Тепло

      Завывания леденящей метели неприятно бьют по лицу, словно крохотные иглы, но безболезненные, жалкие, как стоящая на улице толпа. В воздухе повисла тишина, такая же леденящая, под стать окружающему миру. Колющая тревога забралась поглубже в толщу людей, скрылась за множеством спин, интригуя каждого, выжидая нужного момента. Все замерли, выжидая, что же произойдет дальше? Казалось, даже бушующая погода умерила свой пыл, награждая всех присутствующих последними секундами спокойствия. Лишь редкий скрежет металла и треск, не предвещающий ничего хорошего, разрывали проклятое затишье. Огромный генератор, подобно маяку, бросает последний луч света в неизведанную даль, прежде чем погаснуть навсегда. Нормально уже ничего не будет.       Тишину в миг разрезали крики, десятки убегающих, с лишь одной целью – спастись от холодной участи. Тревога победно дождалась своего часа, стремительно накрыв всех и каждого. Никто не хотел такого конца, но с каждым шагом, с каждым хрустом снега, с каждым треском голоса стихали, один за другим. Ничтожные жизни, подобно последним лучам надежды, гасли, покидали этот мир, скрываясь за толщей льда. Пока не остался лишь один.       Упавший лицом в белоснежную материю, Алфедов даже не заметил, как споткнулся об чьё-то заледеневшее тело. Холод белоснежной материи совсем не ощущался руками, дыхание не распирало от отрицательной температуры в воздухе. Более того, дышать стало в разы легче. На миг в голове промелькнула мысль о долгожданной победе, внутри разлилось приятное тепло, готовое выйти наружу радостными воплями. Неужели они смогли победить эту зиму?! Лишь обернувшись назад, увидев своими глазами последствия ужасной катастрофы, сердце сжалось, пропустило болезненный удар, тем самым заставляя схватиться за рубашку, смять белую ткань, такую же белую, как и всё вокруг. Мёртвую тишину разрезал крик, но далеко не радостный и вовсе не победный.       —Представляешь, мне опять приснилось, что вы все замёрзли!       Свернувшись в маленький комочек, крепко обнимая колени, снеговик мечтательно глядел в картину над головой. В чёрных глазах отражалось серое небо, становясь ещё тучнее, мрачнее и опаснее. Чем больше Алфедов всматривался в небесный покров, тем мрачнее становилось на улице. Понятие дня и ночи давно стёрлось, но парень вовсе и не искал согревающих золотых лучей. Его внимание привлекала лишь серость облаков, что казалась очень родной. Каждый оттенок темнеющего серого напоминал о ком-то дорогом, о ком-то родном сердцу на столько, что то согревало не хуже костра. О том, кого так не хватало в эти минуты.       Стоило закрыть глаза, как воображение тут же рисует расплывчатый силуэт, тщательно слепленный из проплывающих снежных туч. Этот образ вовсе не холодный, он манит к себе доброй улыбкой и озорным блеском в глазах. В руках у него ромашка, при взгляде на которую приятно тянет в груди. Хочется его обнять, но окружающие звуки каждый раз отвлекают снеговика от мечтаний, заставляя вновь опасливо оглянуться вокруг, взглядом оценить ледяные статуи на наличие каких-либо изменений и выдохнуть облегчённо, бросая скучающий взгляд в сторону.       Юноша откинул голову назад, встречаясь затылком со скользящей поверхностью толстого льда. Закрыл глаза вновь, полностью отдавшись звукам вокруг, слушая лишь редкий свист метели, такой же одинокий, такой же родной. Потоки ветра взъерошили кудрявые волосы, в очередной раз испортив всю прическу. Освежающая прохлада поглаживает лицо, проходя по каждому сантиметру снежной кожи, которой совсем не страшны столь низкие температуры. Казалось, будто с каждым днём снеговик лишь сильнее привыкает к окружающей среде, но, вместе с этим, ощущение окружающей реальности также стремительно исчезает. Всё вокруг кажется глупым сном, не реальным, невесомым, глупым и странным. Смотреть в застывшие гримасы друзей всё страшнее. Мозг отказывается принимать то, что те застыли такими навсегда.       На пушистую макушку падает что-то тёплое, что-то в разы тяжелее снега, что-то родное. Толстые пальцы зарываются в белые пряди, гладят нежно, заботливо, подобно матери, посылают в мозг тягучий комок давно забытых ощущений, вызывающих табун приятных мурашек. Хочется отдаться этим рукам, ощутить их не только на голове, но и на плечах, талии, щеках. Хочется, чтобы эти руки крепко сжали тело, прижали к себе, скрыли от всех угроз. Хочется открыть глаза и встретиться взглядом с их обладателем, а после неловко улыбнуться, зная, что вся морозная участь была лишь страшным сном.       —Всё хорошо, я рядом, – разносится прямо над ухом заботливый голос, шуршащий, как осенние листья. Слишком реальный для происходящего вокруг.       Ошарашенно распахнув глаза, взору предстаёт лишь возвышающаяся над головой тёмная фигура, закованная в лёд. Заботливая рука вовсе не трогала волосы, она всегда находилась опущенной вниз, на уровне чёрных глаз. Пальцы идеально согнуты, будто что-то держали, будто предназначены для того, чтоб положить в них своё лицо, прижаться щекой к тыльной стороне ладони, накрыть её своими руками, лишь сильнее прислоняя к себе. Увы, толстый слой льда неподвижен, более того, не разделяет тех же чувств, оставаясь всё таким же мертвенно холодным. Но это вовсе не останавливает от описанных действий. Снеговику хватает и такой любви.       Вновь подняв взгляд вверх, разглядывая фигуру, Алфедов задерживает своё внимание на чужом лице. Такие же чёрные глаза печально смотрят в даль, провожая кого-то, скорбят и тоскуют по упущенным ещё не прожитым моментам своей короткой жизни. Кажется, в том направлении бежал снеговик в тот роковой день. Чем больше задерживается внимание на чужой темнеющей бездне, тем больше в ней расцветает совсем не видная весенняя молодая зелень, густая хвоя вовсе не колючая, давно спрятавшая свои иглы от одного единственного, кому разрешено заходить в самые глубины этой мрачной чащи. Кому разрешено часами разглядывать все морщинки на сероватой коже, гладить невесомо кончиками пальцев каждый сантиметр, каждый поворот лица, скулы, губы, нос... Забавно, но только снеговик мог разглядеть в серой смеси светлые пятнышки – веснушки. Смеясь, он звал это серое полотно космосом, добавляя ещё больше красок излюбленным щекам. Бескрайний космос, манящий к себе, скрывающий множество тайн, недоступных ни для кого. В нём совсем нет воздуха, он опасен, непригоден для жизни, но именно эта недоступность и манит светлого паренька, чистого, белоснежного, тёплого, как солнце.       —Почему же ты плачешь, Джаст? – тихо срывается с губ шепот, что мигом затерялся среди парящих снежинок, подхваченный потоками завывающего волком ветра.       В уголках глаз блестят более чистые льдинки, прозрачные, как драгоценные камни, отражающие в себе единственное живое лицо, единственные живые глаза, также наполненные солёной влагой. Никто не увидит его слёз, но Алфедов всё равно стыдливо опускает глаза в пол, не желая, чтобы Джаст видел его таким. Даже если он ничего не скажет, даже если не осудит. Только сейчас снеговик задумался: они никогда не видели слёз друг-друга. Черт всегда старался казаться серьёзным, решительным и спокойным, снеговик всегда был весел и бодр, открыт всему миру. Но сейчас они оба открылись друг-другу с совершенной других сторон, более сокрытых. Жаль, что после не произойдёт утешительных объятий и душевных разговоров у озера под луной. Обнимать больше некого, озёр больше нет, лунный свет лишь миф. Вокруг есть только снег. Только снег, не приносящий никакой радости, несущий лишь смерть! Руки сжимаются в кулак, разбрасывают ненавистную материю в разные стороны, подальше от себя, подальше от возлюбленного, желая добиться хоть чего-то. Выкопать хоть один зелёный росток, увидеть другие цвета природы, откопать возможную крупицу тепла, способную растопить жалкий лёд. Но есть ли в этом смысл?       Привычные природные звуки разрывает отчаянный вскрик. Как же надоело! Вся эта безысходность лишь раздражает, заставляет мозги кипеть, а голову – неприятно гудеть. Хотелось кричать, бить всё вокруг, повалить все эти статуи, разорвать бескрайнее белое полотно, смотреть на него тошно! Лишь тупая боль вернула бунтующего в реальность. Но Алфедов не побежал кричать от боли, сжимая повреждённую руку. Он лишь смотрел. Устало наблюдал, как впитывается алая жидкость в толстый лёд, даря скованному капельку тепла, хоть и такого.       —Прости, – устало выдаёт тот, отчаянно вздыхая. Алфедов никогда не надеется на ответ, но продолжает говорить, будто это поможет оживить кого-либо.       Он никогда не ответит. Никогда не улыбнётся. Никогда не посмотрит иначе, с радостью или любовью. Никто из присутствующих больше не увидит другой жизни. Каждая фигура застыла в своей последней позе, в последней эмоции. Каждый перед смертью видел лишь хрустящий снег, лишь безысходную агонию, тупой страх, слепое отчаяние.       Каждая редкая улыбка, каждое случайно брошенное слово, каждое тёплое прикосновение и смущённые, полные неловкости, моменты остались лишь крупицами воспоминаний, окружённых чем-то опасным, холодным, как сталь, прозрачным, как стекло. Чем-то, что окутало всё живое. Сердце, окутанное льдом, больше не бьётся, лёгкие больше не дышат, мозг никогда не думал, но больше в нём никто не нуждается. Уже никто ни в чём не нуждается.       Ледяные фигуры не нуждаются ни в чём, зато одинокий, забытый всеми, Алфедов нуждается в них. Нуждается в своих друзьях, своём любимом, в беззаботных днях, душевных вечерах, весёлом отдыхе, активных играх...       Он верит в жизнь подо льдом, надеется на ответ, ищет тепло, ждёт лучшего конца. Но ответом служит лишь ветер. Лишь хруст снега под ногами говорит о том, что Алфедов всё ещё жив, всё ещё движется вперёд, способный нести на себе бремя единственного выжившего.       —Я не хочу тебя терять, слышишь? – отчаянно произносят губы, когда веки вновь не в силах держать глаза открытыми. Закрывая их, впереди мелькает лишь снег.       —Слышу, конечно слышу.       Впереди мелькает лишь Он. Стоит среди одиноких берёз, уставший, смотрит с опаской, чего-то выжидая. Живой, не замёрзший. Но это больше не Он.       Такие же волосы, скорее седые, чем белые, уже не кажутся такими родными. Среди сероватых прядей спряталась чернота, которой раньше не было. Мрачная зелёная чаща в чужих глазах давно заросла колючей лозой, не пропуская внутрь никого, оставив потерянного гостя среди опасных шипов, сжимающих со всех сторон. Эта зелень не весенняя, она зимняя, замёрзшая под толстым слоем снега, убитая морозом и недостатком воды в почве. Руки больше не отдают заботы, не манят к себе, не приглашают в объятия, они скрываются от любопытных глаз за грязными бинтами, давно пропитанными отчаянием.       Чужое лицо тянется вперёд, позволяя разглядеть космическую серость кожи, потерявшей какие-либо краски. На щеках нет ничего кроме шрамов, кроме недоступного опасного холода. Это именно тот космос – пугающий, неизведанный, отталкивающий своей чернотой. Он больше не манит, больше не кажется живым, лишь тянет костлявыми руками в объятия Смерти.       —Не трогай меня! – испуганно срывается с губ. Тело в миг поддается назад, упирается спиной в дерево, пальцы судорожно хватаются за каждый выступ на берёзовой коре.       Лунный свет, такой же холодный, освещает приближающуюся фигуру, открывая взору каждый изъян, каждый острый изгиб, каждый уголок, каждый сантиметр тощего тела. Джаст разглядывает испуганного парня осторожно, с интересом. Алфедов смотрит с опаской, с тревогой в душе, желая сбежать как можно дальше.       —Алфедов? Тебе опять всякие кошмары чудятся? – Он взволнован состоянием напуганного паренька перед собой, застыл на месте, боясь сделать что-то не так. Но всё уже не так.       Это не тот Джаст. Не его Джаст. Его Джаст замёрз! Он погиб во льду!       От былого спокойствия не осталось ничего, внутри лишь панически бьётся тревога, посылает сигналы, просит сорваться и покинуть этот лес. Но бежать некуда. Нигде нет безопасного места. Все Они такие же как этот Джаст, все Они не настоящие! Они лгут о том, что смогли растаять, они всегда лгут! Лишь имитация ушедших друзей, иллюзия в голове снеговика. Всех их выдумал Алфедов, он просто сошёл с ума. Он просто всё ещё спит!       Золотая поверхность опасно блестит в свете ночи, проносится над головой вместе со всеми былыми воспоминаниями. Повисшее отчаяние силой разрезают, разрывают на кусочки вместе со страхом. Перед глазами мелькают тёплые картины прошлого, руки накрывает приятное тепло, желанное, заботливое, то самое, которого так давно хотелось. Пальцы нежно поглаживают мягкую светлую кожу на запястьях, стараются не сжимать слишком сильно, или же не могут позволить себе сжаться сильнее. Уголки чужих губ приподнимаются в улыбке, тоскливой, скучающей по прошлому. Эта улыбка становится шире, отдаёт последнее тепло, дарит последние остатки любви. Губы дрожат в немом признании, в немой похвале, радости за свою любовь, переживании за всё пройденное. Эти губы хочется поцеловать, вновь одарить невинным прикосновением, на которое остаётся лишь смущённо прятать взгляд и хихикать.       В чёрных глазах вовсе нет шипов, там устало распускают свои листья последние деревья последней весны, расцветают виноградные лозы, окутывая собой всё, прогоняя мрак из чернеющих глаз. Ранее неприступная, чаща расцветает, но каждый цветок нагло вырывают с корнями, валят все деревья, разрубают лозы, топчут молодую траву. Бескрайний космос расцветает новыми красками, ранее невиданными оттенками, лишь сильнее скрашивающими общее полотно. Чернеющая бездна рождает новые вселенные, новые галактики, звёзды, млечные пути, планеты, добавляя всё больше фиолетовых пятен, желтеющих, зеленеющих, расцветающих мёртвой синевой. На фоне космических гематом светлые звёздочки лишь сильнее выделяются, белеют, рождают новые звёзды. Сердце пропускает удары, один за другим, так трепетно, осторожно, стараясь не спугнуть оно вовсе замолкает, чтобы никого не отвлекать.       Тепло. Тепло разлетается повсюду, пачкает руки, одежду, лицо, траву. Оно согревает этой холодной ночью, позволяет утопить в себе полностью, наконец-то прогоняя все льды и холода.       Но одному из тел мало тепла, один из них забирает всё, а второй даже не сопротивляется, восе не против. Руки больше не сдерживают запястья, медленно опускаются на молодую траву. Глаза смотрят на нависшего сверху парня, застыв в одной точке, а губы всё также замирают в улыбке, желая сказать ещё много не озвученных мыслей.       Руки дрожат, всё тело содрогается от желания кричать, но снеговик не понимает от чего. Золотой топор с грохотом выпадает из рук, расцветает алыми рубинами, отражающими в себе одинокую душу, что так старательно пытается осознать реальность произошедшего.       Его Джаст убит в слоях беспощадной метели, разорван острыми льдами, повержен ядерной зимой. Явлением по имени Алфедов.       Они оба давно зарыты под снегом, оба остались там, похоронив под толщей льда всё своё тепло.