Уходя, гасите свет

      Дима лбом упирается, пока Лена его за руку держит, пока та что-то весело рассказывает, пока Шастун улыбается и активно в диалоге участвует. Дима не улыбается. Дима — хмурая тучка. Он руку Лену убрать хочет, Антона заткнуть и вообще уйти с этого праздника жизни. Дверь с другой стороны машины закрыть, наушники в уши воткнуть, чтобы кричащий внутренний голос угомонить. Чтобы отпустило.       — Дим, ты вообще нас слышишь? — какой внимательный, заметил. Молодец, Антош, пять баллов.       — Слышу… слышу. — всеми силами равнодушно протянуть хочет, чтобы они его раздражения не увидели.       — Димочка, всё в порядке? — Лена заискивающе на него смотрит, пока он словно клеем моментом к стеклу прилип. Голова тяжелая на плечи давит, мигрень всем своим существованием чувствует. Только у мигрени насквозь пробивающее имя. До глубины души пронизывающий взгляд.       — Да, родная, я в норме.       Он поморщится хочет и эту родную с языка смыть, промывая всеми возможными ополаскивателями. Горько сплевывать. Держится, просто в щеку сухо целует, на своей груди помогая Журавлёвой устроится.       Дима погряз в вязкости собственного вранья, с каждым днём сильнее утягивало, как болото, чем импульсивнее он выкарабкаться пытался: руками и ногами отталкиваясь от своеобразной пучины, тем вернее на самое дно шёл. Захлебываясь так, что жидкость дыхание перекрывала.       Мигрень и по совместительству самый главный кошмар ресницами непонимающе хлопал, за руку его цеплялся, когда страшно. Ад — это её отсутствие, это его собственное бессилие перед собственной слабостью. Самый настоящий пиздец — его необъяснимое желание и рвение даже сейчас Олесю в голове рисовать и в реальность тянуть. Вместо идеальной и обожаемой Лены видеть совершенно неидеальную и верящую во всякий бред — Олесю.       Лена что-то тихо говорит, ее голос просачивается сквозь туман, окутывающий его сознание. Он слышит отдельные слова, но не улавливает смысла. Ее присутствие теперь воспринимается им как плотная, душная ткань, которая душит и не позволяет дышать. Удушье. Он чувствует себя запертым в клетке, сделанной из его же собственных прутьев покрывающимися испаринами и дурацкими улыбками. Хочется скулить и выть волком ночи наполет, чтобы отпустило. Диму, как настоящего русского, татаро-монгольское иго в плен утащило и возвращать не планировало, только обряды на нем проводила. С самой обворожительной ведьмой.       — Журавль, а когда у них регистрация?       Блять, ебучий Загайский, ебучее его желание стать для Олеси законным мужем. У него взгляд вспыхивает, но на него никто не смотрит. Антон следит за дорогой, Лена глаза прикрывает. Так даже лучше. Скоро пройдет. Пройдёт ведь?       — Четырнадцатого.       — Прикольно, четырнадцатого февраля.       Неприкольно и несмешно. Покажите пальцем хоть одного кто это забавным считает.       — Такой мэтч сильный. Повезло им. Заяц счастливый ходит, весь светится. — Дима до побеления костяшек ручку сжимает. — Ты когда в последний раз Олесю видел?       — Вчера. — Ну Журавлёв, давай держись. Нельзя, чтобы кто-то знал. Соберись, тряпка. Ещё признайся всем.       — После девичника?       — Да. — Сколько у него вопросов в запасе?       — И как она? — Дима челюсти с силой зажимает, глаза кровью наливаются.       — Хорошо. — смутно что-то повествует. Текст сухим и смазанным выходит, но акт отыгран на десять из десяти. Абсолютное поверье, что так и было. Так то так, но Дима намеренно деталь упускает. Такую важную громоздкую, а с этим же пустую и никчемную.       Внезапный порыв заставляет вцепиться в Лену, сжимая ее в объятиях с силой, которая ему самому уже кажется непривычной и чужой. Запах ее волос, раньше казавшийся приятным и успокаивающим, теперь напоминает ему о его блядских чувствах. Он закрывает глаза, пытается отогнать образы Олеси, но они навязчиво проникают в его сознание, мучая его безжалостной истиной. Олеся такая… такая любимая им, что все внутри болезненно плавится. Только он не из пластмассы, а значит, что шанса на восстановление не будет. Забывай её, чего ты ждешь?       Совсем скоро он лишится чего-то неотъемлемого и важного. Он лишится своей Олеси Иванченко. Своего лосёнка, который так забавно и мило рассказывает про положения в домах. Своей Олеси, которая в щеку при приветствии целует. Своей Иванченко, которая по стрелкам время определять не может. Лишится того странного, но не менее приятного экстази. Дима — обдолбанный наркоман. Вместо марихуаны, героина, стимуляторов у него была она. Диме до раздражения кожи и гнева разрушающего хотелось последнюю дозу, но он отлично знает, что ему не светит.       Олеся — звезда. Звезды на его небе гаснут. Новые не зажигаются. Любимое небесное тело уйдет в параллельную Вселенную, где ему нет места.       Дима — последний мудак. Думать о другой при живой жене это моветон. Только Олеся не была другой, была родной, но между ними не было и тем более не будет каната, зато была тонкая леска, давно натянутая, вот-вот готовящаяся оборваться и с отдачей разорвать его сердце, рассыпаясь на миллионные осколки так безжалостно летящие в бесконечную пропасть.       Он случайно ее касается, случайно долго смотрит, случайной любовью любит.

***

      — Ди-им… Ди-им — она вновь икает, и слегка заваливается в сторону. Ему не нужно мотива и повода. Хватит лишь одного сообщения и она уже в его квартире.       — Хорошо посидели? — Олеся ему фактически в губы улыбается, надоедливую высокую обувь скидывает, Дима молится, чтобы она ничего себе не сломала. — Иди в душ. — Дима немного от увиденного посмеивается.       — А ты со мной? — Олеся указательным пальцем на его груди неведомые рисунки выводит. У Димы кровь в ушах, сердцебиение в пятках отдается. Неужели поняла?       — Что? — голос неестественно хрипит, струны души дрожит. Олеся на них баре берет. Она заливисто смеется в его грудь убирается, голову вниз наклоняя. Дима бы прибил. Он никогда не посмеет. Пальцем не тронет никогда.       — Я. Момент. Жди меня. — Олеся успевает пальцем пригрозить и споткнуться о собственную сумку так небережно на пол брошенную. — Да, ебанный рот. Сука.       Дима чуть ли моментально встрепенулся и ухватил её за левую руку, хоть необходимости в этом и не было. Олеся в раздражении что-то невнятное простонола. Он её взгляд цеплять не хотел, не хотел, чтобы она смотрела, как он залипший на её губы смотрит, пока она ругается. Не хочет, чтобы Диму изнутри видно стало. Олеся вечно невнимательная, вечно все забывающая, сейчас чертов рентген, глазами выжигает.       — Дима, да почему всё так блять? — слова подобрать не может, все подходящие исчезли. Она чуть ли не хнычет, а в воздухе нерешительно застывает «что всё?». Молчание Журавлёв разнится с её сломанным самолюбием и посланной гордостью.       — Я… в душ. — она его фаланги, которые намертво её захватили, не отрывает от себя, просто медленно в комнату направляется, у Димы пальцы сами разжимаются, а сердце в тиски сжимается.       Иванченко устраивается на диване, который они вместе с Леной выбирали, свешивая свои охуительно-загорелые, длинные ноги. Он уже не замечает, что опять как сумашедший улыбается, и улыбка такая незначительная, но такая настоящая. Он опустится на диван и окажется на уровне ее глаз, хоть чуть выше, но все-таки, и откроет упаковку лэйс. Она еле заметно глаза закатит.       — Ты же знаешь, что я не ем после шести. — так и не решаясь добавить, ты же знаешь я замуж выхожу, ты же знаешь, что женат, ты же знаешь, что мы принадлежим другим людям. Дима слишком много знал и это пугало, разрушало и в бессмыслицу превращало.       Её рука ныряет в пачку и зацепляет несколько штук. Журавлёв открывает железные банки, хоть он и не Тимати, чтобы открывать что-то за неё и делает небольшой глоток. Газы ударяют по носу, скатываются, опять маниакальные мысли о чужой свадьбе. Олеся только прикрывает глаза и двигается ближе. К нему. К заживо сгоревшему.       Олеся знает, что это единственный день, последний момент, когда они могут побыть вдвоем, и они не давали возможности сделать шаг к выходу. Она знает, что он больше не будет шутить невпопад, а она не будет заливаться, как умалишенная. В последнем она не уверенна. Олесе больше незачем приходить. Диме незачем звать. Они же друзья? Так почему блять он на неё так смотрит и самое комичное, что этого больше никто не видел. Все же привыкли, что они тесно общаются, но сейчас… а может и всегда. Олеся Журавлёва в самую дальную френдзону отправила еще тогда в Воронеже, где по его признанию весь приказ 390 хотел её трахнуть, а после его династия Журавлёвых пополнилась на +1, а Олесе в очередной раз ударили по её хрупким мечтам очередной бывший. Дима был другим, но никогда не был её.       — Малышка, ты сейчас заснешь. — у Олеси алкоголь в кровь и голову ударил, иначе почему она на его коленах так удобно голову расположила. Иначе почему он ее волосы на только ему ведомый пробор укладывает при этом так нежно перебирая.       — Да, да… — Олеся его колени пытается обнять в неясные круги заковать.       — Роднулик, может тебе лучше лечь? — Олеся что-то невнятно мычит, пока он за одеялом идет, пока он её в полный рост укладывает, размахивает и полностью пледом накрывает, но Олеся его своими цепкими пальчиками его хватает.       — Поспи со мной. — она почти в подушку это бормочет, до последнего веря, что он не чувствует, что ей дышать становится невыносимо.       — Олесь… — он не спрашивает с какой стати, с чего это он должен с ней лежать вместе, Журавлеёв просто пытается её пьяный рассудок понять и принять то, что она будет сожалеть.       — Пожалуйста… мне очень… нужно. — Олеся глаза сильно зажмуривает, боясь в реальность смотреть, боясь его отказ видеть, завтра все равно все забудется. Утро сотрет с лица ночь так было и будет.       Он не роняет никакой реакции — ей страшно. Она легкий скрип слышит — ей странно. Он рядом ложится — Олеся до ярких искр зажмуривается.       — Как ты? — Журавлев руки на животе складывает и к потолку глаза поднимает, не желая смотреть, не желая даже думать о том, что она рядом, но как же далеко. Что между ними стена выросшая и её блять никак не объедешь и не сломаешь.       — Не знаю, странно всё это. — она кольцо на безымянном крутит. Олеся всё чувствует, но собственное бессилие бьет сильнее любого удара рока.       — Олесь. — он заставляет все её внимание к своей персоне переключить, заставляет, хотя бы сегодня. Потом ничего не будет. Она голову на девяносто в его сторону поворачивает и она так близко к его губам, что у Димы тахикардия. Она так близко только рукой дотронься. Только не зажгись.       Между ними нет никакого расстояния, но Иванченко пьяная, взгляд стеклянный и только этим Дима оправдывает то, что она его губы своими накрывает. Она чувствует его опаляющее теплоте дыхание. Поцелуй — это тоже измена, что же сама себе изменяешь? Нет, между ними нет никаких искр, между ними нет поцелуя. Она постепенно от него отстраняется, голову на подушку роняя и смотрит так, как будто манекена бесчувственного касалась. Как ему это забыть и из памяти стереть? Зачем она это делает? Я касаюсь твоих губ, языка — никогда.       Дима не чувствует себя неловко, его пульс немного в норму пришел, сменившись тяжестью в груди. Он ожидал чего-то… чего-то, чего сам не понимал. Может быть, взаимности? Или хотя бы какого-то эмоционального отклика, помимо мимолетного прикосновения губ? Он хочет больше чем просто недопоцелуй, но нельзя. Таможня не одобрит, а рушить дружбы из-за тяжести в сердце он не собирался. Всю эту любовь он подальше запихает, чтобы ей больно не было.       Её лицо освещено бледным светом луны, делая его ещё более выразительным. Ещё более красивая, ещё более охуенные губы, контур которых так мягко подсвечивается, а ему удается в этом свете считать: Но ведь она не твоя, хоть с тобой она даже иногда и бывает. Она не твоя, как глоток вина, так тебя она выпивает. Она — будущая жена Загайского.       — Прости. Мы же друзья. — в её голове нет ни сожаления, ни всепологающей любви. Извиняется так, будто её заставили и она свое пренебрежение мимикой демонстрирует так, что сам себя виноватым чувствуешь.       Они засыпают вместе, а она видимо решила, что он её огромный плюшевый медведь. На котором можно расположится как угодно, Дима не сопротивлялся, Олеся не спрашивала. Она мирно засыпает на его груди, обнимая рукой и закидывая ногу на него. Дима почти глаза не смыкает, слегка приобнимая, охраняя так будто она сокровище какое-то. Хотя так и было. Друзья, разве такое поведение свойственно настоящим друзьям?       Олеся и Дима — это исключение, подтверждающее правило невозможности. Они идентичны до боли, словно две половинки одного целого, выброшенные в разные вселенные.       Их дружба — единственная галактика, связывающая их, удерживающая на одной орбите, на одной волне. Это не просто крепкая дружба — это космос: необъятный, таинственный и, по-своему, прекрасный. Их история не о пылких поцелуях и совместных завтраках. Это история о любви, которая существует вне физической близости, вне банальных проявлений романтических чувств. Они не станут одним целым, если начнут встречаться. Идея кажется абсурдной, сладкие поцелуи в плечи — нелепой картинкой из романтической комедии.       Они знают — это неосуществимо. Они знают, что они из категории людей, которых Свыше создали для такой любви — любви, которая невозможна.       Их любовь — это белые буквы на чёрном фоне, смятые листы в столе, переписка, растянувшаяся на годы. Это нежные подколы, тонкие намёки, понимание, которое не нуждается в словах, но обретает форму в нескончаемом потоке сообщений. Это глубокая душевная связь, подкреплённая общей историей, внутренними шутками и невысказанными чувствами, которые ясно читаются между строками.       Эти смятые листы в столе такими чернилами темными покрыты, что даже если разворовать и испепелить текст останется. Чернила неровно расплывается, строки смазываются. Дима эти листы сжимает, рвет и в урну с лязгом выкидывает. Чтобы никто не видел, словно это письма с сибирской язвой. Но почему же им не быть вместе? Олеся не Наташа, а Дима не Ваня, из Униженных и оскорбленных, наверно, лишь поэтому он не читает в глазах ее: «Мы бы могли быть навеки счастливы вместе!»       Есть ещё одно весомое — но. Дима трепетно взращенные и проросшие чувства оберегает внутри себя хранит. Оберегает даже от Олеси. Она расстроится, если узнает. Она верит, что он её самый верный и надежный друг. Дима сказку портить и рушить не собирается. Дима ей верить в это поможет. Он будет молчать во веки веков, ему хватит одной искренней улыбки, чтобы дышать.       Когда он вновь увидит ямочки на её щеках и поднятые уголки губ вместо зарослей расцветут розы. Он не будет ревновать и будет плевать: кто является причиной этого мимолетного счастья.

***

      — Да, я тебе говорю так оно и было. — Антон обнимая Иру, какую-то историю рассказывает, но у Димы мысли плывут. Он никак не может сосредоточиться на его речи.       — Ну конечно. — язвительно фыркает, чем заставляет собравшихся слегка засмеяться. И не пытается вместо Лены Олесю нарисовать.       — Да, епта. Я ж тебе не предъявляю, что ты два супа ешь. Так что… — тактичная Катя извиняется перед этой группой собравшихся и уводит Диму в сторону.       — Дима, я не знаю что происходит! — Вяликова задыхается и истерично усмехается.       — Кать, всё в порядке? — Дима слегка её плеч касается.       — В порядке? Поговори с ней.       — С кем?       — Со мной, блять, Дима. Ты хотя бы оставайся в рассудке. У Олеси там паничка какая-то. — Катя краем глаза замечает Максима среди этой кучки людей столпившихся у дверей в зал бракосочетаний. За руку опешившего Журавлёва хватает и в комнату насильно за собой тащит.       — И что стряслось? — больно видеть её в белом платье. Вся такая в белом, но не для него. Больно её видеть. Ему бы контакты с ней оборвать, чтобы больше не видеть. Тем более натальная карта на паузе и навряд ли кто-то снова нажмет на плэй. — Ты очень красивая. — с неподдельным восторгом в глазах, что Олеся верит беспрекословно. Она в зеркало смотрит, Дима пальцами за стул её удерживается. была слишком близко. Ее глаза были слишком красивыми. Ее губы слишком сильно манили к себе. Ее запах слишком сильно привлекал его, а ее тело, слишком сильно сносило крышу. Для него она была — слишком. Вот она стоит перед ним и смотрит прямо ему в глаза. Ему нужно лишь нагнуться на несколько сантиметров и тогда у них обоих снесет крышу. Но нет. Он не может так поступить.       — Дим, я дева. Это я и так знаю.       — А чего не знаешь? Твой благоверный заждался. — он старается не иронизировать, искоренять сарказм. Вроде получается. Он её стул слегка поворачивает в сторону за ножки удерживает, что заставляет ниже опустится.       — Я не люблю его. — каких усилий Диме стоит не засмеяться в голос, чтобы все здание услышало. Держится из последних.       — Олесик, это предсвадебный мандраж. У всех такое было.       — С тобой тоже такое было? — Олеся край его рубашки пальцами перебирает, по-детски бормоча.       — Было. — Журавлёв не спеша, вдыхает запах её шеи полностью. Дима обнимает её так, что кажется и раздавит, и не дотрагивается вовсе.       — А как ты понял, что Лену любишь? — знает куда бить. И что ей говорить если чувств уже нет.       — Олесь, ты его любишь. Поверь мне. — отрицательно головой мотает, он в очередной раз подмечает, какие у неё невероятные черты лица.       — Это ещё почему? — Дима улыбчиво хмыкает, но улыбка сползает, когда она на него так смотрит, что вмиг доходит она всё поняла. Всё абсолютно. Он большим пальцем её ненакрашенных губ дотрагивается правый уголок задевает.       Обхватив ее лицо, он касается таких манящих губ, по телу пробегает дрожь, мысли улетучиваются, и девушка отвечает ему. Его горячие руки обдают холодом, а настойчивый поцелуй сводит с ума, мир вокруг прекращает существование, он рядом, ей и не нужно большего. Дима — правильный.       Дима так не сделает и не сделал. Зато Олеся неправильная, но он её порыв в глазах считывает и в очередной раз от ужасной ошибки спасает. Лишь сильнее её лицо в ладонях сжимает.       — Олесь, поверь мне. Он тебя любит. Ты его любишь. Шаст до сих пор в ахуе от вашего мэтча.       — Дим? Пообещай, что ты всегда будешь рядом. — Олеся по-детски мизинчик протягивает.       — На твоих родах частушки петь? — она уголки губ приподнимает.       — Обещай, что мы друзья навсегда.       — Обещаю. — мизинец протягивает и когда она его сжимает леска рвётся и сердце с лязгом разбивается. - Сияй, моя девочка. Я буду рядом.

***

      Вопрос о том: есть ли в зале кто-то кто против этого брака, кажется издевательским. Их переплетенные пальцы ударом в солнечное сплетение.       Через секунду она скажет да через секунду воздух из его легких выбьется напрочь. Дима придерживает Лену за талию, улыбается совершенно неискренне. Он держит свои слова всегда и дав обещание ещё Иванченко он не клялся хранить его, когда она станет Загайской. У него меньше секунды, чтобы на вкус её любовь попробовать. Ещё полсекунды, но она голову левее сдвинула и в его сторону посмотрела прямо в глаза. Больше не дышит.