Valse désespérée

Поднимаясь в свою гримерку по лестнице, потягивая по пути уже остывший кофе, сочувственно предложенный, а после, не дождавшись его ответа, оставленный на ресепшене Мерваном, Мот медленно приходил в себя, мысленно примеряя сценический образ, оттачивая приемлимые реакции на любую ситуацию, что только могла с ним произойти. И нет, будь это любой другой концерт, он бы даже не допустил подобных переживаний и беспочвенных волнений, ведь за его плечами сотни сольников, выступлений с новой труппой — с Артурами, но грядущее уже завтра выступление решило выделиться. Он не понимал, как вообще согласился выйти на одну сцену с ним, после всего того, что случилось, хоть и выходит он на пару песен из "Моцарта", — большего от него не требуют, к счастью, иначе он бы вряд ли смог держаться долго, а кроме них этот конфликт никого не должен был коснуться. Напряжение перед генеральной репетицией нарастало в геометрической прогрессии, множась с каждой секундой все больше и больше, все таки, Флоран весьма опрометчиво думал, что окончательно "вылечился". Нет, ему все еще не все равно, несмотря на напускное безразличие и арктический холод, каким отливала сталь его спокойного нрава, вовсе не все равно. Лишь любовь, всеобъемлющая и прощающая все, сменилась жаром обжигающей раскаленным сплавом ненависти. К всеобщему счастью, долго зацикливаться на одном чувстве не давали невероятные объемы нагрузок, включающих в себя и отработку движений на сцене, и песен в их процессе, примерку костюмов и грим, который хоть и не слишком сильно их касался, ибо это не цельная постановка мюзикла, но являлся частью подготовительного процесса. Как же хорошо, что все обошлось одними только песнями, в противном случае, он бы скорее всего не стал в этом участвовать. Хотя, возможно, ностальгия и чужая настойчивость смогли бы заставить его изменить свое решение. Перед самым приездом к месту проведения концерта с целью репетиций, ему провели по нему экскурсию, дабы он не терял время, блуждая среди одинаковых на вид коридоров и, как бы невзначай, рассказали о размещении артистов по гримеркам. Либо же ответственный за это человек решил соответствовать традициям пятнадцатилетней давности и разместить его с ним, либо же это очень несмешная шутка. Флоран до последнего надеялся на второе. Ссылаясь на их хорошее общение сейчас и крепкую дружбу в прошлом, его провели и по гримёркам показать, что и где покоится, а Мот не нашелся с ответом, молча проглотив рвущуюся наружу ярость. Да, в прошлом, в этом все и дело. В том прошлом, где он готов был закрывать глаза на любой его проеб, ведь он любит, прощать любую колкость, ведь он ценит, глядеть влюблённо, не ожидая того же взамен. Теперь же терпеть подобное он не намерен, хотя внутри все еще щемит его задушенное чувство, жаждущее, чтобы он ответил взаимностью. Но Микеле не изменился. Да, непременно стал выглядеть старше, малость прибавил в весе, — годы безусловно берут свое, — вроде как даже обзавелся семьей, хотя более серьезным его это таки не сделало. Он остался прежним. Микеланджело Локонте, который со сцены зажигает толпы поклонниц одним искрометным взглядом, который все ещё является взрослым ребенком, искренне чувствующим и не скрывающим этого. Микеланджело Локонте, неумело балансирующий между откровенностью с публикой и своими границами, размытыми настолько, что, кажется, они давно потеряли для него значение, как потеряли свое значение жесты и слова. Микеланджело Локонте, что на сцене продолжает махать бедрами, будто в немом призыве, от которого еще сильнее хочется разбить ему лицо. Микеланджело Локонте, который вот-вот и выпустит долгожданный первый альбом, что обещан уже как двадцать пять лет. Микеле, что все еще глядит на него игриво, но больше не получает ответной реакции. Мике, что пытается вновь стать ближе, преодолеть широкую пропасть лет раздора, но не может. Их больше нет, да и, наверное, не было никогда. На ходу кидая опустевший бумажный стаканчик в урну, Флоран плечом толкает дверь в гримерку, оказавшуюся, на его счастье, гостеприимно пустой. До начала репетиции двадцать минут, вполне должно хватить для финальных приготовлений и сборов. Мягкий свет лампочек туалетного столика обволакивал теплом, собственное отражение перестало казаться бездушным, Мот почти не насилу улыбнулся, протягивая руку к разложенной им же до этого косметике, дабы подправить парочку потекших моментов и добавить финальные штрихи. Повезло, что в этот раз ему не придётся глядеть "томным взглядом подбитых глаз", как казалось от уж невыносимо излишних теней — сейчас вполне приемлем минимализм. Неспеша орудуя косметикой, как инструментом, тот почти не заметил ввалившегося в гримерку Локонте, что долгое время стоял в дверях, смеясь и горячо с кем-то перекрикиваясь. Мот опомнился лишь когда девушка кинула короткое “Oui”, после чего, смеясь, удалилась к себе, а Микеланджело, будучи образцом аккуратности и устойчивости, спиной налетел на Флорана, начиная смеяться еще сильнее, но, будто опасаясь, отойдя на безопасное от него расстояние. — Открывай глаза хоть иногда, — Раздражённо шипит Флоран, недовольно глядя в собственное отражение, всеми силами стараясь избежать проницательного хитрого прищура, а Локонте, кажется, его сопротивление лишь сильнее раззадорило. Ублюдок, решил, что ему действительно все можно, пора показать, что нет. Чувство самосохранения и такта у него отсутствовало с самого рождения, как казалось, прибавить ко всему этому бурлящий в крови адреналин — и вуаля! Протянув к нему ладонь, тот нежно касается щеки и, все еще посмеиваясь, старается стереть с нее черную линию от подводки, но, к сожалению, лишь сильнее размазывает. Флорану необходима пара секунд на то, чтобы собрать свое нутро воедино, будучи разрываемым в клочья между вновь всколыхнувшейся в сердце-предателе щемящей нежностью — невероятно нелепой и болезненной до задушенных криков, как удар ножом в спину, словно едкая, изощренная насмешка, — и трезвящим голосом разума, велевшим не поддаваться на провокации, ведь Микеле этого жаждал. Жаждал ощутить то, что получал от него всегда, но не получил сейчас, ведь победу одерживает шепчущая на ухо: "бей" ледяная обида, зреющая гнилым плодом в нем на протяжении последних восьми лет. И он бьет. Метит Микеле в живот и не ошибается, выбивая из него всю спесь и воздух, заставляя согнуться пополам и захрипеть, шепча ругательства или угрозы, жаль Флоран совсем его не слышит. Флоран встает из-за стола, ударяет тяжелой подошвой ботинка того в грудь, опрокидывая на пол, после чего наваливается сверху всем своим весом, кладя руки на уязвимо открытую шею, прямо на бегло дёргающийся кадык, не давая сделать и вздоха. Ему определенно нравится, как тот опасливо выставляет руки, упираясь ими ему в плечи, определенно нравится видеть страх в его глазах, и Флоран сжимает ладони, надеясь, что сильных следов не останется. Не хватало еще, чтобы фанаты или труппа что-то заподозрили. Спустя некоторое время он ослабляет хватку, налюбовавшись и осознав, что Локонте совсем перестал сопротивляться, — похоже, собираясь уже испустить дух, — после наклоняется ниже, к самому его уху, почти рыча: — Не смей вести себя так, словно я твоя собственность, Локонте, и не думай даже, что нас с тобой хотя бы что-то связывает. Я тебя ненавижу. За то, что мучал меня так долго и продолжаешь пытаться вернуть свою преданную собачку даже сейчас, когда стал мне совершенно безразличен. Ты жалок. Жалок, сломлен и больше не нужен, по крайней мере мне. — Последние слова тот буквально выплевывает, после чего поднимается на ноги, ощущая себя абсолютно опустошенным, влажной салфеткой из пачки на столе стирает след подводки со щеки, после чего уходит к труппе, оставляя Микеланджело лежать на полу. Ненависть затихла, словно исчерпала себя, тоска и меланхолия с радостью заняли ее место, но его ждала репетиция, таких гостей в голове неприемлющая. *** Дальнейшая цепь событий ощущалась смутно, словно он блуждал в непроглядном тумане. Так было всегда, Флоран чувствовал, что у других участников концерта в голове происходит примерно то же самое. Атмосфера их музыки действительно особенная, пьянящая и утягивающая в себя подобно болоту, хотелось провалиться в образ Сальери целиком и больше никогда не выплывать, хотелось больше не чувствовать диссонанс разномастных ощущений, сражающихся в голове за главенство в ней. Хотелось тишины. Блаженной, абсолютной и такой недоступной сейчас. На сцене мысли постепенно затихали, менялись на сугубо рабочие, а работа никогда не задевала его за живое. Да, безусловно, это его творчество и Флоран живет им, не может даже представить, что в дальнейшем сменит род деятельности, приняв на себя участь офисного планктона, ведь ему определённо нравилось данное чувство, оно никогда не приносило боли. Чувство окрыленности и всеобщей любви, когда выходишь на сцену, поддержки и понимания, чувство того, что ты действительно нужен. Только его любви не хватало, но, как казалось Флорану, он нашел ей достойную замену и неплохо справлялся. Ключевое слово казалось, ведь каждая встреча заставляла осадок чувств, пережженых в пепел, подняться. С Микеланджело после их "дружеской беседы" в гримерке они почти не пересекались. Да, бывало сталкивались на сцене, словно невзначай и Локонте тут же, опустив взгляд, стремился ретироваться, как будто действительно понял, что утраченного не вернёшь назад, — а возможно, просто не хотел получать очередную трёпку в присутствии всех участников рабочего процесса. При этом, стоило им хотя бы не надолго остаться наедине, почти что тет-а-тет, тот поднимал свои невыносимые глаза, полные несвойственной ему никогда тоски, прикусывал губу и молчал, будто силясь собраться с мыслями и извиниться, но нет. Сверкал взглядом, разворачивался и уходил. Для большей демонстративности ему не хватало только горделиво фыркнуть и закинуть голову к верху для того, чтобы выразить свое безразличие. Возможно, Мот ошибался. Микеле правда изменился, просто за общим фасадом его образа было тяжело рассмотреть разгромленное в хлам нутро. Теперь же, глядя на него не сквозь призму его старых ошибок и ненависти, Флоран действительно видел другого человека. Да, тот же взрослый ребенок, часто совершающий нелепые поступки из-за своей манеры не думать больше пары секунд, а манеры и повадки непременно пускали много пыли в глаза, но за этой завесой был решительно несчастный человек. Микеланджело наигрался в самостоятельность еще в далёком четырнадцатом году и желал стабильности, — видимо осознав, что если останется жить наедине с самим собой то долго не протянет от совершенного неумения держать все нужное в голове, — но с уходом Флорана остался обречённым на ее отсутствие. К собственному счастью, Мот от этого осознания не чувствовал ни капли угрызений совести, ведь всегда предлагал остаться, научить, помочь, но получал отказы на грани скандалов, ведь уличение в некомпетентности и инфантильности крайне сильно ранили его, Микеле, хрупкое эго. Теперь же он вправду нуждался в опоре, в том самом спасательном круге, опираясь о который он выкарабкается и встанет на ноги и даже не пытался это скрывать. Строя семью Локонте, видимо, надеялся, что это дас ему сил двигаться дальше, станет тем самым стимулом, — на время это действительно помогло, раз Микеле решился завершить отложенные еще в бородатые года дела, — но тем не менее взглядом побитой собаки одаривал Мота сейчас именно он. Флоран непременно ощущал жалость к нему в силу своей чувствительности, и он бы, возможно, даже сам предложил помощь, если бы не обстоятельства. Обстоятельства, в которых жертвой и врагом всегда оставался он, в которых Микеле сам от него отрёкся. Если тот, наконец, разберется со своими тараканами в голове, включая ярую гомофобию и гордость, из-за которой он из раза в раз прикусывал язык, Фло поможет. Ему стоит просто попросить об этом прямо, словами. Если бы ему в тот момент сказали, что Микеле действительно на подобное способен, Мот бы просто рассмеялся этому человеку в лицо. *** Солнце мерно опускалось за крыши домов, сгорая смущением, красным пятном отливая на небо. Обжигая взглядом, оно одаривало последним крохами тепла снующих по улочкам парижан, а Флоран умиротворенно наблюдал за этим в раму распахнутого окна гримерки, скуривая, кажется, уже третью сигарету за раз. Спокойствие накатывало редкими слабыми волнами, будто во время штиля, но все равно пьянило. Дверь решительно стукается о противоположную стенку, после чего, в извинении, тихо прикрывается и защелкивается на замок вошедшим в гримёрку человеком. Кажется, будто во всем здании самыми поздними его гостями остались они и, разве что, охранники на ночной смене. Остаться наедине с Локоное перестало казаться Танталовой мукой, Мот со смирением принял свою участь, прохладно игнорируя сверлящий взгляд в спину, от которого по ней пробежали мурашки. Микеланджело пытался собрать себя воедино, подобно французу с утра, Флоран чувствовал его смятение и нерешительность. Страх вновь получить грубый отказ и расколоть ненароком их пропасть ещё на несколько метров. От нервов его руки дрожали. Совершенно не свойственно уверенному в себе итальянцу дрожали, настолько, что все валилось, а на то, чтобы снять и сложить сценическую одежду, в которой он репетировал, пришлось затратить вдвое больше времени чем обычно. Забавно. Пламя, дожёвывая сигарету до фильтра, больно кусает Фло за руку, отчего тот тихо выругивается и отбрасывает бычок к пепельнице, затушив разбушевавшуюся стихию. В это же время за спиной нерешительным контуром вырастает чужая тень — Локонте явно хотел прикоснуться к нему, но не мог, страх сильнее, а он, верно, трус. Мот не разворачивается, в той же позе, сложив предплечья на оконной раме, глядит вниз, ожидая, когда же произойдёт апогей напряжения меж ними, и пол проломится. — Фло. Выходит уж слишком неуверенно и жалко, вышеупомянутый кое-как держит себя в руках, чтобы не развернутся тот час. Микеле должен сделать это сам, иначе какой смысл остаётся от утренней "воспитательной беседы"? Холодная от нервов, — от них же чуть влажная — ладонь ложится на плечо, совсем мягко, почти не сжимая, будто Локонте не ощущает его реальным и пытается доказать самому себе, что разговаривает с живым человеком, а не своей галлюцинацией. Флоран не реагирует никак, хотя сердце в груди глупо трепещет, разгоняясь до бешенного темпа, аж голова идет кругом. — Флоран... Выходит еще отчаяннее, и хоть Мот всеми силами старается не вестись на чужие манипуляции, — если крик о помощи ею являлся. Искренность, редкая и метко бьющая, всегда его подкупала. Приподнявшись, все так и не поворачиваясь к собеседнику лицом, француз будто невзначай прижимается спиной ближе к руке, теперь отчетливо ощущая ее приятную тяжесть. Он точно сумасшедший, невозможно заводится с пол оборота от одного только трепетного касания. — Я тебя слушаю. Рука на плече сжимается, тут же, будто опомнившись, начинает почти целомудренно гладить. Нервничает, видать, слишком сильно. — Если продолжишь в таком духе, вряд ли у нас получится конструктивный диалог, Локонте. — Снова вмажешь мне? Я готов. Всю репетицию только этого и добивался. Красноречивым ответом послужила угрожающе нависнувшая над своим же плечом ладонь Флорана, широкая и, отчего-то, уверенная. В одно движение скинув с себя чужую руку, сигарета оказалась затушена и покоилась в пепельнице, а сам Мот с деланным видом удалялся в сторону выхода, по пути прихватывая сумку со своими вещами, вновь оставляя Микеле за своей спиной. Тот же не сделал к нему ни шага, остолбенев, взглядом тот час грозя прожечь дыру в полу и в нее же кануть. Все же Микеле тот же трус, что и раньше, не стоило строить на него надежд вовсе. *** Задремавший Париж провожал его на заслуженный отдых. На машине дорога пролегала мягко и без лишних нервов, хотя Флоран беспокоился об обратном. Текучка посторонних автомобилей не зашкаливала, создавая масштабные по размаху пробки, а плавно двигалась во всех возможных направлениях, потому по пути в отель проблем не возникло. Ощущая себя наглядным примером невозмутимости и спокойствия, Мот вдохновенно вглядывался в открывающиеся пейзажи родного ему раньше города, с которым его связывало прошлое. Прошлое отпустило, а пленительные красоты Французской столицы — нет, да и пусть, Флоран был готов вновь поддаться его обманчивой обаятельности. Обманчивой и изматывающей, отчего прибытие в номер закончилось на том, что Мот во всепоглощающей грузной усталости провалился в беспамятство, начиная сладко посапывать, только опустив голову на подушку. Повезло, что хватило сил переодеться и умыть лицо. Сны ему снились нередко, но они обострялись к волнительным или нервным моментам, это легко объяснялось возбужденным чувствами мозгом, поглощенным в работу даже во время его отдыха. Сегодня же в голове стояла тишина и мрак, а он сам ощутил себя, будто под толщей воды. Ощущение напоминало прыжок в глубокий бассейн с вышки: сначала ты рассекаешь ногами ставшую сталью воду, после тебя обволакивает колючая прохлада, ты ощущаешь недостаток кислорода, так как от волнения он вышел через нос и рот как только ты оказался с головой под водой, а может и раньше. И кровь также набатом стучит в ушах, и сердце рьяно колотится от адреналина в ребрах, мечется, не в силах найти места, а вынырнуть не получается. Лишь стук, периодический, спасительный, помогает держаться в сознании. Это точно не кровь в ушах, это точно не проекция мозга, надо встать. Распахнув глаза, как вынырнув, Флоран кладет руку на грудь, блаженно ощущая быстрый стук. Дышит, живет, не под водой — здесь, в реальности. Причесав взмокшие пряди ладонью назад, отчетливо слышит стук не кровяного насоса — в дверь. В недоумении поднявшись, Флоран жалеет, что нет глазка в дверях отеля, дабы наперед определить человека и прикинуть цели его ночного к нему визита. Щёлкнув и провернув замок чуть отходит от двери для ее маневра. Его он точно не ожидал застать здесь, но, видать, не одному Флорану этой ночью не спалось. — Прости меня, Флоран. — Почти шепчет, не поднимая глаз, будто стыдясь своего вида со стороны. В воздухе витает отчетливый запах алкоголя, а тот, неустойчиво покачиваясь, лишь подтверждает теорию его нетрезвости. Это ожидаемо, ему бы не хватило сил в ином случае. Мот хочет вмешаться, но Микеле не дает, напористо начиная вновь: — Прошу... Я не могу больше жить так, — ладони Локонте вновь дрожат, как у него когда-то, хотя весь он выглядит подобно оголенному нерву, — Я знаю, чувство, бывшее между нами раньше давно убито, и... Никогда не тешил надежд на наше светлое будущее, это ведь слишком банально... — Тот тянется к нему, но оступается — ему ведь нельзя, даже затуманенный хмелем мозг прекрасно помнит чувство ладони на шее, перекрывшей воздух, — я не предлагаю начать сначала и сделать вид, будто я не мудак, я п-прошу дать шанс стать твоим... другом. В этот момент он впервые посмотрел глаза в глаза, стоически держась под натиском ледяного карего айсберга, будто считая, что слов от лицемера не хватит. Он извинялся глазами, настолько виновато и сочувственно они выглядели. Настолько убито и хреново выглядел он весь. Беспокойные ночи всегда терзали Микеле особенно сильно, ложась тенями под глаза, морщинами вокруг, дурными мыслями в голову. В начале «Моцарта», в те самые четыре месяца деления квартирки Мота на двоих, Флоран, будучи совой, зачастую, выходя из своей комнаты покурить, заставал и его бодрствующим, тревожно бдящим в стену. На расспросы он не отвечал, обыкновенно отшучиваясь, но все же за очередной попойкой в баре после удачной премьеры проронил пару слов об этом. В носу, видимо, защипало. Микеланджело отвел взгляд, развернулся в сторону, собираясь оставить Флорану время на самостоятельные раздумья, либо же трусливо скрывая минующие лицо капли, рассекающие воздух, глухо стучащие об пол, не подозревая, что тот для себя все уже абсолютно точно решил. Сделав шаг вперёд, Флоран чувствует пальцами мягкую ладонь, ловит ее, сжимая крепко, осознанно тянет ее на себя. Чувствует лоб, упёршийся в плечо, непривычную тяжесть и влагу на ткани домашней футболки. — Я ждал. *** Скользя по гладкому от облаков небосклону, луна резвится, бросая кокетливые взгляды лучами в приоткрытое окно, освещая мрак помещения вкупе с уличными фонарями. Флоран всегда отдавал предпочтение именно ночи, ее нерасторопной безопасности и стоическому спокойствию, которому хотелось учиться. Все же, утро пугало и раздражало суетливой навязчивостью, такой шумной и всевездесущей, что спрятаться было совершенно негде. Ночь же наоборот словно кутала под тень своих широких, усеянных звездами-пятнами крыльев, убаюкивала или дарила умиротворение, будучи благосклонной и к продуктивному десятку обитателей планеты. Именно ночью француза посещало вдохновение и раскованность, что так важна в любом тексе. Накопившиеся за день эмоции легко складывались в рифмы, выливались отдельными нотами, мелодиями, цельными композициями. И сейчас ночь вновь преподносит подарок, но не только ему — им. Флоран не знал, как они смогли наощупь пересечь весь номер и уместится на тесной одноместной кровати, не помнил, когда успел насквозь прописаться его слезами, впитать запах, когда в ушах встал навязчивым воспоминанием его голос, сбивчиво шепчущий извинения, переходящий от избытка эмоций на родной итальянский. Он точно не знал, что заставило его согласиться на это — безрассудие ли, обличенное людьми в поганое слово из шести букв или искренняя мольба о помощи. Но он точно знал и чувствовал непослушные волосы под своей ладонью, зарывался в них пальцами, пропуская белокурые высветленные пряди сквозь них, упиваясь желанным давно ощущением. Чувствовал прильнувшего крепко к боку обладателя этих волос, уместившего удобно голову в районе его груди, что, кажется, и сам наслаждался необходимой лаской, хоть изредка срывался на всхлипы, не в силах успокоить сдерживаемый так долго поток эмоций, после чего сжимал его лишь крепче, боясь, что бросит, оставит, уйдет, оставив лишь шлейф былой нежности витать в воздухе. Не оставит, Флоран не Локонте, чтобы так поступить. На Микеле алкоголь складывался подвешенным языком и откровенностью, просто семантика этого слова в его отношении принимала немного другой оттенок. Он никогда не боялся своего самовыражения, легко заводился и не скрывал этого, мог полезть в драку, если его задевали словами. Никогда не боялся говорить о чем-либо прямо, открыто и громко цитировал всем и каждому свое мнение, но то лишь одна его сторона, одна сторона монеты — сценарная, та, что открыта публике. Чего он действительно боялся — быть уличенным в собственной беспомощности, предложение помощи и сочувствие как-то особенно сильно и изощрённо задевали его хрупкое эго, опуская гордость. Сейчас же внутри него будто прорвало, наконец, не без содействия, широкую дамбу, ведь совершенно не стесняясь, пусть и на поводу у эмоций, тот зарывался носом в складки чужой футболки, притирался к теплым бокам француза лбом и щеками, глядел так раскованно, виновато и... влюблённо? Он почти никогда не смотрел на него так. Усталость, наваливаясь сверху тяжелым пуховым одеялом, постепенно подминала сознание под себя, заставляя совсем разомлеть и впасть в дрему. Первым сдался Микеле, напоследок закинув на Флорана к ряду еще и собственную ногу, видать, чтобы точно не убежал, а Мот еще некоторое время неторопливо любовался своим невозможным итальянцем вблизи, стараясь запомнить изменившиеся черты наизусть, как делал много раз до этого, поглаживая и трогая везде, где хотелось, но в рамках приличия, естественно. У него есть чувство стыда и такта, все же. Спокойный сон забрал в своё царство и его, оставляя в голове лишь одну навязчивую мысль: «Я не хочу, чтобы эта ночь кончалась.» Но у ночи всегда свои планы, непонятные никому в этом мире кроме нее. Проснувшись от непривычной легкости в груди, — Микеле поднялся и удалился к окну, — Флоран нервно оглянулся, мысленно молясь всем известным ему богам, чтобы события прошедшей ночи не оказались очередным плодом его воображения, раздраконенного мозга или чего-то в этом духе. К счастью, устало сгорбленная фигура Локонте нашлась очень быстро. Теребя в руках явно его сигарету — собственных Микеле иметь никогда не имел привычки, — тот редко затягивался, глядя излишне обречённо и тускло. Сверившись с временем, осознав, что времени до утренних сборов всей труппы еще много, Мот облегчённо выдохнул. Флоран неспешно поднимается с постели, молча подходит, пристраиваясь рядом с Локонте, ведь окно широкое, после чего в одно движение забирает зажатую в чужих губах сигарету, делая глубокую затяжку, ловя на себе недовольный взгляд. — Делаешь вид, будто от одной сигареты обеднеешь. — Берегу твой голос перед выступлением, хочешь, чтобы вновь как в Китае случилось? — Не смей даже заикаться о том, чего не знаешь, Флоран. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — Огрызнулся итальянец, отбирая сигарету из пальцев несопротивляющегося Мота. Похоже, его задело. — Так объясни мне, почему ты, будучи главной ролью, даже если и дублёром, беспросветно пил по ночам? — Голос спросонья совсем обделен даже намеком на эмоции, неудивительно, француз истощен морально настолько, что хотелось выть. Видимо, это тоже задело Локонте — Потому что ты случился, мудак, доволен? — Выпаливает тот, под конец переходя на шипящий шепот, хмуря брови, — Не тебя одного, открою секрет, касается наш... конфликт. — Ты всегда мог мне написать, я тебя не блокировал, ты первым сделал это, Микеле, оттолкнул меня. — Тебе не хватило моего унижения вчера, да? Хочешь ещё помучить, поиздеваться, верно? Ты мне мстишь что ли, я понять не могу?! — В ярости стряхнув пепел с сигареты вместе с ней вниз, Микеланджело всплеснул руками, обращая внимание на Мота, вновь глядя в глаза. Ответом служит рука на его щеке, притягивающая лицо ближе, служат накрывшие его губы чужие, Флорана, сминающие их и мажущие дальше вдоль линии челюсти, обвивающиеся вокруг Локонте уверенные руки. И тот поддаётся им, прижимаясь так же крепко, как ночью, только теперь трезвым. — Я люблю, не мщу. — Флоран, не смей говорить это всерьез... — И ты тоже любишь, непременно. — Нет, Фло... Это все ведь в прошлом, мы уже не в том возрасте, не в той компетенции, понимаешь? Я женат, ты тоже, у меня дочь, у тебя двое сыновей. — Когда тебе вообще было дело до возраста и компетенций? Ты врешь сам себе, снова, из-за страха. Репутацию гетеросексуала ты давно потерял, как и примера нравственности. Микеле от этой фразы ежится, как от холода, после чего утыкается носом в флоранову шею, — либо поддаваясь соблазну, либо вновь струсливо скрывая свои желания, — касается нежной кожи губами будто невзначай, выдыхая: — Я тебя сейчас ударю. — Попробуй, Мике. *** Последние приготовления к грядущему концерту проходили в жуткой спешке, но оттого не утратили своего будоражащего шарма, лишь приуспев в этом. Носящиеся из стороны в сторону люди, перезвон голосов и запахов, цветов, резкая смена обстановки учитывая то, что здание знакомо ему всего пару дней, давно перестали напрягать Флорана хотя бы на толику, но для (само)уверенного Микеле, кажется, выступление сегодня станет исключением. Да, после того разговора у окна он сбежал почти что сразу, только-только опомнившись и протрезвев после очередного поцелуя, в действительности едва удержавшись от удара по лицу француза. Кажется, он и не хотел его бить вовсе, просто бушующие внутри, распирающие ребра в стороны чувства грозились сломать слабые кости, отчего надо было срочно выпустить пар, а поцелуи, к сожалению, лишь раззадорили их. Микеле сейчас казался крайне потерянным: отвечал через раз, глупо хлопая подведёнными черным и золотым глазами, часто переспрашивал и зависал, глядя непременно куда угодно, только не в флорановы глаза, избегая их, как каторги. Флорану это даже нравилось, было приятно думать, ощущать его мнительность и страх. В груди теплилось блаженное чувство отомщения и злорадства, хотелось, чтобы Микеле в полной мере ощутил все то, что происходило с Флораном во время его, Локонте, «игры». В наушнике гудит название номера, и его исполнителя, сидящего прямо напротив, просят пройти к сцене. Тот же, подскочив, нелепо путается в ногах, чуть ли не падая, но все же удерживает равновесие, успев рукой развязать остатки от узлов платка на левом запястье. Не глядя в глаза, тот передает его Флорану, на пару секунд зацепившись своими холодными пальцами за чужие, теплые, как у него когда-то. Когда он не волновался, вероятно. Со грохотающим вдоль сцены и зала зувком первых аккордов Флоран скользит к закулисью, вновь имея шанс наблюдать за ним, видеть и слышать вживую спустя долгое время. Голое запястье, не прикрытое более ничем, режет глаза, собственную правую руку опоясывает цветастая ткань, чуть выглядывающая из-под пышной манжеты. В груди расходится жгучий болезненный жар, как от клейма. Что это было? Знак благодарности, доверия или предложение? Если последнее, то он, вероятно, предлагал начать сначала. Этого Моту хотелось меньше всего, он не позволит ему вновь сломать все, что он построил, а после уйти и оставить. Если Микеле не хочет этого понимать, то и помощи он, в действительности, не достоин, но пока идет концерт, можно позволить его маленькой игре продолжится. В свой первый выход с «Ле бьяном», от обилия движений — хоть его на сцене не душили и толкали от одного танцора к другому, — Флоран не замечал на своей руке чего-то постороннего, а на поклоне совершенно раскованно и открыто светил платком уже осознанно. Во второй, с «Убийственной симфонией», того подразумевала постановка. Оставался последний рывок и последняя целая стена внутри, оставался «Вивр» и можно будет оставить все это, пока Мот вновь не потонул в пучине иррациональных чувств. Вот только именно он вызвал большую часть его опасений. А еще опасения вызывает нежность руки Локонте, с которой он напоследок перед выходом сплел их пальцы. Это определённо было слишком, даже для него. Флоран стоит на сцене крепко, лак и дерево под ногами ощущаются им отчётливо, но ему кажется, будто вот-вот — и он провалится вниз, в ад, в бездну, чистилище, куда угодно. Ваты в ногах становится больше, когда Микеле начинает петь, а собственное тело двигается, поддаваясь музыке, пленящему мотиву и голосу «Моцарта», двигается уверенно и верно. И он подхватывает, хотя забывает, как и где нужно дышать, на теплый взгляд отвечает тем же, но быстро отводит, боясь, что заискрятся они оба, нервно обводит глазами зал, стараясь казаться уверенней. В этот момент Локонте решает сократить расстояние. — On se reverra. — Чужая ладонь решительно тянет за волосы на затылке, почти соприкасая этим рывком их лбы, а вторая рука крепко цепляется за плечо. Вновь он глядит невыносимо, умоляюще, так, как может только Микеле. Вновь Флоран, кажется, готов ему поддаться. — On se reverra... Трепет момента обрывается так же скоро, как начинается, Локонте вновь обращает все внимание залу, видимо, только-только осознав, что натворил. Флоран решается брать с него пример, остаток песни утопая в восхищенных взглядах, лицах, вспышках камер, свете софитов, стараясь не дать себе воли вновь вернуть взгляд к невозможному итальянцу. Поклоны продят легче, Микеле теряется в толпе музыкантов, а Флоран, как и планировал, спустя пару минут исчезает со сцены, ретируясь вглубь гримёрки, дабы восстановить моральное равновесие внутри себя. Нашарив рукой в своей сумке прохладную бутылку воды, почти не ощущая насыщения, тот опустошает ее в два присеста, задыхаясь после, но чувствуя себя лучше. Рубашка неприятно прилипала к телу, а его в это время сковывало тягучей усталостью, вот только в мозгу бушевал адреналин, лишь он не давал воли отрубиться прямо здесь, хотя очень хотелось. Полчаса передышки и сверления стены взглядом вернули относительную трезвость рассудку и власть над самим собой, лишь поэтому начать раздеваться Мот соизволил только сейчас. Тот медленно вытягивал из петель одну пуговицу за другой, словно в действительности боясь повредить сценарный реквизит, а не ожидая кого-то. Кого-то, кто слишком долго плелся вдоль длинных коридоров и мялся у двери, кого-то, кто вскоре непременно зашёл и запер дверь на защёлку. Этот кто-то горячо дышит в плечо, отчаянно руками хватаясь за Флорана, как за спасательный круг, целует в шею, опасливо поглядывая все время тому в глаза, боясь увидеть в них отвращение, но Мот отворачивается, как отрезая, не дает увидеть больше ничего. — Тебе не кажется, что мы торопимся? Вчерашней ночью ты, если не забыл, предлагал мне дружбу, — Едкие слова, противоречащие его же недавним действиям оседают внутри Мота приятным напряжением. В эту игру можно играть вдвоем. Микеле напрягся, хоть и не отстранился, лишь сильнее прижимая родное тело, преданное им же бесчисленное количество раз. Обычно, именно он был тем, кто обламывал, жег мосты и рвал страницы, неприятно было оказаться на месте Флорана вновь, хоть Локонте и понимал, что это заслуженно. — Я не знаю, когда мы увидимся вновь и увидимся ли вообще, — На одном дыхании выпалил итальянец, отчаянно утыкаясь лбом Флорану между лопаток, решаясь на дальнейшие откровения, — я так хочу вновь почувствовать тебя... Знал бы Флоран эти слова парой лет ранее, возможно, все сложилось бы иначе. Будь Микеле искренним хоть раз, все точно сложилось бы иначе. Пространства для маневра оказывается достаточно. Развернувшись, Мот сокращает нелепое расстояние между ними, слизывая остатки смыслов, недосказанностей и лжи с губ напротив. Железо играет на языке, а в груди скребут кошки. Мот скользит дальше, медленно, ожидая разрешения — обхватившие поперек лопаток руки служат прекрасным его проявлением. Больная поясница дает Микеле вспомнить о том, что ему далеко не тридцать пять при столкновением с жёстким матрасом дивана. Повезло, что долго находится в трезвом рассудке не дают растерзанные им же губы Флорана, что опускаются ниже, широко махнув вниз по шее к ключицам, к солнечному сплетению, к змеиным клубкам спутанных цепочек подвесок, к бьющемуся в клетке сердцу. Мот мечется, стараясь за раз впитать и пропустить через себя непомерно много, ему ведь впервые развязали руки. Хочется всего, хочется сразу, этот человек всегда вызывал в нем слишком странную комбинацию эмоций. Это было бы грубо обозначить страстью, это совсем не тянет на целомудренную нежность. Это желание раствориться в человеке, понимая, что он не принадлежит тебе ни на долю процента, а ты, кажется, отдал ему все, что мог. «Шансов нет» Говорил он, завершая этим их редкие посиделки у Флорана еще во времена Моцартов. «Шансов нет» цедил тот сквозь зубы в разгаре очередной ссоры. Шансов нет, шептал себе под нос Флоран, легонько кусая Микеле у основания шеи, тут же зализывая, ощущая чужое напряжение и скорое намерение его снять. — Не здесь, Локонте, точно не здесь. Не стоит забывать о том, что они заняты, а лишние слухи больше не приносят ни толики пользы. Сгребая все ещё подвластного эйфории итальянца в охапку, с ледяным спокойствием натягивая рубашку ему на плечи, стоически застёгивая ее, Флоран мысленно считал секунды, на которые стоило задержать дыхание, дабы угомонить бешенный ритм сердца. Столь же стоически он ведет себя в такси, чувствуя чужую наглую ладонь на своем бедре и прищур глаз, видимо, достаточно опьяненный вседозволенностью, чтобы раздевать его взглядом прямо там. Не отвечает, этим непреднамеренно провоцируя и распаляя итальянца сильнее, позволяя ему посягать на большее, после специально оставив водителю за неудобство большие чаевые. Молча терпит, изредка срываясь на мягкий шепот, он успокаивает нетерпеливого Микеле, пока они спешно движутся вдоль витиеватых коридоров отеля, путаясь в этажах и дверях. Вот только терпения лимит становится исчерпан, стоило Микеле вжать Флорана в стену его номера, а после оставить на шее ярко-красное пятно, усмехаясь впоследствии. Не подавая вида, француз слепо идет вслед за Локонте, уверено тянущего его к кровати, постепенно расслабляя свой ремень. Микеле, заметив это, расслабляется и сам, что опрометчиво, ведь спустя пару мгновений он же оказывается вжатым лицом в матрас с заломанными за спину руками, опоясанными крепким кожаным ремнём следом. Его, Микеле, спина, кажется, домой в целости точно не вернётся. — Думал, что я вновь позволю вести тебе, а? — Насмешливо тянет Фло, нависая сверху над чужой головой, прихватив ладонью белокурые пряди, поднимая ее выше, чтобы ему посмотрели в глаза. — Предполагал, что тебе как обычно не хватит смелости меня уломать, — Отшучивается нервно тот, ерзая, будто надеясь, что все это затянувшаяся шутка. Огладившие напрягшиеся ягодицы руки так, очевидно, не думали. — Естественно, ведь уламывать всегда было твоим коньком. — Задушенно, с рыком шепчет Флоран тому на ухо, после чего больно кусает за плечо, заставляя шикнуть и свести лопатки вместе. «Именно поэтому между нами никогда не было любви, Микеле, я, безусловно, одержим тобой, а тебя это попросту забавляет, интересно знать предел того, на что я готов пойти.» *** Локонте чувствовал этот недобрый запал, чувствовал еще тогда, в машине, когда в своей манере по-собственнечески заигрывал. Даже учитывая свою любвеобильность, Флоран всегда был кем-то особенным: тем, кого он столько раз предавал, ранил ножами в спину, метил ударами под дых и меж ребер. Тем, кто вручил ему свое сердце и тем, кому он его разбил. Тем, к кому всегда возвращался и тем, кто возвращался. Неважно сколько не виделись, не важно, сколько лет прошло, важно одно — он не причинит вреда, он не держит зла. Теперь же, когда сильные смуглые руки безжалостно царапали, щипали, сжимали особенно мягкие части тела, а губы уже не хотели дарить тепло — лишь кусаться, будто желая высосать из Микеле всю кровь или же просто пустить ее себе на потеху, — для искупления его же вины, для торжества справедливости, ради мести, —Микеле только и может, что слабо сопротивляться. Дергается, шипит, извивается ужом, стараясь между грубыми, с привкусом слез, металла и отчаяния поцелуями, терзающими губы, язык и щеки взывать к остаткам здравого смысла в определённо пустившем все на самотек разуме, хотя сам плавится, слишком низко, неправильно, непозволительно наслаждаясь происходящим. Слишком по-мазохостки, слишком в духе Фло, никак не его. Уже сам не понимает, как поддается назад, когда руки вновь скользят выше по его груди, как резко двигается обратно к изголовью, дабы белые полосы царапин принесли новую порцию отрезвляющей, но взамен пленящей, кружащей голову боли, как совсем перестает сопротивляться, полностью отдавая себя во власть этим бесконечно израненным рукам, этому глубоко пронзенному им человеку. Сегодня они, определённо, обязаны поменяться ролями. Руки предательски медленно плывут ниже, заползают под бесконечные звенящие ремни, под края джинс, под резинку боксёров, касаются прохладой разгоряченной кожи, на что Локонте не держит в себе тихого, но отчетливого скулежа. Уже и расстегнутая рубашка болтается у кистей рук, после чего Мот оприходует ее, как дополнительное средство для ограничения движений итальянца, обворачивая вокруг запястий, затягивая очередным узлом. Звенит бляшка: первая, вторая — и Микеле забывает, как дышать, задерживает кислород в лёгких не в силах выпустить. Его пальцы, стянув жесткую ткань ниже, а после вовсе стащив с Локонте, решив, что ему это действительно не нужно, умиротворенно переминали ягодицы, недвусмысленно проскальзывая между, оглаживая сквозь ткань единственной преграды, и Микеле готов поклясться, что впервые о чем-то сознательно молил. — Фло... Фло, прошу... *** Микеле совсем не мог вспомнить себя во время, до или после их связи, наверное потому, что это было в основном когда он пил. Пил и пьет он вообще регулярно, даже сейчас, как болезненно верно подметил его Фло, когда он выступает и должен, сволочь, свой голос беречь. И его он тоже должен был беречь, да есть ли толк в размышлениях о том, что развалилось прямо в твоих руках? Микеле редко церемонился с Фло, редко оставался после секса рядом, растягивая ночь в мягких объятиях Мота, у них никогда не было ленивой, нежной утренней любви, в которой Фло так нуждался, даже когда они жили вместе. Потому что и любви, наверное, не было, ведь страсть таким вряд ли можно назвать. Микеле никогда не тепел лишних ласк в постели, потому Флоран привык растягивать себя самостоятельно, научился получать удовольствие от одного факта — Локонте нравится. Научился понимать его совсем без слов, потому что на них не был способен никто из них, наверное, поэтому они продержались вместе ничтожно мало. Наверное поэтому, стоило Микеле заснуть в его объятиях однажды и не пропасть без следа с утра, Флоран вновь сдался, сдался и сотню раз пожалел об этом, но также нашел один огромный повод пометить этот день в календаре и отмечать, как праздник. *** Смазка пугает специфическим запахом и текстурой, особенно когда ее скользкий холод перестает дразняще ласкать сфинктер снаружи, а решительно двигается вовнутрь. Все же, он еще никому не позволял подобного, вероятно, это исключительный случай, исключительная вспышка доверия. Наполненность, даже выраженная в одном горячем пальце, вольно двигающемся вперёд-назад, ощущается весьма странно, настолько, что Микеле даже всхлипывает пару раз, получая в утешение мягкие, контрастирующие с недавними грызущими прикосновениями, поцелуи в шею, дрожащие плечи, поглаживания по голове, так убедительно просящие ее оставаться лежать на подушке, как и грудь, после проталкивая палец все дальше, прощупывая им тугие стенки. Стоит ему двинуться чуть под другим углом, как Локнте будто прошивает током. Из глаз, кажется, вот-вот и посыпятся искры, а с губ срывается нетерпеливый полустон-полукрик. Флорану подобное явно нравится, удовлетворение слышно по сбившемуся еще сильнее дыханию, ставшему более хриплым, предвкушающим, но достигнуть ему разрядки так просто он не даст. Он и так проявил достаточное милосердие, решив подготовить его, и Локонте понимал это, впервые не прося ничего более, наслаждаясь тем удовольствием, что приносило малейшее прикосновение к чувствительной точке внутри. Тем временем количество пальцев множилось в зависимости от растяжки мышцы, которая все равно зачастую упрямо сокращалась, не давая протолкнуться. Потому приходилось напрашиваться на ласки, на которые Флоран никогда не посмел бы быть скупым, а после толкаться бедрами назад. Тянущая боль перекрывалась нескончаемым потоком странного, извращенного удовольствия от происходящего, трактовать которое для себя каждый волен по своему. Микеле просто нравился тот контраст, соотношение наслаждения и боли, дарованное порционно Флораном ему. Нравилось быть послушным, а взамен получать поощрение, ласку и мягкие поцелуи, нравилась идея наказания, что одновременно пугала и привлекала. Но он прекрасно понимал — Флоран никогда не принесет ему сильной боли, в особенности намеренно. Понимал это даже тогда, когда трое пальцев покинули его сокращающееся нутро, а вместо них в ложбинку меж ягодиц уткнулась крупная головка хорошо смазанного члена, даже тогда, когда она, протолкнувшись внутрь, наполнила его новой порцией сжигающего изнутри, всепоглощающего тепла. Тело совершенно не слушалось — ноги подкашивались, грозясь без поддержки крепких рук Мота разъехаться в стороны, а с уст, сколько не утыкайся носом в подушки, срывались предательские стоны и сбивчивая итальянская речь. «Быстрее, жестче, резче, Флоран!» «Флоран...» Нельзя описать, невозможно подобрать слов для описания всего, что испытываешь, когда отдаешься любимому человеку или, как минимум, человеку, что искренне любит тебя. Тому кто уверен в том, что твое тело — храм, а душа неприкосновенна, настолько, что с разрешения касаться ее можно редко, нежно, кончиками пальцев. Нельзя описать, насколько ему было хорошо, насколько он упивался этим чувством, тонул в нём не желая спасаться и выныривать. Он желал умереть от этих рук, в этих руках, раствориться и перестать существовать, но вместо этого тянулся к торсу Флорана, ловя прикосновения обветренных губ, терся щекой о его щеку, вжимаясь ягодицами в его бедра до громкого шлепка, до искр перед глазами, до сведенных судорогой ног и поджимающихся пальцев. — Фло... Фло! Шепчет, хнычет, позорно закончив первым, пока не ощущает за своей спиной финального рыка, пока его хватают руками под подмышки, не прижимают впритык, не засаживают глубже, изливаясь внутрь, заполняя теплом и собой, после вновь становясь тем самым Флораном, которого он всегда знал и помнил. Тем, кто развяжет узлы, сковывающие руки, стянет остатки одежды, подберет с пола фенечки, сложил все аккуратной стопочкой, чтобы не пришлось завтра ходить с заломами на ткани. Тем, кто мягко разотрет лишенные платков совсем запястья, каждого коснётся чуть колючим от бороды поцелуем, кто позволит уткнуться себе в шею и заплакать вновь: от чувств, от вины, от благодарности. — Спасибо... «За заботу, доброту, понимание и любовь. За то, что не оставил после, за помощь в ванной, за то, что терпишь на своей коже соль слез, за то, что в ответ не бьешь в спину, хотя имеешь столько причин.» Он вновь лежит на его груди, мерно вздымающейся и горячей, крепко окольцовывает, прижимая к себе, получая прикосновения к спине и голове с благодарным молчанием смирением, стараясь не думать о нависшем над ними будущем. Прикрыв глаза, погружается в сон, будучи разомлен чужой натурой, отчего не чувствует ни его смазанных поцелуев в макушку, ни терпких слез, капающих на неё же. Не слышит, как от всхлипов сбивается сердце, не чувствует, как дрожит грудь, а руки крепче сгребают его в охапку, словно его кто-то собирается отобрать и непременно это сделает. Но ведь это действительно так, просто Локонте пока не понял, не успел обдумать и осознать это. Ему повезло заснуть. *** Утром Микеле будит лижущий обнаженную кожу Парижский климат, просочившийся внутрь отельного номера через распахнутое окно. Первая мысль — Флоран встал покурить. Микеле поднимается, оглядывается, с ужасом не чувствуя ни табачного дыма, ни запаха одеколона, не находя в помещении сонный лик Фло. Единственное, оставшееся напоминание о том, что происходящее на протяжении двух дней безумия реальность — неаккуратная записка и рядом лежащий платок, второй, что все еще хранил его тепло. Покоящаяся на тумбочке возле кровати записка, которую Микеле тут же берет в руки, сжимая, ставит большую, конечную точку над "и". «Шансов, все таки, нет.»