названный икаром кумир

на твоей кухне сидит икар, неловко прижав обгоревшие крылья к своим остро торчащим костям. неуверенный в себе эгоцентрик — оксюморон, но саша забирается на стул с ногами, впивается короткими ногтями в колени, пока всё, что он может выплёвывать сквозь зубы, — не более, чем давно обратившаяся во вторую кожу желчь. артёму в собственной квартире внезапно некомфортно, а последние лучи солнца не разглядеть за тенью осевших на стенах и окнах воспоминаний. сложенные на груди руки — привычка, впивающийся в бедро угол столешницы — якорь, попытка к заземлению. на кухне темнее, чем обычно в это время суток, но от искусственного света поведёт обоих, поэтому у саши подрагивают только свесившиеся со стула кончики пальцев на ногах, а артём лишь немного поддаётся назад — от заострённого конца останется синяк, и это будет приятнее всего сашиного существования вместе взятого. — так и будешь продолжать? — голос у шепса хриплый примерно всегда, но сейчас противными высокими нотами разрывает верёвку стремящейся повеситься идиллии. краснову бы поморщиться, прислониться кончиками пальцев к мочке уха да прогнать съёжившуюся у батареи хтонь в промозглую осень. артём этого не делает, потому что позвал сашу сам, привёл сам и молчит тоже сам — он в мальчика самостоятельного вырос, старался. у артёма на кончике языка глупое («продолжать что?») мешается с вечным («до тех пор, пока ты не перестанешь врезаться в мою жизнь ебучим перебитым виатти»), а срывается только по-бытовому простое, словно они никогда не мешали сперму с водкой и не дышали марихуаной на двоих: — кофе будешь? тогда саша всё-таки поднимается. игра у них — глупее не придумаешь. кто не помнит сильнее? кто не срывался эти года ночами и не пытался расслышать сквозь дымку уходящего кошмара похуистичные басы соседней комнаты? кто не ходил на анонимные собрания? кто не кодировался, а кто не провёл года в рехабе? саша артёмовские дорогущие чайные листья не ошпаривает — сжигает кипятком и даже выдаёт удивлённое ойканье. но на его наигранно расстроенную мордашку смотреть некому — артём задумчивыми медленными движениями стирает с плиты следы выварившихся кофейных зёрен. один — один. счёт выхватывается волной самообмана и значит простое ничего. обманывать того, кто научил тебя лжи, — бессмысленно. — без кофе, значит? — и без чая. про алкоголь саша не спрашивает — это рецидив; грубая, неизящная пляска на осколках, которую сашина желчь себе позволить не может. саша задаёт другие бессмысленные вопросы. про то, насколько интересно было учиться за границей (сразу после того, как ты меня оставил); про то, почему артём решил вернуться в страну (были ли другие причины, кроме меня?); про то, почему решил участвовать в «сильнейших» (ты видел, что это сделало со мной). артём отвечает и не отвечает одновременно, как будто не чувствует, не знает, о чём саша действительно спрашивает и рассказывает всякий бред о своих корнях, о заинтересованности в эзотерике, пока саше не хочется заорать на него напрямую, пока у саши поток вопросов не заканчивается и не остаётся только взгляд — прямой, неожиданно уверенный. саша немного приподнимает брови, а артём ведётся, тонет в чужом неизлечимом эгоцентризме и чувствует как долго натягиваемая маска «ничто в моей жизни не было продиктовано воспоминаниями прошлого» лопается прямо на коже, оголяя язвы, до которых не дошёл ни один новомодный психотерапевт. — ...и где-то во всём этом был ты, — краснов сдаётся тихо, себе под нос. признание чужого призрачного влияния на всю свою жизнь растекается бензиновой лужей под ногами артёма, а саше бы сейчас почувствовать себя как в том клубе, в тот самый первый раз, и провести под носом у изроссшегося уже-не-подростка рукавом грязно-розовой шубы. но у шепса за плечами годы терапий, а ещё он немного не уверен в том, что имеет право находиться здесь и где бы то ни было вообще. — у меня тоже, — признаётся он тихо. — тоже... что? тоже ты, саш? не даёшь покоя сам себе? — артём не понимает или делает вид, что не понимает сашиных проблем. может быть, понимает, но не будет верить, пока не услышит. а у шепса во второй раз не получается. сквозное признание в том, что саша часто представлял, как артём курит за его спиной, как сидит перед ним на тупых собраниях; как в очередной ломке саша был уверен, что артём валяется рядом с ним на полу и считает звёзды на выбеленном потолке. всё это повисает неозвученным где-то на сашиной орбите, потому что озвученным представляется слабым, оголённым и блядски-блядски глупым. артём вздыхает. артём думает, что саша них-ре-на не изменился: всё такой же костлявый напыщенный пиздабол, который теперь греется о батарею в красновской квартире. ещё артём вспоминает, что позвал сашу сам, и не понимает уже себя. он уверен, что его с этой вышколенной драмы и столпов самолюбования не торкает абсолютно, но почему-то само пространство предстаёт неполноценным без размаха чужих оборванных крыльев. краснову кажется, что будь всё, как в готзале, было бы проще. будь мерилом их отношений простое «я не вижу в вас соперника, александр» да насмешливое «посмотрим, кто выйдет лучшим из нашей тройки» — было бы проще. не будь за их плечами воспоминаний о саше, замотанном в одну простыню, о ночах, когда нос к носу, лоб ко лбу и рифма к рифме, пока есть возможность дышать, о ноющем фингале под глазом — их бы сейчас здесь не было, а артём, сука, сомневается в том, хорошо это или плохо. услышать сашин ответ не хочется, сашины слова в принципе влияют лишь на произнесённую следующей остроту. в повисшей тишине говорить вновь не о чем. почему-то вспоминается кир — на самом деле, придурок получше сашиного, но когда-то, за гранью гомофобии и выставленных на свет истин, где-то между приходами и вертолётами, хороший друг. о таком при саше даже не заикнёшься. и на могилу вдвоём не сходишь. артём и один-то на ней не бывал — как будто, все итоги они подвели при жизни. саша зевает тогда, когда на кухне становится совсем темно, — видны лишь силуэты предметов и совсем не разглядеть застывшего у стенки артёма. шепс его трогать-касаться не лезет даже дыханием. знает, что артёму плевать. знает, что артём не откажет. домой саша тоже не возвращается — там нет батареи, там только шубы, пусть и давным-давно не розовые. где спальня шепс знает прекрасно. спать в одной квартире, на одной кровати, но под разными одеялами и не касаясь — зато оставшиеся кошмары уходят на второй план. у этого нет явных причин или сути, они могут лишь спорить о том, кто к кому сильнее привязался и грубо насмехаться над любой честностью. а утром всё повторится. утром на твоей кухне вновь сидит икар, и как бы долго вы ни бегали — разбитые души всегда возвращаются друг к другу.