Прошлое

      Вернувшись из командировки, Какузу первым делом доехал до офиса, сгрузил остатки командировочного бабла в сейф, занес Джеффу документы и быстро слился домой, чтобы не попасться никому на глаза. Он провел почти неделю у черта на рогах, договариваясь о продаже какого-то забытого богами куска земли, переговоры оказались тяжелыми, а настроение у продавца скакало, как портовая шлюха на хуях. Какузу, правда, быстро его раскусил – говнюк ждал, что его начнут умасливать подарками и торговаться, но хер там плавал. Джефф ясно сказал – ни гроша от изначальной цены в сторону и никаких хитростей, потому, собственно, послал разбираться с этим делом Какузу. Потому что его не проймешь.       В любом случае, сделка состоялась, все довольны. Кроме Какузу, конечно.       Он нервно бросает на стол ключи от машины, стягивает с шеи галстук, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Вздыхает. Замечает на тумбочке у кресла книжку и понимает – как же давно, черт побери, он не читал. Это занятие всегда помогало ему как следует передохнуть от дел и стрессов, расслабить мозг, выпасть из реальности хотя бы на время. К тому же вот эта конкретная книга валяется здесь уже полгода. Прямо скажем, это не литературный шедевр, но Какузу не имел привычки бросать книгу на полпути. Он дочитает эту хрень во что бы то ни стало, потому что груз недочитанной книги дергал его за струны перфекционизма.       Когда, наконец, удалось сосредоточиться и погрузиться в текст, Какузу значительно расслабился – сполз по мягкой спинке кресла ниже, вытянул ноги, выдохнул напряжение и горло вдруг зазудело, зачесалось, пришлось закашляться. Стало как-то холодно, будто кто-то открыл все окна и сквозняки теперь сновали со всех сторон. Плечи сотрясло дрожью, по рукам пробежали мурашки.       Не хватало еще подхватить какую-то экзотическую дрянь. Малярия, лихорадки, мухи, мать их, цеце.       В углу комнаты что-то зажужжало, Какузу перевел разраженный взгляд, не обнаружив, собственно, ничего. Ни мух, ни жуков. Стало вдруг невероятно тихо, сквозняк пропал, на секунду воздух будто замер, съежился, как в вакууме, по кончикам волос пробежала искра, словно от наэлектризованного шарфа.       Какузу напрягся. Все это складывалось в единое странное ощущение – предчувствие чего-то. Раньше, сильно раньше, это называлось интуицией шиноби, но сейчас такие определения не в ходу. К тому же, за столько он лет он уже напрочь забыл, кем был. Прошлая жизнь закончилась, когда пятое сердце погибло, но он бы не был собой, если бы не попытался. В конце концов, тяга к жизни – его самая сильная черта, а шестое сердце, припрятанное загодя – отличный козырь.       В общем, эти маленькие странности на миг вернули Какузу куда-то в прошлое, но шорох дверного замка и бряцанье ключей вывел его из прострации. Иде вернулась.       – Неужели кончилась твоя командировка, – ворчит она, стягивая высокие сапоги.       Какузу вздыхает. Книга останется недочитанной.       – Я же писал, что вернусь сегодня, – он показывается в дверном проеме, прислоняясь к стене плечом.       – Не писал.       – Разве?       – Определенно.       Почему-то он был уверен, что написал ей о своем возвращении. Какузу достает из кармана телефон и проверяет последние сообщения в мессенджере. Черт, и правда не писал. И вообще не писал последнюю неделю. Честно говоря, было совершенно некогда.       – Не важно, – Иде вешает пальто и оборачивается, вороша руками короткие волосы, – Главное вернулся.       Она высокая, статная женщина – настоящая скандинавка. Светлые глаза похожи на льдинки, черты лица изящные, но, может, слегка грубоваты, хотя ей точно это идет. Подходя ближе, Иде достает из ушей маленькие серьги с камнями малинового цвета, которые Какузу подарил ей на день рождения, и улыбается. Почему-то ее улыбки всегда немного отдают коварством.       – Сегодня интересный случай был, – говорит Иде, устраивая руки у Какузу на плечах, – привезли бедолагу с ножом в голове. Представляешь, лезвие прошло четко между полушарий мозга и ничего не задело.       – Действительно интересно, – соглашается Какузу, но на ум ему снова приходит прошлое.       – Операция была ужасно долгая, ноги гудят просто, – Иде вздыхает, клонит на бок голову, – Пойду наберу ванну.       Коротко мазнув Какузу по щеке губами, она тут же стирает след помады пальцем и уходит, раздеваясь на ходу. Глядя ей вслед, Какузу почему-то пытается в красках представить, каково это, быть с ножом в затылке. Или во лбу?       – А нож был во лбу? – кричит Какузу.       – В затылке! – отвечает Иде сквозь шум воды.       Наверно это даже не больно. Ну, в момент удара поболело и все. Надо же, выжить после такого удара в голову – настоящее чудо. Когда-то, очень-очень давно, это было не так уж и удивительно.              После приезда домой Какузу стал какой-то рассеянный. Джефф выделил ему неделю отдыха после поездки, чтобы джетлаг отпустил и в целом ритм жизни наладился, но как будто все становилось только хуже. Какузу начал параноить, слышать какие-то странные звуки и – что совсем уж неприемлемо – тревожиться без повода. Попытки читать, смотреть кино, шляться с Иде по магазинам и в целом отвлекаться особо не помогали. Постоянно что-то мерещилось.       Они долго гуляют по парку, рассматривают витрины магазинов, в один голос бубня, что цены на все стали какими-то неадекватными и, наконец, замерзнув от холодного весеннего ветра, заходят в первое попавшееся кафе. Большинство столов свободны, так что Иде выбирает самый дальний, в углу. Она всегда ценила комфортное уединение.       – Не понимаю, когда лето собирается начаться, – Иде задумчиво листает меню, подперев голову рукой, – Сколько еще будет продолжаться этот дубак?       Какузу неопределенно хмыкает в ответ, уставившись на картину за спиной Иде. В этом заведении стоял какой-то едва уловимый флер старины, мебель на грани антиквариата, картины и плотные шторы на окнах, но в то же время все это складывалось во что-то уютное и простое. Из колонок тихонько мурчал джаз, с кухни доносился звон посуды и едва различимые разговоры персонала. Так вот, картина, на которую залип Какузу, будила в нем какие-то непонятные ощущения. Во-первых, она не совсем вязалась с обстановкой – среди натюрмортов, пейзажей, выполненных в пастельных цветах, это полотно было покрыто в основном черным. Во-вторых, среди всего этого черного явно различались серые мазки разных оттенков, создающие объем, и красные пятна без особой формы. Какузу вглядывался что есть сил, но никак не мог понять, что там изображено, для его взгляда это было просто залитой черным бумагой с красными кляксами. Ну, либо он просто ничего не понимает в искусстве.       – Надо же, чай просто отменный, – довольно говорит Иде, согревая руки о чашку.       Черт, уже даже чай принести успели, надолго Какузу залип.       – А я что-нибудь заказал?       – Ты согласился на кусок яблочного пирога.       – Неплохо.       – Какой-то ты растерянный, – Иде чуть щурит глаза, становясь серьезной, – Ты скажи, если что-то не так.       – Да нет, наверно, просто джетлаг, – Какузу трет глаза, стараясь выглядеть непринужденно, но на самом деле напрягается от этой темы разговора. Свое состояние ему не хочется обсуждать. Даже с Иде.       – Почти неделя прошла. Конечно, есть люди особо чувствительные, но ты явно не из них, – хитро усмехнувшись, Иде отпивает чаю, – Сколько раз в год ты летаешь? По-моему, такого еще ни разу не было.       – Пожалуй, – приходится согласиться, тут не поспоришь, – Может, утомление. Не помню, когда был в отпуске.       Вдруг по рукам скользит сквозняк, плечи становятся тяжелее, словно что-то давит на них. Какузу оборачивается, но ощущение пропадает так же внезапно, как и появилось. Рядом никого нет, да и дверь кафе не открывалась, иначе звякнул бы колокольчик.       – Давай возьмем отпуск и ничего не будем делать, – заговорщицки улыбнувшись, Иде коснулась руки Какузу. Когда она так улыбалась, она будто становилась моложе, похожая на молодую и озорную девчонку, которой когда-то была. Серьезная работа и взрослая жизнь сделали Иде суровой и вдумчивой, но что-то еще есть в ней от той взбалмошной девицы.       – Так уж ничего? – с сомнением спрашивает Какузу, сжимая изящные пальцы в руке.       – Вообще. Представляешь? Будем заказывать еду на дом, спать, сколько влезет, смотреть кино. Отключим телефоны. Может это тебе поможет? Просто отдохнуть от всего сразу.       Какузу пытается представить себя в таких обстоятельствах, но это дается ему с трудом. Впрочем, он все равно улыбается и кивает:       – Звучит здорово. Будет приятно ничего не делать.       – Сколько раз я предлагал тебе такое? Помнишь, что ты мне отвечал?       Резко посерьезнев, Какузу рефлекторно сжимает руку. Иде дергается – он точно не рассчитал силы и сдавил ей пальцы слишком сильно.       – Ты чего, – нахмурившись, ворчит она, но Какузу не знает, что ответить.       Он совершенно точно слышал голос. Более того, ему этот голос знаком и ничего – абсолютно ничего – из пришедших в голову вариантов не может быть правдой. Сколько прошло лет уже сказать невозможно, прошлое покрылось пылью, поросло мхом, ушло под землю навсегда, и это непоправимо. Такова реальность, по крайней мере, эта реальность. Новая, другая. Какузу прожил слишком много, чтобы держать в голове все, что с ним происходило когда-то, но, черт возьми, именно этот голос он помнит до сих пор, досконально распознавая интонации.       Возможно, это просто игра уставшего мозга. Галлюцинации, если угодно. От недосыпа, переработок, крайней степени утомления. Такое ведь возможно? Разумеется. Об этом все и трындят с экранов смартфонов – доморощенные психологи и врачи то и дело рассказывают о «выгорании» и его последствиях. Там и не такое бывает, некоторые вообще в окно выходят, так что галлюцинации — это еще мелочи.       По крайней мере так Какузу пытался себя успокоить.       – Давай-ка пиши своему шефу, что ты продлишь себе отпуск на неделю, официально, – говорит Иде, но уже не улыбается, скорее настороженно наблюдает.       – Да, ты права, – не особо задумавшись, отвечает Какузу, и на автомате достает из кармана мобильник.       Где-то позади, словно издалека, доносится издевательский смех.              Больше голосов Какузу не слышал, но его состояние все равно оставляло желать лучшего. Джефф выдал ему отпуск, Иде нашла себе замену в операционную и Какузу уже третий день подряд высыпался так, как никогда в жизни. Ему даже что-то снилось, правда к утру он все забывал и просыпался со ставшим привычным предчувствием. Каждый день начинался одинаково – ему казалось, что что-то должно случиться. Отсутствие необходимости выходить из дома сглаживало эффект, все-таки лежа в кровати под машину не попадешь. Не то, чтобы Какузу это пугало, он бы от такого точно не умер, но все-таки. Не хотелось разрушать привычный уклад своими странностями, которые не очень-то уместны в этом новом мире.       Сердец у Какузу все еще больше, чем положено, хоть уже и не пять.       За окном моросил дождь, смывая талый снег. На ветвях кустов и деревьев уже появились почки, но весна выдалась холодной. По телевизору шла какая-то киновикторина, в которой игроки угадывали фильмы, Иде тихонько озвучивала свои догадки, лежа рядом с Какузу и с досадой бубнила, когда игрок ошибался. Под одеялом было тепло. Подушки широкие и мягкие. Капли стучат по металлическому козырьку.       – Кем ты стал?       Какузу тут же напрягается всем телом, сжав в руке край одеяла. Горячая волна тревоги пронеслась от головы до кончиков пальцев, температура тела, кажется, скакнула на секунду, сердца чуть не сбились с отлаженного годами синхронного ритма.       – Пойду сделаю кофе, – Иде потягивается, проводит ладонью Какузу по плечу и встает с кровати.       Когда она скрывается в коридоре, Какузу напряженно прислушивается, начиная испытывать какой-то неуместный страх.       – Какого хрена, – шипит он, осматривая комнату. Вокруг ничего не изменилось, все вещи на своих местах, окно закрыто, но по коже снова тянет холодом – сейчас это особенно ярко ощущается, когда все тело бросило в жар.       – Что с тобой? – в голосе искреннее удивление, – Ты что, меня слышишь?       – Это просто глюк, – мотнув головой, Какузу трет лицо, давит на виски, словно это как-то может помочь. Не хотелось расписываться в собственном безумии, но из всех возможных причин, будь его воля, он бы лучше выбрал какую-нибудь шизу.       – Блядь, невозможно.       В одно движение скатившись с кровати, Какузу натягивает первые попавшиеся брюки, хватает с полки шкафа свитер и спешит в коридор. Конечно, его суета не ускользает от Иде, слух у нее как у летучей мыши. Выглянув с кухни, она какое-то время наблюдает, как Какузу дрожащими пальцами завязывает на кроссовках шнурки, а потом коротко откашливается, привлекая его внимание.       – Скоро вернусь, – торопливо говорит он, надевая ветровку, – что-то с программой, Джефф никак не может толком объяснить, как обычно, знаешь, никто не может разобраться…       – Не за чем оправдываться, просто иди, – пожимает плечами Иде и мягко улыбается, – заодно захвати молока.       Она невозмутима и не любит устраивать скандалы: с возрастом Иде стала рациональной и спокойной, эта черта нравилась Какузу. И за это, где-то в глубине души, он ее ненавидел. Иде слишком похожа на него самого – она не любит споров, не требует объяснений, ей всегда проще спустить все на тормозах, не придать значения, не задавать вопросов. По сравнению с ней, Какузу сам стал более эмоциональным, чем был когда-то. Что-то в нем самом ужасно от этого бесилось.       В лицо дует сильный ветер с мелкой моросью, под ногами хлюпает слякоть и лужи. Какузу спешит куда-то, сам не зная куда – он просто идет по улице, не задумываясь, куда сворачивает. Он зачем-то наивно верит, что свежий воздух и низкие температуры помогут прочистить голову, но мозг продолжает обрабатывать случившееся. Если бы он не был тем, кем был, у него бы не было сомнений, что он просто чокнулся, такое случается с людьми. Внезапно пробудившаяся шизофрения, накопившаяся годами депрессия… мало ли, что может случиться с обычным человеком.       Обычным.       В том и была загвоздка. Какузу знал, что он не обычный, прошлое стало прошлым, а вот он все еще живет и дышит. И он все тот же.       И он решает, что должен убедиться. Свернув на очередном перекрестке, Какузу идет к высокому забору заброшенной стройки. Лет десять назад тут начали строить небольшой торговый центр, но то ли финансирование прекратилось, то ли стройка оказалась незаконной, так что процесс остановился. Место обнесли забором, чтобы туда не лазали дети, и забыли до поры до времени. Дойдя до дальнего угла в конце улицы, Какузу сворачивает, пробирается сквозь заросли кустарника и отгибает оторвавшийся лист металла, чуть не порезав об острый край ладонь. Кое-как протиснувшись, он идет к главному входу здания и садится на мокрые ступеньки крыльца.       Здесь тихо и пустынно. Никаких людей и никаких звуков, даже шум дороги сюда не доносится. Слышно только ветер, завывающий в пустых стенах здания, да моросящий дождь.       – Ну, где ты? – спрашивает Какузу, всматриваясь в обломки бетонных плит и кучи утрамбованного песка. Как же наверно жалко он выглядит со стороны, как какой-то сумасшедший бродяга.       За спиной раздается хриплый вздох, по шее бегут мурашки. Какузу оборачивается и видит в темном проеме неявный силуэт, словно вскружившая вдруг на месте пыль и бетонная крошка. Ветер прекращается, фигура становится все объемнее, обретая четкие границы. Черный плащ, красные облака. Бледная кожа. Малиновые глаза.       Сотни лет разом пронеслись в голове, Какузу на миг почувствовал запах хвойного леса, костра, сырой земли.       И крови.       – Я тоже рад тебя видеть, – говорит Хидан, и от каждого слова его силуэт дрожит, точнее, мельтешит, как херовое изображение на старом телевизоре из-за помех. Его голос кажется далеким, приглушенным, словно доносится из плохо настроенной рации.       Какузу тратит слишком много времени, чтобы осмыслить то, что видит. Он понимает, что на его лице застыло отвращение и злость – такие привычные для него эмоции – и злится он исключительно из-за того, что подобное возможно. В этом нормальном мире, среди нормальных людей существует ненормальный он, из тех времен, когда бытие было совсем другим. Боги, прогресс или деградация – что-то забрало у людей их способности, позабылись техники, все кануло в лету, оформившись в легенды и сказки на ночь, но Какузу остался.       – Почему, – Какузу кое-как удается выдавить из себя хоть что-то. Единственное слово далось с трудом. Вариант с шизофренией все еще вселял надежду.       – Отличный вопрос, – Хидан делает шаг, и вся его фигура искажается рябью, – Знаешь, сколько раз я задавал его сам себе?       – Как… что ты вообще, – не понимая толком, что хочет сказать, Какузу проводит по лицу ладонью, вытирая капли дождя с кожи. Он перестал замечать непогоду и холод. На этот момент все перестало иметь значение.       – Я не знаю.       – Разве… Нет, погоди. Ты не должен был отправиться к своему божку, как там его звали?       – Я не умер, Какузу.       Итак, расклад с психозом стал еще ближе. Какузу уверен – в тот злополучный день Хидан погиб и у него точно не было хитростей вроде шестого сердца. Конечно, тогда было не до поисков особо и Какузу не стал прочесывать лес, чтобы удостовериться, что его напарник, наконец, подвергся логичному завершению своего существования, но все-таки. К тому же прошло столько лет, едва ли Хидан бы смог функционировать как раньше без спасительных нитей, пришивающих конечности.       В конце концов, Какузу слышал взрыв. Он видел, как тот пацан доложил о побежденном противнике, о том, что священный лес Нара не позволит ему возродиться и все такое. Если Хидан не смог собрать свои части воедино, значит, регенерация не могла запуститься, а значит, рано или поздно он бы помер. Его бог не стал бы поддерживать жизнь в недееспособном жреце, во всяком случае, так подсказывала логика.       – Ты не мог выжить, – упрямо говорит Какузу, словно пытается убедить Хидана в этом.       – Нельзя сказать, что я в полной мере жив, – разводит руками тот и хищно, так по-своему, улыбается, – В тело я вернуться не могу, потому что оно, типа, немного не в ресурсе.       – Так какого черта ты здесь? Почему твой бог тебя не забрал?       – Не знаю, – Хидан вздыхает слегка печально, – Может, потому что наш мир умер не до конца, как я.       – Сотни лет прошли, все в прошлом.       – Но не ты.       – Я… – Какузу осекается, замолкает на миг, задумавшись. Вряд ли он единственный, кто смог дотянуть до нынешних дней, сохранив себя в полной мере, мало ли было запретных техник в былые времена. Он и такие как он – якоря, соединяющие одну эпоху с другой.       – Значит, ты теперь мнишь себя нормальным, – Хидан подходит ближе и садится на корточки, заглядывая Какузу в лицо, – Та женщина – твоя жена? Нет, ты не подумай, – с его губ вдруг слетает хриплый смешок, и он добавляет язвительно: – просто это ужасно мило.       Облик Хидана стал четче, но сквозь него все еще видно стены и бетонные колонны, капли дождя не оседают на его плечах, а волосы и полы плаща не шевелятся от ветра. Он – самый настоящий призрак прошлого, неупокоенный дух, аномалия. От его слов Какузу почему-то обдает жаром, словно ему стало стыдно. В какой-то мере он прав, Какузу из прошлого едва ли мог представить себя в роли примерного семьянина, живущего как все люди и работающего на нормальной работе. Нынешний Какузу не видел в этом ничего плохого, но, черт возьми, стоит признать, сейчас он понимает, что выглядит это до ужаса тупо.       Скривив губы, Какузу смотрит на Хидана с очевидным раздражением, но тот только ухмыляется в ответ, правда быстро серьезнеет.       – Слушай, ты должен мне помочь. Нужно просто собрать мое тело в единое целое, и я смогу в него вернуться, ты такое кучу раз делал.       – Я ничего тебе не должен. Уже давно, – Какузу бросает угрюмый взгляд и отворачивается.       – Блядь, ну пожалуйста. Ты не представляешь, каково это – вот так существовать. Я вообще не надеялся, что меня кто-нибудь когда-нибудь заметит.       – Мне плевать, – достав из кармана ветровки пачку сигарет, Какузу закуривает, лишь бы не подать виду, как ему больно это говорить, – Ты гордился своим идеальным бессмертием, так наслаждайся им и дальше.       – Это не бессмертие! – вздрогнув, Хидан исчезает на миг и появляется перед Какузу, – Я не… не знаю, что это. Но ты – мой шанс вернуться, помоги мне.       – Как ты себе это представляешь? – Какузу пытается воззвать к здравому смыслу, сам прекрасно понимая, насколько это бесполезно. «Хидан» и «здравый смысл» никогда не имели ничего общего.       – Как и всегда, – Хидан улыбается и в его лице нет ни капли сомнения, – Ты найдешь меня, сошьешь, будешь распинаться, какой я болван и все такое.       – У меня другая жизнь. Мир другой, Хидан. Это неправильно.       – Вот значит как. Считаешь, ты вправе решать, кому можно жить, а кому нет? Хочешь бросить меня еще раз? – покачав головой, Хидан начинает ходить по кругу, – Понимаю, ты хорошо устроился. Наверно, приятно, когда кто-то есть рядом.       Какузу пропускает пальцы сквозь мокрые волосы, тянет их до боли от собственной беспомощности. Хидан зовет его назад, сопротивляться сил нет, и становится страшно. Так быть не должно, все должны были умереть. Какузу тоже должен был, но выжил. Чего ради? Сколько лет он мучался от тоски, сколько скитался по миру в одиночестве, не в силах унять горечь в сердце, как долго ему пришлось мириться с тем, что мир неизбежно меняется, высыхают озера и реки, гибнет лес и вырастает новый, сменяются поколения, и все это словно окружает его, сжимает и давит. Давит до тех пор, пока сердце не становится каменным и, наконец, умирает, забирая с собой все, что связывало Какузу с той жизнью.       Он постарался измениться, точнее, просто сдался на волю жизни и обстоятельств. Новые сердца не давали никаких стихий и способностей, это были сердца обычных людей, с ним остались только нити, но их он спрятал, чтобы не выглядеть странно. Объяснить многочисленные шрамы не так уж трудно, если натянуть маску угрюмого, повидавшего всякой дичи мужика, в этом мире такие тоже водились – бандиты, военные, копы. К врачам, конечно, лучше не ходить, перед рамкой в аэропорту неплохо накинуть простую технику маскировки, чтобы рентген не высветил лишнее сердце. Приспособиться удалось, забыть – тоже.       Потом появилась Иде. Впервые он встретил ее, когда ей было всего двадцать два, а потом, когда ей стукнуло тридцать один и на тот раз они все-таки сошлись. На вопрос, почему он ни капли не постарел за девять лет, удалось отшутиться. Сперва казалось, что ему не нужна компания, но чем больше он проводил с Иде времени, тем больше понимал, что ошибается.       Была только одна существенная проблема…       – Знаешь, это так странно, – снова говорит Хидан, не дождавшись ответа, – у нее тоже короткие серые волосы. И такая бледная кожа...       В этом.       Иде была действительно похожа на Хидана. Это ужасно глупо, но Какузу ничего не мог поделать – когда он увидел ее, что-то замерло в груди, отдавшись эхом тех давно минувших дней. Она широко улыбалась, красила волосы в дорогой серый и собирала их назад, по ее словам, это придавало ей солидности вкупе с благородной бледностью кожи. Еще она много болтала, глупо шутила и оказалась очень страстной.       – Я смирился, – говорит Какузу через силу, ощущая себя словно в беспросветном тупике, – Ты умер, все это время я был в этом уверен. Мне казалось, из нас двоих умереть должен я, ты ведь бессмертен, – короткий нервный смешок срывается с губ, – но все вышло иначе, и я оказался к этому не готов.       Проклятая память, зачем она до сих пор хранит все это, спустя столько времени. Сердца жмет неосязаемой рукой, словно тот день был только вчера – Какузу было больно и эту боль невозможно вытерпеть, не сойдя с ума. Единственное сердце с трудом поддерживало организм, раны затягивались долго, а ведь нужно было бежать и прятаться как можно дальше. Всю дорогу Какузу казалось, что он бросил Хидана, что он где-то там, ждет помощи, но факты говорили об обратном – его напарник побежден и все на этом закончилось. Впрочем, даже несмотря на это Какузу чувствовал вину и необъятную пустоту внутри, будто лишился чего-то важного.       Но ведь так и было.       Хидан был важен. Когда-то он был важнее всего на свете. Казалось, все будет длиться вечно – они будут напарниками и будут шляться по заданиям, пока само мироздание не решит схлопнуться от непомерных амбиций Пейна, и даже тогда, черт возьми, их бессмертные души друг друга найдут. Хидан… был необходимостью, страстью, слабостью. В нем был смысл.       Досадным упущением было лишь то, что сам Хидан об этом не знал. У Какузу так и не хватило времени – или смелости – признаться в этом.       Какузу не раз жалел о своей предусмотрительности. Сердце нашло его самостоятельно, хотя, будь его воля, он бы лучше остался мертвым.       – Так верни меня, – Хидан садится на колени напротив, протягивает руки к лицу Какузу, но болезненно кривит губы, понимая, что не может его коснуться, – Я так долго тебя искал, пожалуйста, просто помоги мне.       Столько жалобных просьб за раз Какузу никогда от Хидана не слышал. Так непривычно видеть его умоляющим и от того еще больнее. Многое изменилось, и Какузу изменился. Осталось ли что-то в нем из того прошлого, он и сам не знал. Трудно хранить в себе чувства столько лет, особенно, если их еще тогда не хватило духу разделить.       – Как ты себе это представляешь? – обреченно спрашивает Какузу, щелчком выбрасывая сигарету, – Того леса уже может нет вовсе.       – Ну, это придется выяснить.       – Я даже не знаю, где это место теперь. Все слишком сильно изменилось, понимаешь?       Все это невозможно. Какузу поднимает взгляд, всматривается в мельтешащую хиданову фигуру, до сих пор не веря своим глазам. Кажется, что это какая-то ошибка вселенского масштаба, которую никак не исправить. Хотелось бы откатиться назад во времени, вернуться туда, где жизнь была проще и понятнее – убей или будешь убит, люби, пока можешь дышать, живи, пока не нашелся хищник покрупнее. Глядя на Хидана сейчас, Какузу почему-то думает, что даже если удастся каким-то немыслимым образом его вернуть, он здесь не выживет. Теперь этот мир скучен, полон правил и запретов. Он зачахнет здесь, как не приспособленное к чужому климату растение.       Поднимается сильный ветер и дождь усиливается. Хидан вдруг, так и не взглянув на Какузу, почему-то исчезает. Проходит немало времени, прежде чем Какузу, наконец, встает с бетонного крыльца и уходит, пробираясь через забор на улицу. Он знатно вымок и продрог, но это, конечно, ничем ему не грозит, бывало и хуже. Всю дорогу до дома он всматривается в лица людей, идущих навстречу, оглядывается по сторонам и оборачивается, проверяя, не идет ли Хидан позади, но его нет. Может, он все-таки понял, что бесполезно ворошить прошлое и пытаться уговорить Какузу на эту идиотскую авантюру, а может просто обиделся.       Когда Какузу проходит мимо небольшого районного супермаркета возле дома, над ухом вдруг раздается насмешливый шепот:       – И не забудь купить молока.              ***              Несколько дней Хидан не показывался, но Какузу чувствовал его присутствие – продолжались внезапные сквозняки, навязчивые вибрации воздуха и тревога, всполохами будоражащая оба сердца. Все чаще Какузу зависал в мыслях о том, что ему делать. Рациональная часть, конечно, предлагала игнорировать Хидана до победного – когда-нибудь он сдастся и отвалит, наконец, но эмоции беспрестанно душили, а от жалости сводило все нутро.       Разумеется, Иде замечала, что Какузу проваливается в раздумья на ровном месте. Иной раз он напрочь отключался, совершенно не слыша, о чем она говорит. В моменте становилось неудобно, но объяснить причины не представлялось возможным.       Ни дня не прошло без мыслей, как водоворот затягивающих все глубже на самое дно памяти. Какузу ощущал некую одержимость, потому что ни о чем больше думать не получалось, любая мысль, даже самая житейская и абстрактная, сводилась к Хидану и тем временам, когда они были напарниками. Этому трудно сопротивляться, но, честно сказать, Какузу не особо-то и старался.       В один из дней Иде пришлось остаться на ночь в больнице, из-за массового ДТП на главном шоссе без ее рук в операционной было не обойтись. Почему-то первое, что ощутил Какузу после ее сообщения – страх, не абстрактный, а вполне конкретный. Было страшно остаться на всю ночь в одиночестве, наедине со сжирающими изнутри спорами внутренних голосов. Подумать только, когда-то за принятие решений отвечал Какузу и никогда это не вызывало в нем таких раздраев. Он всегда знал, что нужно делать.       Заснуть не получалось, так что Какузу, забравшись под одеяло, читал в мобильнике новости под бубнеж телевизора, но сейчас почти все писали исключительно про аварию и перечисляли имена пострадавших.       – Что это? – раздается голос над самым ухом.       Какузу вздрагивает и поднимает взгляд вверх. Хидан парит в воздухе, словно развалившись в невидимом гамаке. Он выглядит довольно-таки беспечным и расслабленным, но Какузу-то знает, это классическое напускное равнодушие обиженного Хидана.       – Что именно?       – Ну вот, у тебя в руках. Что за хрень?       – Смартфон, – Какузу покачивает рукой с аппаратом и пролистывает пару экранов, – Так люди в этом мире общаются друг с другом.       – Типа, через него можно писать, как на свитках?       – Типа того.       – В нем можно спросить кого-нибудь про лес Нара?       – Проще поискать в интернете самому.       – Что такое интернет?       Не удержав протяжного вздоха, Какузу медлит с ответом. Очень не хочется объяснять Хидану устройство нынешнего мира, на это уйдет слишком много времени. К тому же, нахрена ему эта информация, если он так и останется призраком.       – Я лучше просто что-нибудь поищу, а ты не мешай мне.       Хидан пожимает плечами и принимается парить по комнате, как блуждающий воздушный шарик. Проплывая перед телевизором, он останавливается и заинтересованно пялится в экран. Его внимание привлекла реклама новой Тойоты, в которой фигурировал какой-то О́ни, достаточно типичный для японской культуры. Красный клыкастый демон не мог догнать прекрасную во всех отношениях тачку, как ни старался, в общем, спецэффекты на уровне. По лицу Хидана так и не поймешь, удивлен он или напуган, но изображение на здоровенном плоском куске пластика его точно интригует.       Тем временем Какузу начал с простого – банально загуглил «лес Нара». Разумеется, ничего особо толкового не нашлось. Как искать что-то настолько древнее, он понятия не имел. Варианты прокручивались в голове один за одним: обратиться к археологам, историкам, ботаникам? Или лесничим? А кто изучает деревья? Может, к биологам, которые следят за оленями? Пока каша из догадок варилась в котелке, Какузу наблюдал за тем, как Хидан, слоняясь по комнате, рассматривает все, на что натыкается взгляд. У стены с фотографиями он зависает дольше всего. Наверно, ему многое, да что уж там, почти все непонятно, но уж Какузу и Иде на снимках он способен узнать, а когда он все-таки поворачивается, на его лице на миг мелькает что-то вроде болезненной тоски. А еще Какузу замечает его амулет.       Может, поискать что-то среди легенд, религиозных историй или сект?       Кое-как припомнив имя хиданова бога, Какузу вбивает его в гугл. Как ни странно, ему показываются несколько новостей почти пятилетней давности о массовом самоубийстве состоящих в секте людей. Ну надо же, похоже старина Джашин тоже неплохо сохранился. В новостях говорилось, что тела погибших обнаружились совершенно случайно: группа туристов устроила поход через лес заповедника Хехикои неподалеку от границ страны. В целом там полно пешеходных маршрутов, но они решили от них отклониться, пробраться через горы и по дороге посетить пещеры. На подступах к одной из них и обнаружились тела одиннадцати человек, которые, судя по погрызенным дикими животными конечностям и начавшей разлагаться коже, находились там уже немалое время. Принадлежность к секте полиции удалось установить по одинаковым амулетам с треугольником в круге и манифесту, написанному на длинной предсмертной записке. Поиски глав этой секты длятся до сих пор, но пока свежих новостей об этом не наблюдается.       Какузу открывает карту и набирает название заповедника. Чертовски далеко. Чтобы добраться туда, придется тащиться через всю страну либо поездом, либо самолетом, потратить кучу времени и денег, и это при полном отсутствии гарантии результата. Для такого путешествия придется взять еще один отпуск, а для этого нужна очень веская причина, которой у Какузу не было.       – Кажется, я нашел, – с сомнением говорит Какузу и поднимает взгляд, но Хидана в комнате нет.       Приходится встать с кровати и пройтись по квартире, заодно налить стакан воды. Проходя мимо кабинета Иде, Какузу замечает и Хидана, сидящего на столе. Он, похоже, растерян и сбит с толку назначением непонятного черного экрана в пару сантиметров толщиной – монитора, но приглядевшись, Какузу понимает, в чем дело. Хидан пытается разглядеть отражение, но безуспешно. Призраки не отражаются в зеркальных поверхностях.       – Я нашел, – повторяет Какузу, показывая экран мобильника. Хидан от неожиданности вздрагивает и слетает со стола, делая вид, что не сокрушался по поводу отсутствия своего отражения.       – Это что, карта?       – Да. Вот в этом районе нашли трупы сектантов, которые совершили самоубийство во славу Джашина, – Какузу едва уловимо ухмыляется, – знакомо звучит?       – Ебать, это оно! Я уверен, – Хидан, переполненный внезапным энтузиазмом хочет схватить Какузу за руку, но лишь промахивается прямо сквозь него и расстроенно кривится.       – С чего такая уверенность? Мало ли, почему это место им приглянулось.       – Я чувствую!       – А мне кажется, ты просто цепляешься за первую же догадку, – упрямится Какузу, хоть и в глубине души верит. Точнее, очень надеется.       – Все равно… – заметно нервничая, Хидан смотрит ему прямо в глаза и замолкает, не закончив фразу. В этом взгляде что-то невысказанное и такое далекое, что Какузу невольно содрогается, словно от холода. Ему тоже тяжело смотреть в ответ – в этом состоянии у Хидана глаза бледнее, чем были раньше, и от того они кажутся безжизненными и потухшими, но сам он такой же, ни капли не изменился. Порезанное ухо, приглаженные волосы, родинка на шее и даже следы от швов, будто совсем недавно Какузу пришил ему голову на место.       – Хидан, – у Какузу вдруг возникло внезапное желание высказать все, что изводило душу, – раньше как-то не было времени…       – С кем разговариваешь?       Глаза у Хидана округляются, Какузу чуть не роняет от неожиданности мобильник. За всем этим он даже не услышал, как Иде открыла дверь. Медленно обернувшись, он встречается с ее усталым взглядом и вымученно улыбается, хотя в этом нет особого смысла – в темноте не видно его лица.       – Голосовое записываю, – сходу врет он, прокручивая в пальцах телефон, – Ты рано.       – Приехал хирург из госпиталя соседнего округа, – Иде глубоко вздыхает и откидывается спиной на входную дверь, – Еще немного, и я бы вырубилась прямо в операционной.       – Тогда ложись, тебе нужно отдохнуть, – быстро натянув образ примерного мужа, Какузу подает Иде руку и помогает снять сапоги, – У меня тут очередная командировка намечается…       – Опять? Джефф решил совсем тебя загонять?       – Ну что поделать, сейчас сезон сделок, в прошлом году было так же.       – Тебе пора завязывать с работой, – легко усмехается Иде, – У нас достаточно денег, хватит на роскошную старость.       Рядом с ней материализуется Хидан, практически беззвучно хихикающий. Похоже, его забавляет происходящее, но Какузу замечает в его взгляде на Иде холодную остроту, которую ему не удается скрыть за напускным весельем. Сердца судорожно сбиваются, Какузу вздыхает. Этот взгляд трудно с чем-то спутать – он сотни раз его видел и обычно за ним следовала смерть, хаос и разрушение. Реки крови, безумный смех и этот пьянящий запах всего сразу: загнанной добычи, обжигающей ненависти и покорной молитвы. Какузу никогда не смог бы передать словами, что чувствовал в такие моменты, но он обожал за этим наблюдать. Даже себе было страшно признаться, его восхищало то, что творил Хидан со своими жертвами, ведь это был танец, не иначе, представление во славу страшного Бога, зрители которого никогда не доживали до конца.       Ну, кроме Какузу.       Кто бы мог подумать, что все эти впечатления так накрепко прижились под ребрами, а теперь ворочались, согревали, довольные от того, что о них снова вспомнили. Устаревшие инстинкты заурчали, как дикие животные, запертые в клетках, мышцы на руках вдруг затвердели и, будь Какузу столь же безумен по своей сути, как Хидан, Иде наверняка уже лишилась бы головы. В глазах Хидана плескалась ревность и безвыходная злость, Какузу видел это и рефлекторно зверел, в глубинах сердца желая снова увидеть кровавый танец.       Отвернувшись, он моргает пару раз, стараясь смахнуть наваждение. Осознание того, как сильно Хидан способен влиять на него до сих пор, даже немного пугает.              ***              Выбор пал на самолет, потому что трястись в поезде почти шесть суток к ряду желания у Какузу не возникло. Для Джеффа удалось выдумать удивительную легенду про внезапную смерть какого-то дальнего, но такого дорогого сердцу родственника, что пропустить похороны просто невозможно. Хвала всем богам, что Джефф был охренительно сентиментален и лоялен, к тому же Какузу всегда был на хорошем счету, так что отпуск одобрили. Никогда еще Какузу не отлынивал от работы так долго, да еще и по своей воле.       Всю дорогу до аэропорта он ехал в полном одиночестве, Хидан почему-то не показывался. Явился он только когда Какузу миновал регистрацию и направлялся к гейту, чтобы устроиться там где-нибудь в зале ожидания и спокойно дождаться посадки. Полет предстоял тяжелый – почти десять часов, но тут уж Какузу не удержался и изрядно потратился на бизнес-класс, потому что столько времени в экономе он бы не выдержал чисто физически. Тесные кресла, недостаток места для ног, болтовня пассажиров и рыдающие дети, все это выше его сил.       – Я вообще ничего не понимаю, – говорит Хидан кружась вокруг себя и рассматривая интерьер аэропорта, – Что это все такое? Вроде как вокзал?       – Да, только для самолетов, – опустив голову, тихонько отвечает Какузу, чтобы не привлекать внимание, – Они летают.       – Летают, типа, реально прям по небу? – Хидан округляет глаза в удивлении, – Как птицы?       – Скоро сам увидишь. Не вынуждай меня говорить с тобой, это выглядит странно со стороны.       – А, да, действительно. Тогда ты мне не отвечай, я просто расскажу тебе что-нибудь, хочешь?       – Не особенно, – коротко бубнит Какузу.       – Да ладно, уверен, ты скучал по моему голосу, – Хидан посмеивается, не подозревая, к слову, насколько он прав, – Ты спрашивал, почему я не ушел к Джашину и я, если честно, сам не знаю, но теперь, мне кажется, понимаю. Если до сих пор есть те, кто в него верит, значит у него все еще есть власть. А значит, и я все еще его жрец. Я, конечно, понимаю, мое положение выглядит безвыходным и, как бы, ну какие вообще шансы у меня выбраться из той гребанной ямы без посторонней помощи?       Какузу легонько кивает. В целом, пока рассуждения Хидана довольно логичны.       – Короче, я думаю, Джашин знает, что ты выжил. Еще я думаю, что его это изрядно бесит, потому что ты его все время хуями крыл и не верил в него. Наверно он решил, что ты снова должен помочь мне вернуться к жизни и убедиться, насколько безграничны его силы.       Это тоже звучит резонно. На самом деле Какузу хватило всего одного раза, чтобы убедиться в правдивости хидановых слов – трудно не поверить, когда пришиваешь без умолку пиздящую голову к мертвому телу. Конечно, сперва Какузу пытался найти в этом следы какой-нибудь техники, вспоминал все, что слышал об исследованиях в области бессмертия, но все ограничивалось способом, который поддерживал жизнь в нем самом, так что здесь было что-то другое. Принять, что Хидан и впрямь не умирает благодаря лишь одной силе своей веры, было нелегко, но что тут скажешь? Иных вариантов попросту не было.       – Я только не понимаю, с чего вдруг на тебе свет клином сошелся, – задумчиво рассуждает Хидан, – Джашин мог бы направить какие-нибудь видения своим современным последователям о том, где я. Они бы выкопали меня, собрали и почитали бы, как истинного мессию. Зачем было мучать меня, оставлять скитаться в поисках в виде никчемного духа…        – У богов поганое чувство юмора, – усмехается Какузу и тут же ловит на себе сощуренный взгляд какой-то старушки, сидящей напротив. Подкатив глаза, он отворачивается, но чувствует, что мадам теперь будет вести за ним постоянное наблюдение, как за подозрительным, на ее взгляд, субъектом. Бдительность старушек вообще не шутки.       – Если честно, я просто в ахуе! – восклицает вдруг возмущенно Хидан, активно размахивая руками, – Ты представляешь вообще, типа, как это, быть призраком? Просто очухаться вдруг не пойми где, когда, зачем, блядь, я вообще не понимаю, сколько прошло времени. Я не понимаю даже, как я тебя нашел.       Хочется что-нибудь ответить, но старушка на страже. Какузу косит на нее взгляд и достает из кармана телефон, чтобы хотя бы было куда смотреть.       – Я очень злюсь на Джашина! И на тебя! – Хидан подходит ближе и тыкает Какузу кулаком в плечо, но, конечно, тот этого не чувствует, – Вы меня оба бросили, предатели сраные.       Женский голос объявляет посадку на нужный рейс, Какузу нетерпеливо встает с сидения. Идеально было бы уснуть на весь полет, но таком можно только мечтать, засыпать по заказу Какузу не умел. Значит, придется изнывать от скуки и слушать бесконечную болтовню Хидана над ухом. Прямо как в старые добрые времена.              Как ни странно, стоило самолету подняться в небо, Хидан замолк. Он шлялся по салону, рассматривал людей, заглядывал в экраны их мобильников, просочился в кабину пилотов и долго там торчал, наверно, пытался понять, как вообще это все физически может работать. Разумеется, он не мог этого понять без посторонней помощи, потому что не жил с этим миром столько лет, как Какузу. Когда Хидан вновь возник в поле зрения, Какузу заметил на его лице безграничную тоску – брови сошлись вверх как-то жалобно, губы поджаты, в глазах растерянность. Похоже, Какузу не ошибся, происходило именно то, о чем он думал. Хидану здесь плохо.       Усевшись рядом с Какузу, Хидан завис в какой-то прострации. Хорошо, что соседнее сиденье осталось пустым после посадки и никто его не занял, иначе это выглядело бы дико странно – Хидану-то все равно, его никто не видит и не чувствует, а вот для Какузу со стороны зрелище было бы сомнительное.       – Все как-то неправильно, – бормочет Хидан, словно сам себе, – зачем я в этом мире нужен? Если Джашину нужны последователи, так они вроде есть, лохи, конечно, какие-то, но, как я понял, теперь люди не особо-то верят в Богов.       Он поворачивается к Какузу, ища ответа или понимания, но тот только пожимает плечами.       – Может, зря это все?       Сперва Какузу тоже так думал. Зачем воскрешать то, что умерло так давно, к тому же у него столько сил ушло, чтобы похоронить вместе со своей прошлой жизнью и чувства, которые только и делали, что отравляли его существование. Он ни разу не допускал мысли, что это все возможно вернуть, зачем драконить себе душу. Явившийся из ниоткуда Хидан вызывал отторжение, потому что его здесь быть не должно, время вышло и все забылось давным-давно. По крайней мере, так Какузу чувствовал в начале, не ожидая, как быстро память способна поднять со дна все погребенные там воспоминания.       Одно из сердец вдруг делает несколько сбивчивых ударов, вызывая кратковременное говокружение.       – Не зря, – шепчет он, скрещивая на груди руки и закрывая глаза. Вдруг все-таки получится уснуть.              ***       По крайней мере один плюс в этой поездке был – здесь оказалось значительно теплее. Местная растительность напоминала Какузу лесные регионы страны Огня, что уже начинало наводить на мысли. Боже, почему Какузу вообще до сих пор помнит, какие, мать их, леса были в стране Огня? От этой мысли хочется побиться головой о ствол ближайшего дерева, но Какузу держится. Непоправимое уже случилось, поворачивать назад поздно, к тому же он, кажется, уже и не хочет. Будь все по-старому, он бы сейчас проснулся, пошел бы на кухню, перекинулся с Иде парой слов, выпил бы кофе и начал бы собираться на работу. По радио бы звучала утренняя программа с двумя придурковатыми ведущими, Иде хихикала бы от их глупых шуток, а потом непременно попросила бы помочь застегнуть на шее золотую цепочку. Сейчас, представляя все это, Какузу осознал – это все не вызывает в нем никаких эмоций. Он не хочет возвращаться туда, и никаких сожалений по этому поводу он не испытывает, только свободу, такую знакомую и родную, что он искренне не понимает, как мог о ней забыть.       Конечно, этот мир не потерпит такой свободы. К тому же, в ней нет особо смысла теперь – нет причин скрываться, нет врагов, нет глобальных целей, которые ставил Пейн, нет стремления выживать, да и необходимости тоже. Зато есть свобода выбирать и жить так, как велит сердце.       Сверившись с картой, Какузу решает взять в прокате машину. Заповедник достаточно дикий, в нем полно зверья и непроходимых участков, но на вездеходном автомобиле проблем с передвижением будет явно меньше. По пути, проложенному картами, до нужной пещеры ехать предстояло часов пять, но на деле все обстояло не так радужно – едва ли прогноз учитывал отвратительную дорогу, по которой даже толком не разгонишься. Пока машину готовили к аренде, Какузу прикупил воды и мелкого перекуса, хотя, по сути, не особо-то в нем и нуждался. Когда-то он мог не чувствовать даже намека на голод сутками, преследуя какую-нибудь добычу, и фактор усталости совершенно не беспокоил. Рука потянулась к груди, чтобы ощутить, как бьются в унисон два сердца, но одно едва заметно пропускает удар.       Как же это чертовски мало, всего два сердца. Когда он успел стать таким? Да-да, сотни лет адаптации, это понятно, но неужели это возможно – стать настолько обычным и не ощущать внутреннего протеста? Все случилось так незаметно и плавно, что Какузу даже не придавал значения изменениям, которые неизбежно его настигали. Меньше сердец, спрятать швы, работа-дом-работа, жениться, слава богам, хватило ума не заводить детей. Боже. От этой мысли губы сами собой скривились, будто на язык попало что-то противное.       Оглядываясь назад, Какузу мог бы сказать, что тогда он был счастливее. Под проливным дождем, по колено в снегу, окруженный огнем, вынужденный отбиваться или нападать – это была жизнь в полном смысле слова, и в любую секунду она могла оборваться. Страх держал в напряжении, азарт гнал вперед, и все это под дикие вопли Хидана и крики боли его жертв. Реки крови. Как же это было прекрасно.       Как был прекрасен в этом всем Хидан, его жажда заражала, разгоняла кровь каждый раз. Какузу с упоением наблюдал за ним, пусть и немало времени ушло, чтобы, наконец, распробовать это. Сперва они совсем не ладили, когда Какузу только смирялся с присутствием нового напарника, он был примерно таким же, как сейчас. Стремился к какой-то стабильности, размеренности, считал себя единственной своей опорой, а одиночество – необходимостью. Сам не заметил, как начал засматриваться на изящный профиль совсем не изящного Хидана. Такое смазливое лицо и такое жуткое нутро, воистину природа умела шутить.              – Мы уже движемся к пещере? – спрашивает Хидан, витая над пассажирским сиденьем.       – Да, – Какузу постоянно сверяется с картой, хотя пока что с дорогой трудностей нет. Въезд в заповедник в неплохом состоянии, гравийная дорога хоть и узкая, но вполне проходимая, даже указатели попадаются.       – Странное чувство, ай! Блядь, чешется ужасно, – Хидан чешет запястья, задирая рукава плаща, – Гребанные насекомые жрут мои руки.       – Как вышло, что твое тело не разложилось за столько лет?       – Полагаю, оно регенерирует постоянно. Бесконечная жратва для ебучих жуков.       – Так тот шкет взорвал тебя?       – Ага, на куски, – Хидан неприязненно морщит нос, – Одно радует, этот пиздюк давно сдох.       Наверно, не стоит ему напоминать, что тот «пиздюк» наверняка наделал детей, а его дети наделали своих и сейчас, вполне возможно, по сей день живут его отпрыски. У Хидана ума хватит объявить им кровную месть и вознамериться перерезать каждого, даже самого дальнего родственника.       Хотя, это было бы весело.       Какузу внутренне содрогается от одной только мысли. Сейчас такое неприемлемо, но представлять ведь не запрещено? Так подумать, они с Хиданом могли бы перевернуть с ног на голову весь этот банальный и скучный мир, их сочли бы монстрами или мутантами, целые армии охотились бы за ними, а Какузу хватало бы пары-тройки печатей, чтобы сжечь всех к ебени матери. С другой стороны, едва ли он пережил бы прямое попадание из танка, например. А Хидана, если бы изловили, подвергли бы каким-нибудь исследованиям, надеясь создать лекарство от смерти.       Нет, вступать в конфронтацию с устоявшимся порядком точно не стоит.              Через пару часов начался дождь. Сперва мелкий, он просто немного портил видимость, но вскоре небо совсем заволокло, стало гораздо темнее и ливануло, как из ведра. Дорогу потихоньку размывало, свет фар не особо-то помогал разобрать, что там впереди. Колеса прокручивались, машина двигалась все тяжелее, но пока справлялась.       В окно задувало холодом и сыростью, но Какузу не мог его закрыть – через стекла видимость стала практически нулевой, дворники не спасали. Окружавшие со всех сторон деревья и бурная растительность беспорядочно колыхалась от ветра, перед глазами все плыло, как чертов калейдоскоп. Когда начался подъем, машина практически взвыла, зарычала надрывно и заглохла. Какузу попытался завести ее снова, но движок перестал реагировать. У старой колымаги явно давным-давно истек срок службы, что в целом неудивительно при таких нагрузках.       – Дальше пешком, – заявляет Какузу, перебрасывает через шею ремень сумки с припасами и надевает дождевик, который ему впарил продавец в магазине у проката. Оказалось весьма кстати.       Что-то внутри снова кольнуло от досады – раньше Какузу был гораздо предусмотрительнее. Кроссовки, может, и годятся для пеших прогулок по диким тропам, но для такого их все-таки недостаточно, да и джинсы оказались не лучшим выбором, движения в них получались скованными, а стоило им намокнуть от дождя, так еще и тяжелыми. Тащиться в гору по скользкой грязи оказалось задачей не из легких, хотя когда-то это не вызывало даже малейших неудобств.       Хидану хватало ума не отпускать комментариев. Он шел рядом, поглядывая на Какузу с откуда-то взявшимся сомнением, и молчал. В этом лесу он чувствовал себя спокойнее, но чем ближе становилась пещера, тем сильнее он ощущал свое тело. Фантомной болью грызло ноги, все чесалось и ныло, а к горлу подкатывала тошнота, мешавшая дышать. Хоть это все и не оказывало на него физического воздействия сейчас, испытывать это было неприятно даже в мыслях.              Ливень прекращаться не собирался. От дождевика уже толку не было, Какузу вымок насквозь, волосы свисали слипшимися прядями, одежда мерзко липла к телу. Он слышал собственное дыхание – хриплое, надрывное и слишком глубокое. За последний час он смог добраться до верха первого подъема, ландшафт выровнялся, но легче от этого не стало. Сердца торопливо выстукивали частый ритм, в горле пересохло. Чуть сбавив шаг, Какузу достает бутылку воды, откручивает крышку и вдруг чувствует дикую боль в левой руке.       – Ты чего? – спрашивает Хидан, замечая резко скривившееся от боли лицо Какузу.       Тот машет рукой, прижимает к груди ладонь и склоняет голову. Боль расползается дальше, к плечу, к шее и останавливается в груди, прожигая в нем дыру. Это знакомое ощущение, но, черт подери, никогда оно не возникало само по себе.       – Сердце, – Какузу опирается рукой на дерево и делает вдох, – умирает.       – Ты гонишь, когда ты последний раз его менял?       – Не помню.       Хидан застывает в недоумении, потом начинает озираться, сам не понимая, что ищет. Внизу, уже далеко отсюда, сквозь деревья пробивается свет фар автомобиля – Какузу решил оставить его для ориентира на всякий случай. Толку от этого правда сейчас никакого, до города все равно часа три пути, а то и больше.       В это время Какузу сползает на землю, сгибая ноги. В таких ситуациях нити должны действовать рефлекторно, сами по себе, выбросить умирающее сердце к чертям, да и дело с концом, но этот навык, похоже, успел забыться. Какузу сосредотачивается, пытается отдать команду, но пока безуспешно. Ему мешают мысли: если он останется с одним сердцем – как долго он протянет здесь? Переохлаждение, физические нагрузки, все это не доставляет проблем, когда сердец пять, а нити в тонусе. Досадно. Какузу совсем забыл, каково это, выживать, и оказался не готов.       – Эй, там кто-то идет, слышь, Какузу, – Хидан зачем-то шепчет, забыв, что его и так никто не слышит.       – Ага, сейчас попрошу его вызвать неотложку.       – Да нет же, – суетливо опустившись на колени, Хидан машет у Какузу перед лицом рукой, – Соберись! Забери у него сердце.       – Не смогу.       – Чт… что значит «не смогу»? Ты забыл, как это делается?       Глубоко вздохнув, Какузу поднимает голову, чтобы посмотреть Хидану в глаза. Если бы только он мог до него дотронуться. Так хочется коснуться его лица, проверить, насколько у него теплая кожа. Всегда казалось, что ужасно холодная, он ведь постоянно терял литры крови.       – Сил нет.       – Прекрати, просто отдай приказ своим ниткам, они сами все сделают.       Сквозь шум дождя слышатся шаги, на земле появляются блики фонаря. Может, это местный рейнджер осматривает окрестности на предмет незадачливых путешественников и застрявших в грязи машин. Он непременно заметит Какузу и подойдет, чтобы помочь. Предложение Хидана было вполне логичным и, так сказать, в духе того времени, но, как ни стыдно признавать, Какузу действительно забыл, как это делается. Он даже от умиравшего сердца избавиться не мог, что уж говорить о большем.       – Какузу, ну давай. Как ты там делал, подними руку, направь на чувака и все. Оно всегда само было… Слышишь? Умоляю, пожалуйста, ты меня пугаешь.       Как жалко это звучало. Какузу уже с трудом понимал, от какой боли ему разрывает сердце, физической, или той, которая становилась только сильнее от испуганного голоса Хидана. Он никогда не умолял, никогда его голос не дрожал и не срывался. Конечно, он боялся, что его воскрешение накроется медным тазом и ему придется остаться призраком, но все равно… Какузу хотелось думать, что он волнуется из-за него.       В тот день, который Какузу принял за начало отсчета своей новой жизни, было так же больно. Он умирал, слушая голоса Какаши и юнцов из Конохи, испытывая только безграничную досаду – прожить столько лет, чтобы расстаться с жизнью так глупо и, главное, непонятно, за что. За чужие цели? Он привык считать себя наемником, но на деле умирать из-за коллективной ответственности оказалось до зубного скрежета обидно. Его это настолько злило в тот момент, что он практически смирился, будто самому себе на зло. Умираешь – умирай достойно, и не пизди. А когда все затихло, коноховцы покинули местность и дыхания оставалось на пару вздохов, из-за дерева выкатилась маленькая маска с шестым сердцем, и воля к жизни вспыхнула моментально. Благодаря ей он бежал несколько дней, не останавливаясь и проклиная весь этот чертов мир, желая сжечь его ко всем чертям.       Тогда про Хидана Какузу даже не вспомнил, но только из-за застилавшей глаза ненависти. По пути он убил всех, кто попался ему под руку, не разбираясь, даже когда собрал себе новые пять сердец. Ярость не желала тухнуть, пока не насытилась смертями и страданиями.       Нужно вспомнить это.       Какузу поднимает руку в тот момент, когда рейнджер спешно подходит ближе и светит фонарем ему в лицо. Ненависти к этому человеку у Какузу нет, но ненависть к своим убийцам все еще жива, и хоть в ней больше нет смысла, она дает ему сил. Изнутри разливается жар, будто кровь разом забурлила, нити, взбудораженные, ворочаются и, напрягшись, бросаются вперед, заставая мужчину врасплох. Он не успевает даже понять, что случилось, раскрывшиеся в ужасе глаза непонимающе смотрят на Какузу, рука тянется к груди, но пальцы натыкаются на натянутые нити, уже вцепившиеся в его сердце мертвой хваткой.       За все прожитые года Какузу не раз думал, что больше никогда это не почувствует. Ощущения настолько яркие, что его накрывает с головой, практически до потери сознания – еще не прекратившаяся боль концентрируется в груди, чужая кровь дурманит, страх жертвы приводит в восторг. По телу растекается чистейшее удовольствие, дикое по своей сути, первобытное, Какузу с трудом держит руку ровно, но наконец чувствует в пальцах горячее, бьющееся сердце.       Нити все делают сами, они любовно окутывают новый орган и перед глазами моментально проясняется. Тело рейнджера кренится и падает в бок, скользя по размытому склону, кровь смешивается с грязью. Какузу судорожно, со стоном выдыхает, закрывает глаза, чтобы переварить ощущения, а потом встречается с Хиданом взглядом.       Никогда в жизни никто на него так не смотрел. Наверно, в этом мире не существует слова, которым Какузу мог бы описать то, что почувствовал в моменте – взгляд обжигал и по живому резал, забираясь в самую душу. Трудно поверить в существование таких эмоций, но еще труднее, что Хидан так смотрит именно на него. Почему? Между ними мало общего, характерами они не сходились и Какузу, если уж быть честным с самим собой, не считал, что в нем есть что-то особенное, кроме того факта, что он – чудовище, набитое черными нитками по самое горло, грубое, беспорядочное, но эффективное. Возможно, именно поэтому Хидан, его движения и молитвы в какой-то момент и начали вызывать в нем тихое благоговение – это было нечто совсем другое, пусть грязное и кровавое, но невесомое, как посмертный вздох.       Какузу нравилось наблюдать, но, разумеется, он всегда старался отвернуться до того, как Хидан его заметит, потому что это глупо. После битв все возвращалось на накатанную – перепалки, споры, конфликт интересов. От того видеть сейчас такой взгляд, чувствовать его на себе, вдвойне странно.       Хидан безмолвствовал, и в его глазах, испуганных и широко открытых, отчетливо горело обожание – он знал, что не может скрыть свои эмоции, но отвернуться не было сил. Он видел на лице Какузу недоумение, но никак не мог найти слов, чтобы хоть что-нибудь сказать, потому что молчание явно затянулось. Понять, что именно его поразило, тоже не получалось. Множество раз он видел, как Какузу выпускал нити, видел, в кого он превращался и насколько смертоносен бывал, и в какой-то степени это прекрасно, но именно сейчас это было иначе. Не было ни превосходства, ни боевой мощи, ни азарта, ни жадности, только желание выжить любой ценой, и это могло бы вызвать жалость, но Хидан чувствовал только восхищение. Отчасти, потому что от этого зависела и его жизнь, в какой-то степени Какузу сделал это ради него, хотя вовсе не обязан.       – Надо идти, – не выдержав тишины, говорит Какузу и медленно поднимается на ноги, держась за дерево. Его немного штормило, но это от новых, точнее, хорошо забытых старых ощущений. Физически он ощущал себя прекрасно, пожалуй, давно не чувствовал себя лучше, но в голове пока не прояснилось.       – Я уж и забыл, как… эффектно работают эти твои нитки… эффективно то есть, – бубнит Хидан, опуская голову. Он выглядит смущенным почему-то, но Какузу делает вид, что не замечает этого.        – Я и сам забыл, – он начинает идти, глядя себе под ноги и аккуратно сверяясь с картой в телефоне, стараясь держать его так, чтобы экран не заливало дождем.              Если бы не часы в телефоне, Какузу точно потерял бы счет времени – абсолютно однообразный пейзаж и непрекращающийся дождь создавали впечатление, будто он не продвинулся ни на метр вперед, а прошло будто пару минут всего. Идти не так уж просто, по склону текли ручьи дождевой воды вперемешку с грязью, ноги нещадно скользили, но со временем Какузу приноровился – он выпускал нити по одной или две, цепляясь ими за стволы деревьев, чтоб уж точно не навернуться. Даже это простейшее взаимодействие с его давно забытыми способностями приводило его в восторг. Теперь, чем больше он думал о своей нынешней жизни, тем сильнее становилось испытываемое им отвращение. Хидан прав, как это вообще возможно, в кого он превратился? Подумать только, женился, на работу пошел, законопослушный, блин, гражданин. Душу просто выворачивало наизнанку от осознания, что он замарал себя этой мирной жизнью и был ею доволен.       Обдумывая альтернативы, Какузу, конечно, понимал, что в этом мире жить как раньше не получится, но ведь и не надо. В его крови риск, алчность и страсть к острым ощущениям, и всего этого даже в нынешнее время достаточно, было бы желание. К тому же совсем не обязательно обрушивать на улицы городов свою мощь, но взывать к своим силам незаметно, когда того требует ситуация – почему нет? Стоит только представить, до каких высот можно добраться в этой реальности, как от предвкушения сводит челюсти.       Судя по времени, уже должно светать, но за свинцовыми тучами солнца не видно. Какузу сверяется с картой – до нужной пещеры уже рукой подать. Он шел несколько часов подряд, но совсем не устал, за что стоит сказать спасибо нитям и новому сердцу. Как можно было сознательно отказаться от такой силы, Какузу не мог понять, но и неудивительно: к нему словно бы возвращалась его истинная суть, личность, которая никогда не давала слабину и не стала бы подстраиваться под слабых, просто все это время она спала.       Поднявшись на очередной холм, Какузу огляделся. Хидана видно не было, но в пути он то и дело мелькал в тенях деревьев, мельтеша вместе с каплями дождя. Казалось, он постоянно прислушивался к чему-то, вглядывался во тьму перед собой, а сейчас почему-то пропал и не подавал голоса. Какузу не стал его дожидаться и свернул с тропы, по пояс погружаясь в густые заросли растений. Вытянув вперед руку, он выпустил нити, чтобы они расчищали ему путь от особенно непроходимых кустарников. Шум дождя создавал ощущение отчужденности от всего остального мира, Какузу чувствовал себя как никогда одиноким, прямо как тогда, когда мир рушился. Он бродил по лесам, полям, опустевшим деревням, и никого не было вокруг. В груди кольнуло, Какузу поморщился. Этот отрезок своей жизни вспоминать бы не хотелось.       В конце концов, Какузу вышел на небольшую поляну, за которой виднелась темная пасть пещеры. Трава вокруг была вытоптана, в земле до сих пор торчали деревянные палки, на которые полиция привязывала ленты ограждения. В целом, теперь это неприметное место с весьма заманчивой пещерой, никаких предупреждающих или запрещающих знаков. По-видимому, пещера эта тоже не таила в себе ничего особенного, никаких излюбленных диггерами узких коридоров и разветвлений. Тем и лучше.       Стоило только подойти ближе, как объявился Хидан. Он загнанно дышал, сжимая рукой на груди плащ, и ошалело осматривался, будто совершенно не понимал, что здесь делает.       – Что не так? – спрашивает Какузу, скептично вздернув бровь. Если сейчас выяснится, что это не то самое место, ей-богу, эта скала не выдержит его ярости.       – Мне пиздец как плохо, – часто дыша, говорит Хидан, – значит, все верно. Это здесь.       – И что дальше?       – Иди внутрь. Ты почувствуешь. Ну, я так думаю. Под землей… мое гребанное тело.       – Ты не пойдешь?       – Не могу. Мешает что-то.       Впервые Какузу действительно опечален, что Хидана рядом не будет. Переться в темную, тупиковую пещеру в одиночку совсем не тянет, но делать нечего. Взглянув на Хидана, Какузу зачем-то немного ему улыбается, а в ответ видит замученный, болезненный взгляд, от которого бегут по коже мурашки.       Оказавшись в пещере, Какузу не сразу замечает, что здесь идеально тихо. Шум дождя пропал, будто и впрямь остался снаружи, полное отсутствие звука навалилось так резко, что сперва показалось, будто Какузу оглох. Он поскреб пальцами камень, раздался шорох, значит, все в порядке. Продолжая идти вперед, он вел рукой по шершавым камням, но вскоре перед лицом выросла стена. Нахмурившись, Какузу положил на нее обе ладони и закрыл глаза, прислушиваясь.       Сперва не было ничего. Потом камень начал теплеть, а слух уловил шуршание насекомых в земле и еще какой-то звук, который трудно было описать словами. Захотелось разворотить всю пещеру изнутри, чтобы ускорить поиски, но сердца со стихией земли давно уже нет. Вдруг стена дрогнула, осыпался со свода песок. Какузу вздохнул, прислонился к камню лбом и сосредоточился. Здесь точно что-то есть, он нутром чувствует, это не обычная пещера, тут Хидан был прав. По телу пробежала дрожь, земля содрогнулась еще раз и камень пришел в движение, осыпаясь весь разом. Едва успев прикрыть голову руками, Какузу отскочил в сторону и дождался, пока это место не угомонится.       Открывшийся в стене проем маловат, но пролезть можно. Сквозняк тащил с собой стойкий запах крови, гари и сырой земли. Сомнений больше не осталось, так что Какузу решительно забрался в проход и, пригнувшись, пошел вперед. Ступать приходилось осторожно, потому что коридор явно вел вниз и спуск становился круче. Держать равновесие все труднее, Какузу снова выпускает нити, но им практически не за что зацепиться, шаткие камни отваливаются от стен, падают под ноги и мешают идти. Темнота непроглядная, давящая тишина будто добирается до самого сердца, сжимает со всех сторон, воздух становится затхлым и тяжелым. Путь длится так долго, что Какузу снова теряет ход времени и едва он решает достать телефон, чтобы включить фонарик, нога натыкается на здоровенный камень. От неожиданности Какузу только и успевает, что сгруппироваться, закрывая лицо руками, потому что дальше он кубарем катится вниз. Это продолжается недолго и вдруг земля под ногами пропадает, секунда – и тело встречается с рыхлой землей, смягчившей падение.       Пробубнив под нос пару-тройку проклятий, Какузу все-таки достает телефон и освещает место, в котором оказался. Похоже, он пробрался в еще одну пещеру, гораздо ниже первой, но просторнее. Стенки поросли мутными кристаллами, поблескивающими от света фонарика, по земле сновали мелкие насекомые. Какузу положил на землю ладонь, зарылся в нее рукой и его вдруг пробило он пальцев до затылка, словно сквозь тело прошел электрический ток. Сердца забились чаще, нетерпение захватило с головой. Теперь он-настоящему чувствовал – он здесь.       Под ногти забилась земля, пальцы болели, но Какузу копал, не останавливаясь. Нити помогали убирать крупные камни и измельчали комья земли, отбрасывая их в сторону. Под руку попадались мерзкие насекомые, в темноте Какузу их даже не видел и старался не обращать внимание, хоть и содрогался каждый раз, прикасаясь к чему-то с кучей мелких лапок. Пот стекал по шее, грязь налипла на руки по локоть, мышцы начинало сводить, но Какузу уже не мог остановиться. И не останавливался, пока не наткнулся на что-то холодное и мягкое.       Первой нашлась левая рука. Кожа изъедена насекомыми, но раны заживают на глазах, несмотря на полное отсутствие крови. Отложив конечность к стене, Какузу продолжает рыть, выпускает еще больше нитей, практически заполняя ими все пространство ямы. Они копошатся в земле, действуя наперед, нащупывают ноги, руку, части тела и, наконец, голову. Взрытая земля топорщится и осыпается, Какузу посылает осторожность ко всем херам и просто вытягивает все части нитями, вкладывая в это все свои силы. Телефон с фонариком проваливается в яму, теряясь в грудах земли. Какузу чуть не отключается, с трудом сохраняя себя в сознании и ложится на спину, тяжело дыша. Перед глазами пляшут белые точки, голова идет кругом, в висках стучит боль.       Кажется, сил совсем не осталось. Какузу еле-еле поднимает руку, но тут же роняет ее обратно, хрипло вздыхая. Он старается выровнять дыхание, поднимает руки и, разведя их в сторону, опускает. Пальцы натыкаются на что-то, Какузу осторожно ощупывает это и замирает, ощутив вдруг невиданный покой. В этой темноте, когда ощущение пространства и времени почти полностью утеряно, прикосновения – практически единственное, что передает хоть какую-то информацию. Сейчас Какузу понимает, что рукой касается ледяных пальцев Хидана, замерших без движения. Эта иллюзия чужого присутствия успокаивает, представить, что там не обрубок руки, а целый и невредимый Хидан, не трудно, особенно, когда это так запросто рисуется в воображении. Какузу медленно поглаживает огрубевшую кожу пальцем и чувствует, что, наконец, пришел в норму.       Осталось совсем немного.       Нити помогают откопать телефон и держат его на весу, подсвечивая фонариком сверху. Собрать Хидана – процесс знакомый, но Какузу все равно не может сдержать переживаний. Никогда еще его напарник не выглядел таким мертвым. Тело в ужасном состоянии и, если бы Какузу своими глазами не видел, насколько оно живуче, он бы не поверил, что восстановление вообще возможно – половина органов отсутствовала, вероятно превратившись в пепел от взрыва. Что ж, наверно регенерация каким-то образом вырастит их заново, по крайней мере, с этим все равно ничего не поделаешь. Голову Какузу пришивает в последнюю очередь. Бережно придерживая ее, он пропускает нити сквозь кожу, а сам перебирает жесткие, слипшиеся волосы, ощущая невероятную тяжесть в груди. До сих пор он даже не представлял, как сильно скучал по этому, со временем горе, боль и тоска притупились, спрятались за смирением, но сейчас, словно бурный поток воды, вырвались наружу. Какузу чувствовал, что по щеке стекало что-то горячее, но отказывался давать этому название. Пусть эта слабость останется здесь, в пещере, во мраке и тишине.       Когда все было готово, Какузу придирчиво осмотрел все швы и проверил их прочность. Все было верно, как раньше, но ничего не происходило. Точнее, кожа срасталась, заживали и затягивались раны, но больше ничего. Хидан был бледен и холоден, дыхание не появлялось. Может, чего-то не хватает? Или Хидану требуется время, чтобы вознести какие-то молитвы своему божеству.       Какузу решает отдохнуть и подождать. Он садится у стены, откидывается на нее спиной и прикрывает глаза. Усталость дает о себе знать, и он даже не замечает, как вырубается. Блаженная пустота мыслей сопровождает его несколько часов, а когда он приходит в себя, в теле он чувствует непривычную легкость, да и силы немного восстановились. Только вот Хидан все так же недвижимо лежал рядом и ничего не изменилось.       – Чего тебе не хватает, придурок? – беззлобно спрашивает Какузу, но в ответ слушает тишину. Призрак не появляется, тело не шевелится. Придется думать самому.       Однажды Какузу собрал Хидана спустя почти два дня после инцидента, в котором тот лишился головы. Уточнять подробности Какузу не стал, вот ну совсем не интересно, где и как напарничек нашел себе приключений на жопу, благо хотя бы валялся неподалеку от убежища и его яростный поток брани в конце концов услышал Дейдара. В тот раз сборка прошла успешно, но, пожалуй, разница все-таки в том, что тогда он находился в сознании. Сейчас рядом с Какузу лежит полноценный труп, тело холодное, затвердевшее и напрочь сухое.       Может, в этом дело? В организме ведь совсем нет крови. Черт, это логично – Какузу сам себе кивает и подползает поближе. Он выпускает пару нитей, и они безошибочно находят мертвое сердце, пробившись напрямую через ребра. Обмотав орган, они замерли, словно ждали команды. Вырывать сердца они привыкли, а вот оживлять едва ли, так что пришлось немного постараться, чтобы они поняли, чего их владелец от них ждет.       Наверно, это похоже на обычное медицинское переливание. Первое время Какузу не особенно чувствует что-то в самом себе, нити понемногу передают кровь в хиданово сердце, никаких неприятных ощущений не возникает. Уверенности во всем этом у Какузу никакой, но, очевидно, выбирать не приходится. Спустя несколько минут приходит легкое головокружение, кончики пальцев начинают зудеть. Какузу накрывает ладонью грудную клетку Хидана и пытается отследить хоть какие-то изменения.       Собственные сердца начинают биться чаще, холодеют руки и, возможно только благодаря этому, Какузу чувствует, что под ними теплеет чужая кожа. Конечно, все еще нельзя исключать, что у него уже капитально свистит крыша и мерещится всякое, но он прижимает ладонь сильнее и все-таки будто что-то ощущает. Чертов Хидан, сколько ему нужно крови? Отдать все под чистую Какузу вообще не готов, ему нужно еще выбраться отсюда в конце концов и, желательно, живым.       Спустя еще десяток минут во рту появляется привкус железа, а голова кружится сильнее. Волнами накатывает слабость, Какузу, устав сидеть, сгибается, практически ложась Хидану на грудь. Так отлично слышно, как шумит по нитям и сосудам кровь. Не вырубиться бы, но что-то обещать даже самому себе уже не получается. Чуть замедлив процесс, Какузу закрывает глаза и разминает замерзшие руки.       – Давай уже, мать твою, вечно тебя ждать приходится, – ворчит он, укладываясь поудобнее. В сон тянуло неимоверно.       Похоже, он все-таки отключился на время. Сознание резко вернулось, когда что-то невесомо коснулось волос. Какузу уже было хотел махнуть рукой – думал, какая-то сороколапая гнусь по голове ползает, но услышал, как под ухом бьется сердце. Медленно и еле слышно, но бьется. Он тут же отсоединяет нити, возвращая их в руку, тратить кровь и дальше чревато, а Хидан уже должен справиться сам. Приподнявшись, Какузу замечает, что серая кожа чуть посветлела и даже зарумянилась, и она уже совсем не такая холодная, как была, но самое главное – Хидан открыл глаза. Он смотрел вверх и непонятно, видел ли что-то или нет.       – Наконец-то, – хмуро ворчит Какузу, скрывая облегчение в голосе, – Надо валить отсюда.       – Пощади, чел, – голос у Хидана сиплый и сухой, даже какой-то надрывный, наверно, из-за порванных голосовых связок, – подожди, дай хотя бы печень отрастить.       Сказать больше нечего, Какузу нетерпеливо вздыхает и садится к стене, краем глаза наблюдая, как Хидан пытается свыкнуться со своим телом. Он поднимает руки с трудом, разминает пальцы, сгибая и разгибая, но надолго его не хватает, вновь обретенные силы быстро заканчиваются. Вздохнув, он кашляет с минуту, в перерывах сквернословя заплетающимся языком. Вдруг, ойкнув, хватается за бок и кряхтит от боли – вероятно, печень-таки отросла и решила высказать все, что она думает о своем владельце в целом.       За воскрешением интересно следить со стороны. Какузу множество раз видел, как люди умирают: скуля, умоляя о пощаде, или с дикими воплями, от которых разлеталось все окрестное воронье, или молча, собрав всю свою волю в кулак и смирившись. Итог всегда один – одеревеневшее тело, невидящие глаза и холод. Сейчас процесс шел в обратную сторону, кожа Хидана светлела и принимала более естественный оттенок, глаза заблестели и, похоже, чем больше органов восстанавливалось, тем больше у него появлялось сил, чтобы пиздеть обо всем, что приходило ему в голову.       – Ну и мрак, – изрекает он, покрутив головой, – Блядь, это ужасно, честно. Я уже жалею, что ты это все-таки сделал.       – Могу исправить, – отвечает Какузу.       – Да не, просто если б ты это чувствовал, что творится вообще. Желудок появился, – Хидан привстает и постукивает себя по животу, – жрать теперь хочется. Прикинь, я не ел сотни лет, получается? Ебать, – он бессильно ложится обратно, – как вспомню те такояки из трактира у реки… Помнишь? Ты там еще какую-то девку беглую нашел случайно, за нее пару миллионов дали.       Какузу такие детали не помнил, но, в целом, мог представить. Ситуация вполне возможная.       – Ты довольный тогда такой был. Устроились на ночлег – а там добыча нахаляву, – Хидан улыбается, прикрыв глаза, – ты даже тогда ворчал меньше обычного. И не отказался выпить саке!       По затылку вдруг мурашки пробежали. Это все казалось очень уж знакомым, а то, с каким теплом Хидан это вспоминал, настораживало. Какузу решил припомнить тот день, но это не так-то легко спустя столько лет. Удивительно, что у Хидана такая хорошая память, к слову, Какузу вот не склонен запоминать такие мелочи, хотя халявные деньги он бы точно запомнил.       – Я бы сейчас такояки съел, наверно, целую гору. И саке бы выпил. Мы столько в тот день выпили, хозяин боялся, что нам нечего будет наливать и мы его убьем, – вдруг Хидан заливается скрипучим смехом, – Напились капитально. Помнишь? Будто вчера. Ты разрешил рядом с тобой спать, потому что холодно было.       А вот теперь Какузу вспомнил. Он знатно перебрал, но так уж вышло – Хидан его подначивал, спорил, что перепьет, потому что им с их бессмертиями так просто не напиться. Саке действительно ушла уйма, но эффект был все-таки достигнут. В споре том Хидан продул, потому что был явно пьянее Какузу, но суть не в том – даже будучи пьяным, Какузу нервничал. Он боялся сказать что-то не то, не сдержаться и потом жалеть, а он бы точно жалел. Не к лицу это, поддаваться чувствам и эмоциям, особенно спьяну. Когда Хидан прижался со спины, чтобы согреться, Какузу выдержал только благодаря годами взращенной силе воли и помощи всех богов сразу, от прикосновений мышцы напрягались и замирали, как взведенные пружины, вздохнуть было страшно. Благо, оба вырубились быстро, так что страдания продлились недолго.       – Я столько лет прошлялся, пока тебя не нашел, – голос Хидана стал тише, – а сейчас очнулся и будто только что всё… Не верится. Так странно.       – Тебе придется ко многому привыкнуть, – Какузу достает телефон и проверяет заряд батареи. На обратную дорогу должно хватить.       – Да да, все изменилось, ты говорил.       – Больше нельзя убивать людей по приколу.       – Я никогда не убивал по приколу! Это жертвы во имя Дж–       – Жертвы тоже нельзя. Это уголовно-наказуемо.       – Уго… чего? А как, по-твоему, мне приносить жертвы тогда? Джашин меня воскресил спустя столько времени, и зачем? Чтобы я через пару месяцев помер по-настоящему?       – Придется что-то придумать, – Какузу трет глаза. Вообще Хидан прав, конечно, это вполне предсказуемо, но пока не понятно, что с этим делать. Без жертв, вероятно, обойтись не получится, но даже в этом современном, "законопослушном" мире найдутся варианты, в этом Какузу был уверен.       – А что дальше? – Хидан все-таки садится, тут же сгорбившись и поморщившись от боли, – Что будет, когда вылезем из пещеры?       – Не знаю.       Это честный ответ, потому что Какузу и правда не знал. Он не хочет возвращаться домой, теперь, когда он смотрит на вновь живого Хидана, все кажется ему нелепым – дом, работа, черт возьми, жена. Там ему больше не место, но где место? Снять жилье на первое время, попытаться научить Хидана жить эту идиотскую жизнь, придумать, что делать дальше.       Мысли в основном крутились вокруг возможностей, которые открывались благодаря этому «возвращению к истокам», с помощью способностей можно добиться многого. В жизнь вернется опасность и азарт, только в другой обертке. Какузу уже даже не может сказать, что не хочет этого, просто непривычно.       Похоже, он слишком сильно задумался над этим, Хидан успел приползти и улечься рядом, положив голову Какузу на колени. Его изрядно трясло, мышцы сокращались мелко и хаотично, пальцами он перебирал землю, словно не мог их остановить. Какузу осторожно касается его плеча, чуть поглаживая огрубевшую кожу.       – Я, кстати… – тут же подает голос Хидан и делает паузу, вздохнув, – Спасибо, что провернул это все. Кто бы мог подумать, да? Жил себе, а тут я, даже через столько лет тебе покоя не даю. Ты если решишь вернуться домой без меня, я пойму. Главное, ты помог, так что спасибо. Дальше так-то могу и сам как-нибудь.       Какузу наклоняется, утыкается Хидану в затылок лбом, закрывает глаза, болезненно сводя брови:       – Я тебя не брошу, идиот.       – Не, правда, – Хидан усмехается, но в его голосе отчетливо слышно волнение, от чего он начинает тараторить, – Ты не обязан, мы больше не напарники, типа, смысла в этом больше тоже нет, и Пейна нет, чтобы заставить тебя таскаться со мной.       – Мне нравилось с тобой таскаться, – Какузу опускает вторую руку, заводя ее Хидану под голову и кое-как обнимая, насколько позволяла согнуться к нему спина.       – Да ладно, – Хидан подтягивает к себе ноги и склубочивается, – я не совсем тупой. Не надо извиняться, я понимаю.       – Хватит болтать. Я скучал. Очень.       На это у Хидана не находится ответа, сколько он не старается подобрать какие-то слова. Он обвивает руки вокруг запястий Какузу, прижимается к нему сильнее, чувствует, как длинные волосы щекочут ему шею и плечи. От Какузу исходит тепло, как и всегда. Его руки держат крепко, хоть в этом и нет особой нужды. Его слова кажутся чем-то ненастоящим и Хидан с большей готовностью поверил бы в то, что он все еще бредит после воскрешения, чем в то, что Какузу реально это сказал. Они же не ладили?       В тайне Хидан всегда искал его внимания. Ему казалось, он чувствовал на себе взгляд, но стоило повернуться, убеждался, что все-таки просто казалось. Какузу смотрел куда угодно, только не на него, и все-таки это ощущение не отпускало, так что Хидан перестал пытаться найти этому подтверждение. Приятнее было верить, что колючий взгляд все-таки цепляется за ним вслед, просто Какузу не хочет быть на этом пойманным. Небольшая интрига будоражила сердце, хотелось найти подход, но на первый взгляд это невозможно – Какузу непробиваемая гора, которого интересовали только задания и деньги. С этим удалось смириться, но воображение все равно дорисовывало то, чего не хватало.       Может, сейчас тоже воображение разыгралось? Мозг склонен защищаться от травматичных событий, а воскрешение как раз-таки весьма травматичное. Хидан совсем не против признать, что ему это все просто снится, так было бы гораздо проще.       Теперь ему придется учиться жить заново, он пропустил слишком много. От одной мысли становится дурно, как вообще привыкнуть жить иначе, но он сможет – во что бы то ни стало, он научится, адаптируется и привыкнет. Ради себя, ради Какузу.       Закрыв глаза, Хидан сильнее сжимает руки Какузу в своих руках и глубоко вздыхает, чувствуя, как расправляются, наконец, легкие:       – Я тоже скучал.