохотом срывая все предохранители.  – Это никогда не было чувство долга, Вик. Это всегда был только ты. Мне в какой-то момент перестал быть нужен хекстек, перестал быть нужен прогресс, я работал день и ночь с одной чертовой целью – найти для тебя лекарство, способ вылечить, потому что знал, что не могу потерять тебя. Что не переживу, если тебя не станет. Мне нужен был только ты. Всегда. И я клянусь тебе еще раз, что никогда, слышишь, никогда тебя не оставлю. Потому что люблю.  В крошечной, темной комнате полуразрушенного дома, в неверном свете единственной свечи они смотрят друг на друга, будто видят впервые. Джейс выхватывает детали, что видел уже сотни раз до этого, но словно по-новому – линия скул, горбинка носа, темные пятнышки родинок, что выделяются еще сильнее на светлой, фарфоровой коже. Круги под глазами, что не вернут уже родной цвет жидкого золота, но от этого не перестанут быть любимыми. Темные волосы, встрепанные чуть более обычного с правой стороны, и острые кончики клыков, что поблескивают в тусклом свете. Как завороженный, Джейс протягивает руку, оттягивает большим пальцем верхнюю губу, обнажая опасные зубы. Прижимает было подушечку к острию, но его руку тут же перехватывают. Виктор качает головой. – Не стоит. Я, хоть и сохранил рассудок, могу не сдержаться.  Джейс улыбается в ответ. Сбрасывает плащ с высоким воротом, расстегивает верхние пуговицы на рубашке. Оттягивает воротник в сторону, оголяя шею, и чуть наклоняет голову. Инстинкт самосохранения даже не протестует – настолько он доверяет Виктору. Всегда доверял.  – Так не сдерживайся.  Виктор смотрит так, будто Джейс умом тронулся, но ничего не говорит. Проводит языком по губам, отводит взгляд. Джейс ловит его ладонь и сжимает в своих, поглаживая тыльную сторону. Знает, что Виктор слышит, как бешено стучит его сердце, захлебываясь от гремучей смеси адреналина, необъяснимой на фоне обстоятельств радости и… предвкушения? Он не давит, просто касается чужих пальцев. Ждет. Позволяет Виктору самому сделать выбор – сжечь ли последний мост и поддаться, или шагнуть назад.  Темноволосая макушка подается вперед. Виктор почти укладывает голову ему на плечо, и, вопреки отсутствию дыхания, обнаженная кожа все равно покрывается мурашками. Холодные губы замирают в считанных миллиметрах от места, где сердце тугими толчками гоняет кровь по артериям, и Джейс скорее чувствует, чем слышит тихий вопрос: – Ты уверен?  И в эти два слова помещается столь многое: заботливая тревога, странная, несвойственная Виктору нерешительность, даже настороженность. Джейс понимает – стоит ему не то что отказать вслух, а даже вздохнуть не так – и Виктор тут же отстранится, вернет на смягчившееся было лицо выражение прохладной вежливости, отнимет руку. И, пожелай Джейс, их взаимодействия вернутся к начальной точке партнеров, которые волею случая – не лги себе, Талис – оказались по разные стороны баррикад.  Но Джейс не хочет ничего из этого. Не после всех тех слов, что заботливо укрыл в себе полумрак обветшалой комнаты, что сохранило неверное пламя свечи. Поэтому Джейс осторожно вплетает пальцы в шелковистые темные волосы, задевает короткими ногтями кожу скальпа. Скорее выдох, чем шелест слова – – Да.  – и в мягкую, податливую плоть погружаются клыки.  На мгновение Джейс слепнет и глохнет, и весь мир сужается до губ Виктора у него на шее и пьянящего ощущения, что дарует его рот. Ему не больно – укус скорее напоминает легкое покалывание, Виктор осторожен до крайности, и когда тонкие, но сильные руки принимают его в свои объятия, Джейс окончательно теряется. Процесс поглощения крови вампирами ему всегда виделся кощунственным, сродни надругательству над самым сокровенным. Внутренне он содрогался от отвращения – как можно позволить нежити забирать у человека саму жизненную суть?  И только сейчас он в полной мере осознает, почему некоторые добровольно отдают себя в руки вампиров.  Это ощущается как первый поцелуй, тот самый, что Джейс когда-то разделил с Виктором спьяну после одного из банкетов и который был благополучно забыт; как лесной пожар, уничтожающий все на своем пути; как первые лучи весеннего солнца. Джейса бросает в жар, перед глазами вспыхивают звезды, голова запрокидывается сама собой. Он прижимается к Виктору ближе, сгибает пальцы в темных волосах, чтобы украсть подобие контроля – но контроль ему не нужен. Ему нужны только уверенные руки, что придерживают его терзаемое эйфорией тело, и страшное в своей интимности ощущение того, как кровь наполняет чужой рот. Джейс скользит свободной ладонью Виктору по спине, вдоль позвоночника, что освобожден был от впаянных в него болтов, беспорядочно шарит по холодному, одновременно безумно далекому и близкому телу самого дорогого ему человека.  Он упускает момент, когда клыки покидают его плоть, уступая место длинному движению языка. Виктор зализывает ранки – каждая не больше булавочной головки, затем с нежностью целует место укуса. Позволяет Джейсу уронить голову себе на плечо, поглаживает у основания шеи. Движения легкие, успокаивающие, будто к раненому зверю подбирается, и от этой ласки у Джейса внутри поднимается горячая волна. Теперь, когда кровь отлила от головы, он резко поднимает лицо, впиваясь взглядом в чужие зрачки, окруженные фиолетовым мерцанием. Отдельными кадрами выхватывает проблески эмоций, которые, как утверждал Виктор, его покинули, но время научило Джейса ловить даже малейшие изменения.  В легком изломе бровей, неуловимо приподнятых уголках губ, тонких лучиках морщинок у знакомо-незнакомых глаз Джейс читает отражение всего того, что сейчас беснуется у него в груди, неизбежно находя выход на лице. Виктор все еще держит его в надежном кольце рук, а потому Джейсу не составляет труда обхватить своего неживого-уже-партнера за затылок и притянуть к себе, столкнув губами.  Это не поцелуй даже – скорее молчаливый диалог двух людей, которые наконец обретают комфорт в руках друг друга. Джейс рассказывает Виктору, как тосковал весь этот год, винил себя, сутками не выходил из лаборатории в тщетных попытках все исправить. Как выл и колотил стены в ярости на себя и целый мир, который так несправедливо обошелся с ними обоими.  Губы Виктора дарят ему долгожданное прощение, искупление его страшного греха, и открывают новую ветвь реальности, где они будут вместе.Потому что Джейс пообещал в тот день. Потому что Виктор простил его, несмотря ни на что.  Виктор отстраняется лишь тогда, когда по лихорадочным ударам сердца под рукой понимает, что Джейсу не хватает воздуха. Самому Джейсу все равно, он готов дышать за двоих, он тянется за тонкими губами, словно измученный жаждой – за глотком воды. Но все же слушается немой просьбы, переводит дыхание. Заглядывает Виктору в глаза, отводит со лба упавшую прядку и устраивает ладонь на высокой скуле. Подавшись вперед, нежно прижимается губами к родинке на щеке.  Вот он – их личный Рубикон, на берегу которого остается либо перейти темные воды в неизвестность, либо, струсив, отступить. Но Джейс не из тех, кто отступает. Наоборот, он всю жизнь проламывал выстроенные нормами стены, рвался вперед и вверх, сначала к прогрессу, а затем, подобно герою из мифа – к солнцу, запертому в радужке чужих глаз.  То солнце погасло, умерщвленное его собственной рукой, но отражение лунного света и неестественный, сияющий пурпур тоже по-своему прекрасны. Потому что это все еще Виктор. Виктор, который для Джейса всегда был самым прекрасным зрелищем.  Виктор безмолвно наблюдает, как чужие пальцы методично расстегивают пуговицы на его жилете. Подставляет руки, позволяя стянуть его, и смотрит неотрывно, как Джейс проделывает то же самое с рубашкой. Оставив его полуобнаженным, Джейс коротко выдыхает, будто держал воздух взаперти все это время, и берется было за собственную одежду, как его останавливает изящная рука.  – Позволь мне, – просит Виктор, и Джейс дает согласие – хотя как бы посмел он отказать?.. Движения Виктора осторожные, будто он боится, что Джейс рассыпется под его руками – зеркальное отражение заботливой осторожности самого Джейса, когда тот касался украшенного болтами позвоночника Виктора еще тогда, до всего. Когда ледяные на контрасте с разгоряченной кожей руки касаются разлета ключиц, Джейс втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Виктор смотрит, как отблески пламени свечи жидкой бронзой ложатся на смуглое, мускулистое тело его партнера и впервые в жизни завидует им. Опутать бы собой Джейса с головы до ног, вплавить в себя, поглощая жадно весь этот жар, которым он пышет, в тщетной попытке согреть то, что уже мертво.  Потому что его сердце остановилось ровно год назад, и, как бы Джейс не гладил его по худой груди, как бы не заходились под ребрами жалкие отблески того спектра эмоций, на которые он был когда-то способен, оно уже не запустится заново. Джейс чутко улавливает тонкую нить смены настроения, но ничего не говорит. Только улыбается понимающе – с Виктором можно и без слов, потому что за годы совместной работы они превратились в слаженный механизм, где детали прилегают друг к другу так плотно, что и не отличишь сразу, где какая – и обхватывает за плечи, столкнув грудью к груди. Ведет губами по ледяной коже, прихватывает мочку уха, касается языком. Припадает к тому месту, где на его собственной шее красуются покрытые запекшейся уже кровью ранки, несильно сжимает зубы и тут же зализывает укус, будто извиняясь. Виктор плавно перетекает к нему на колени, еще ближе, сжимает бока бедрами резко и сильно – и на контрасте нежно, будто сожалея, обводит рукой металлоконструкцию, что удерживает ногу Джейса в целости. Шепчет на ухо: – Не болит?  Джейс резко мотает головой. Виктору не обязательно знать, что колено привычно уже ухает болью почти при каждом шаге, при любом неосторожном движении, потому что выбитый и неправильно вставленный на место сустав так и зажил, а в голени то, что осталось от кости, и вовсе пришлось скреплять металлическими скобами. Но эйфория от присутствия Виктора, от того, что он в его руках, заставляют злобно шипящую боль убираться на задворки сознания, туда, где ей самое место.  Чтобы не заострять внимания на увечной конечности, Джейс снова целует Виктора, пробирается языком сквозь тонкие губы, дразнится, обводя острые клыки. Цепляет нижней губой острый кончик – не настолько, чтобы выступила кровь, но достаточно, чтобы натянутая кожа приятно заныла. Виктор на его подначки не ведется, хмыкает только и в отместку проходится бедрами по паху так, что у Джейса перед глазами звезды вспыхивают. Он роняет тяжелую от шума крови в ушах голову Виктору на плечо, прикусив ключицу, хватает ртом воздух, и прикрывает глаза, чувствуя, как тяжесть на коленях смещается чуть назад, а узкая ладонь уверенно поглаживает его через штаны.  Видит Джанна, у него стоит так, что от простого прикосновения становится почти до боли хорошо.  Виктор убирает руку – достаточно быстро, чтобы сорвать еще один сдавленный выдох – и тонкие пальцы крепко хватают за подбородок, заставляя заглянуть в мерцающие глаза. Джейс дышит через раз, цепляется за чужие плечи в поисках опоры, точки заземления, потому что спинка стула, и так скрипящая под их весом, уже не кажется такой надежной. И плавится под обжигающим холодом прикосновениями, стоит Виктору скользнуть ладонью за пояс и сомкнуть пальцы на его члене. Не разрывая взгляда, Виктор двигает рукой насухую, на грани боли и удовольствия, пока Джейс задыхается, позволяя выдохам оседать на неживой груди.  – Виктор, я… ты… – слова покидают его вместе со способностью внятно мыслить, и все, на что хватает помутневшего разума – это накрыть бледное запястье ладонью, замедлить безжалостный в своей ритмичности темп, потому что долго он так не протянет от перевозбуждения.  Виктор замирает на мгновение, хмурится едва заметно, будто обдумывая что-то, а затем тянет пояс штанов Джейса вниз вместе с бельем. Покрасневшую головку обдает холодом – в комнате прохладно, и кожа Виктора совсем ледяная, пока у самого Джейса по вискам стекают капельки пота – и от головокружительного контраста ощущений Джейс чувствует, как по спине и рукам рассыпаются мурашки. Не в силах больше выносить этой медленной пытки, он снова втягивает Виктора в колючий поцелуй, подхватывает под лопатки и тянет ближе, еще ближе, пока не согревает теплом своего тела чужое, лишенное жизни и вместе с этим такое трепетно-отзывчивое. Подается бедрами вперед, трется о ткань и сдавленно выдыхает от грубоватого контакта.  Снова отдалившись, но не разрывая поцелуя, Виктор расшнуровывает собственные брюки и быстро избавляется от ненужной уже одежды, отбросив куда-то в сторону, и остается наконец обнаженным. Джейс дает себе несколько долгих вдохов, чтобы полюбоваться, поцеловать нежно в угол рта, потому что даже помутненный возбуждением рассудок не может не восхититься тем, насколько Виктор прекрасен. Всегда был.  Столь же прекрасен, сколь нетерпелив. Он придерживает Виктора за бока, ощущая под пальцами свод ребер – храмовую крышу над алтарем джейсовой любви – пока тот рукой направляет член Джейса между ягодиц. Тот вдруг спохватывается, сжимает руки сильнее, останавливая движение.  – Вик, не так, нужно подготовиться… В пламени свечи острые клыки сверкают золотом, когда Виктор заговорщицки улыбается. Наклоняется к уху и шепчет, задевая мочку: – Не нужно, Джейс. Помнишь, я говорил, что у такой жизни есть свои плюсы?  И довольно пьет поверхностное, рваное дыхание с искусанных губ, пока медленно –слишком медленно, судя по судорожно сжавшимся на тазовых костях смуглых ладонях – опускается до самого конца. Джейс замирает, привыкая, потому что из них двоих ему нужно привыкнуть, не потеряться окончательно в полноте ощущений того,какВиктор сжимается вокруг него, какой он холодный изнутри и снаружи, и как ему жарко, несмотря ни на что.  А потом Виктор начинает двигаться, сначала медленно, будто бы вдумчиво пробует его. Не приподнимается даже, а покачивается, обвивает руками, оставляет невесомые поцелуи на щеках, шее, ключицах – и Джейс отвечает, подстраиваясь, нежностью на нежность. Прихватывает губами солоноватую кожу, шепчет что-то на ухо, перебирает волосы, пока мягкий, осторожный ритм движений не меняется в один миг. Виктор поднимается с оттяжкой, опускается резко, снова сбивая дыхание и глупое, заходящееся от любви сердце, впивается короткими ногтями в кожу на плечах Джейса, ведет клыками за ухом, аккуратно, даже не царапая.  Джейс откидывается на спинку стула и ловит его, останавливая жесткие толчки. У него по лбу в беспорядке разметались темные волосы, зрачки расширены так, что почти поглотили собой радужку цвета жидкого золота. Опухшими губами он просит, на грани мольбы. – Виктор… пожалуйста. – Все, что захочешь, – Виктор обхватывает его лицо руками, целует трепещущие веки. Слова Джейса оседают на подбородке горячим, живым дыханием.  – Сделай это.  И снова призывный наклон головы, беззащитно выставленная напоказ шея с колотящейся жилкой, темные пятна предыдущего укуса. Виктор знает, какую эйфорию могут принести заостренные зубы, но медлит, сомневаясь в собственном самоконтроле. Потому что Джейс, распростертый перед ним, лишенный каких-либо масок, недомолвок и тяжкого груза вины, этот Джейс, что дышит через раз, дрожа грудью и животом, может стать причиной собственного конца.  Виктору не нужно дышать – мертвое тело не нуждается в кислороде – но он все же набирает воздуха.  Когда острые клыки снова пронзают тонкую кожу на шее, Джейс не чувствует боли. Только единение – там, где их тела сливаются в одно целое в ритме бьющегося сердца, там, где кровь толчками выливается в рот Виктора и тонкой струйкой стекает по груди.  Виктор на его коленях, Джейс внутри Виктора, зубы Виктора глубоко в шее и горячие, липкие алые капли, что размазываются по телам от каждого рваного движения – все это скручивается в тугую пружину внизу живота, и Джейс падает за край, в ту тьму за Рубиконом, изливаясь в несколько тягучих, резких толчков. Его бьет крупная дрожь, и Виктор тут же чутко подхватывает под лопатки, притягивает к себе, что-то неразборчиво, но нежно говорит в спутанные волосы на макушке, не размыкая их тел. Джейс находит чужие губы не для того, чтобы поцеловать, а чтобы разделить на двоих воздух, которым он дышит, оставить рваные выдохи теплым осадком на неживых губах.  И пусть ему могло показаться, но сквозь пурпур на серебряном фоне он на миг выхватывает взглядом знакомый проблеск солнца в родных глазах.  Он не знает, сколько они сидят так, неподвижно, пока Виктор нежно гладит его по волосам, а сам Джейс чертит пальцами невидимые узоры на выступающих позвонках. Свеча почти полностью прогорает, полумрак сгущается, намекая, что пора вынырнуть из сладостной неги, расправить плечи и снова взглянуть реальности в лицо.  Джейс не хочет. Он хочет остаться в этом мгновении, чтобы вечно чувствовать лишь худощавое тело Виктора в своих руках и эти мягкие, полные любви прикосновения. Но Виктор и сам все понимает. Отстраняется, напоследок нежно погладив Джейса по заросшей щеке, и поднимается на ноги. У него на груди зеркальный отпечаток кровавых потеков, что красуются на торсе Джейса, зрачки расширены – была бы надобность, он бы все еще пытался перевести дыхание. Джейс еще раз касается его обнаженного, поджарого тела взглядом, оставляет себе эту картину на внутренней стороне век.  – Тебе пора, – мягко говорит Виктор, не торопя, но напоминая. Джейс готов все бросить, к чертям Пилтовер и Совет, к чертям надвигающуюся угрозу, но он не располагает роскошью подобного выбора. Поэтому он медленно встает, игнорируя щелчок боли в колене, так же медленно одевается, не потрудившись даже попытаться оттереть запекшуюся кровь. Тяжелый плащ бременем ответственности ложится на плечи, а высокий воротник надежно укрывает следы этой ночи, что все еще пульсируют на шее.  – Мне пора, – эхом отвечает он. Виктор опирается бедром о стол – весь вес на правой ноге, немыслимо – и постукивает кончиками пальцев по дереву. Джейс в зародыше давит истошно вопящее желание подбежать, обвить руками и поцеловать так, будто весь мир может заткнуться и подождать. Вместо этого сжимает кулаки, коротко выдыхает через нос.  Если есть способ найти антидот, он его найдет. Не сейчас, так через пять, десять, двадцать, пятьдесят лет. Но Джейс не сдастся, не опустит руки, потому что ему есть ради кого жить.  – Я постараюсь вернуться побыстрее, – обещает он, глядя на то, как крошечный огонек в восковой луже огарка цепляется за жизнь.  – Знаю, – губы Виктора трогает тень улыбки. – Ты же обещал.  Джейс в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и все-таки целует Виктора. Снова пробует обжигающий холод чужих губ, снова чувствует на спине и в отросших волосах узкие ладони. Виктор все еще обнажен, тогда как сам Джейс полностью одет – и все же он нагой душой, потому что с готовностью протягивает ее в неживые руки.  Виктор толкает его в грудь с нечеловеческой силой, вынуждая отступить на шаг. Вопреки грубоватому движению на его лице нежность.  – Возвращайся.  – Всегда.