Театр Абсурда Фредерики Уизли

      Утро началось с фальшивой тишины. Том открыл глаза и не услышал язвительных комментариев Фредерики о том, что он безносое чмо. Это выбивалось из уже "их" будней. Он наслаждался редкими минутами тишины, пока в голове вновь не раздался звонкий голос.       — Я тут порыскала в твоей библиотеке... И знаешь что? Это не смешно! У тебя нет ни одной «Шутки для начинающих» из цикла «Мэтью Мэтт»! Это упущенние, Томчик! — Настолько возмущённого возгласа он ещё ни разу не слышал. Наверное, потому что возмущаться было некому.       — Клянусь, я выкину тебя отсюда, Уизли. А если не заткнёшься, буду медленно пытать твою семью, пока они не сдохнут. Особенно твоего брата-близнеца, его я прикажу разорвать между деревьями, как древляне поступили с Игорем. А потом буду смотреть, как ты мучаешься. — Том сам не заметил, как оказался в своём внутреннем мире. Но...       — Что за...?       — Молчите, пациент. — Фред деловито поправила квадратные очки. На данный момент они находились совершенно не в библиотеке. Это... было больше похоже на небольшой кабинет маггловского психолога. И не спрашивайте, откуда он знает, как он выглядит! Здесь же всё и так очевидно.       — Повторите, пожалуйста, что вы сказали. — Щёлкнув ручкой, просит она, и он, вспылив от раздражения и бессонной ночи, восклицает:       — Да я, я прикажу всю твою рыжую семейку казнить! Их будут мучать самыми изощрёнными способами!       — Уху. — Нейтральным голосом угукает та и записывает что-то в планшет. — Повышение влечение к садизму. Склонен к расизму.       — Что ты там бормочешь? — Чуть подуспокоившись, спрашивает он.       — Заметки проговариваю. — Будто совершенно не обращая внимание на его угрозы, улыбается Фредерика.       На столе будто по ведению волшебства появляется чай. Две чашки. А точно, они же волшебники. Уизли без малейших колебаний берёт в руки чашку и, чуть приподняв, произносит:       — Пейте, многоуважаемый, давайте будем галантными.       Он подозрительно щурится, но чашку всё же берёт.       — Не зазнавайся. Это мой внутренний мир, а ты здесь нежелательный элемент.       — Давайте продолжим. С позволения вашей проницательности, я осмелюсь предположить, что в ходе нашего предыдущего диалога вы, сударь, намекнули на гипотетическое и сугубо умозрительное пожелание, касающееся моей семейной общности. А именно: её деликатного и окончательного устранения из сферы моих жизненных интересов, причём не посредством грубых материальных средств, а через изящное применение умозрительных сил — условно говоря, направленного воздействия оккультного характера на физиологические процессы. Не соблаговолите ли вы, как интеллектуал и ценитель утончённых форм, вновь изложить эту концепцию, но уже с максимально достижимой степенью аристократичной галантности, философской глубины и лексического изящества, дабы предмет обсуждения, сколь бы мрачным он ни был по сути, предстал перед нами в форме безупречного умозрительного упражнения?       Реддл поперхнулся.       — Ты умеешь разговаривать как нормальный человек? Признаюсь, удивила. — Он даже похлопал.       Но тут нервы сдали уже у неё.       — Вы правда считаете, это чопорно-издевательское нечто является адекватным разговором? Я разочарована в вас!       — Для осведомления вашей милости, позвольте заметить, что сия манера дискурса является канонической и непреложной в кругах аристократии, наделённой нерушимой чистотой магической крови. Именно таков изначальный и неподдельный язык нашего общения.       — Том, ты головой ударился?       Но её уже не совсем уверенный голос тонул в нарастающем монологе тёмного лорда, который, видимо, двинулся кукухой. Если так, конечно, можно было выразиться.       — Ах, мадам! Сей флюид речи, сия почти болезненная деликатность слога, сей изыск, отточенный до алмазной остроты мысли — неужели ваш возвышенный разум не постигает их подлинной природы? То, что предстоит перед вами, — не просто беседа, но сублимация духа в звук, чистейший лингвистический экстаз! Красота слова, явленная во всём своём нетленном великолепии, — разве это не есть наивысшая, доступная смертному (или бессмертному) уму, форма наслаждения? Это вакханалия рассудка, апофеоз риторики, финальное доказательство того, что язык может превзойти саму материю и стать чем-то большим, чем просто средство коммуникации!       И единственное, что возмутило её в этом монологе, это:       — Почему мадам? Я же вроде молодой умирала, нет?