haute couture

Джиёну хочется умереть. Ему кажется, что одно лишь его существование создает для него самого больше проблем, чем что-либо на свете. Он думает, что если перестанет дышать, перестанет думать, то перестанет страдать. Дизайнеру хотелось отключить свой мозг, вырвать свое сердце, сжечь свои лёгкие лишь бы раствориться. Лишь бы исчезнуть. Он заходит в свой кабинет и со всей силы запирает дверь, от чего по всему офису эхом раздается громкий удар. Он скидывает с рабочего стола всё, что на нем стояло. На кафельный пол летит дизайнерская ваза, разбиваясь на мелкие куски, клавиатура, ароматическая свеча в стеклянном стакане, ручки, блокнот и всё его самообладание. Из горла Джиёна вырывается глухой гортанный рык и он, схватившись за голову, тянет себя за волосы. Он ходит по кабинету, наматывая круги на кафельном полу. Дыхание сбито, ноздри раздуваются, ногти впиваются в сжатые кулаки, оставляя сине-алые полумесяцы на коже. Разбитое стекло крошится под подошвой ботинок, но громче этого звука были лишь его собственные мысли. «Что ему теперь делать?» Он не мог ответить себе на этот вопрос и знал, что и вселенная ему не поможет с ответом. Джиён громко дышал, иногда вскрикивая матерные слова. Он шепотом твердил себе о том, какой он неудачник, маниакально перешагивая с ноги на ногу и странно смеясь. Джиён медленно сходил с ума. А может он уже давно сошёл, он пока сам не понял. Единственное, что было ясно, так это то, что он был навсегда потерян, до последней капли исчерпав все последние силы. Дизайнер не молил Бога о прощении, не просил вселенную о помиловании и даже не надеялся на карму. Он понимал, что он проиграл этот бой, в конечном итоге оказавшись в полном одиночестве. Без своего бренда, без своей карьеры Джиён был никем. Лишь каркасом, набитым органами. А теперь, когда всё рухнуло, он даже не надеялся, что кто-то прийдет воспевать его сгнившее тело на кладбище. Он потерял каждый оставшийся смысл, словно уронил всё свое крошечное существо в песок и теперь не мог найти его в миллиарде песчинок. Он осел на пол, облокотившись о свой рабочий стол, и принялся собирать разбитое стекло голыми руками. Осколки впивались в кожу, застревая в мягких тканях его бледных ладоней, но эта резкая боль имела некий терапевтический эффект. На светлый мрамор падали алые капли крови, свидетельствуя о том, что он всё ещё смертен и даже такое гротескное зрелище казалось ему правильным. Когда в дверь стучат, он резко поднимает голову. Двухстворчатые двери отпираются, и на пороге появляется тёмная макушка Сыльги. — Господин Квон, простите, я… — когда девушка всё же находит глазами сидящего на полу дизайнера, она тут же кидает принесенные ею папки на журнальный столик и подбегает к Джиёну. — Господи, господин Квон! — восклицает секретарша, оседая на пол напротив рыжеволосого. В её голосе слышится искреннее беспокойство. — Что Вы делаете? Вы же весь в крови. — брюнетка тянется в карман за телефоном. Её пальцы дрожат, пока она пытается найти в списке контактов нужный номер. — Подождите, я сейчас вызову клининг, всё уберут. Пожалуйста, перестаньте, Вы раните себя. Джиён не реагирует особо, а просто продолжает собирать стекло в правую ладонь, хотя места особо и не было, от чего осколки побольше просто выпадали обратно. — Господин Квон? — Сыльги пытается поймать его взгляд, но в глазах полная пустота. — Господин Квон? — Отстань. — полушепотом отвечает Джиён, потянувшись за очередным куском стекла. — Не отстану, пока Вы не перестанете себя калечить. — Не лезь, куда не просят. — уже громче отвечает дизайнер, наконец поднимая на девушку взгляд. — Перестаньте! — ассистентка срывается на крик и ловит Квона за запястье, заставляя его выронить груду стекла. На какое-то призрачное мгновение она сама удивляется своему тону, не ожидая от себя такой реакции, но она не подает виду. Брюнетка лишь продолжает скалиться на дизайнера, слегка сведя брови на лбу. — Вы перебарщиваете, господин Квон. — голос девушки становится тише, но в нём всё ещё слышится гнев. — Да что ты вообще понимаешь? — Джиён выдергивает свою руку, освобождаясь от хватки девушки. Сыльги поднимается с колен и смотрит на начальника сверху вниз. — Мне кажется, господин Квон, что Вы тоже ничего не понимаете, — её голос тихий, даже немного грустный, но, тем не менее, озлобленный. Режет по самолюбию дизайнера. — За дверью Вас ждёт целый штаб людей. Они ждут, что Вы прийдете к какому-то решению. Они доверяют Вам, боготворят Вас и Ваш бренд. Этот бренд. Бренд, от которого Вы отказываетесь. — Ни от чего я не отказываюсь! — вскрикивает Квон, подняв на брюнетку усталый взгляд. Он опускает голову и вглядывается в алое пятно на полу. — Я… Я не знаю, что мне делать, ясно?! — его тон не стал тише, только теперь в нём блеснула некая неуверенность. — Этот чёртов юрист взял и всё испортил. — на выдохе произнёс Квон, запуская пятерню в волосы. Тонкие волоски впивались в порезы на ладонях. — Только вот он за Вас, господин Квон, продолжает бороться. — Не смей его защищать. Ты ничего не понимаешь. — Я не должна ничего понимать, господин Квон. — тихо выдыхает Сыльги. — Я всего лишь Ваш секретарь. Считайте — никто. Но так как Вы всё равно, наверное, меня уволите, то я скажу. — сделав глубокий вздох и сложив руки на груди, девушка продолжила. — Сынхён прав. Я слышала ваш разговор в коридоре и, хоть это вовсе не моё дело, я считаю, что он прав. Этот суд — необходим этой компании. Вы необходимы этой компании. Нам нужно, чтобы Вы собрались с мыслями. Нам нужно, чтобы Вы помогли нам. Никто из нас не знает, что делать. Я не знаю, что, чёрт возьми, делать. Помогите нам, господин Квон. Пожалуйста. Джиёну было до ужаса стыдно за происходящую в эту самую секунду в его кабинете ситуацию. Он должен был быть опорой своих сотрудников. Капитаном этого вечно тонущего судна. Вместо этого он записал самого себя в утопленников, лишь бы поскорее уйти за борт из-за собственного страха. Он хотел ещё что-то ответить, что-то сказать. Возразить или, может быть, оправдаться, но в кабинет зашли уборщики, в ужасе наблюдая за происходящим. Квон думает, что выглядит нелепо. Он сидит на полу, все руки в крови и мелких осколках разбитого стекла, а его секретарша, возвысившись над ним, его отчитывает. Это выглядит как сцена из какой-то малобюджетной страшилки, именуемой себя «психологическим инди-триллером», в которой Джиёну посчастливилось играть главную роль. Сыльги совсем не знала, что делать. Девушка хоть и выглядела строго и даже немного обозлённо, но на душе скреблись кошки и заставляли её нервничать. Перед ней на полу сидела легенда корейской моды. Самый уважаемый дизайнер этой страны. И он выглядит как обезумевший ребёнок. Секретарша не понимает, как стоит поступить. Вызвать скорую? Сразу отправить его в дурку? Позвонить кому-то ещё, чтобы эту 28-летнюю проблему решили за неё? Вместо этого она просто спокойно подходит к Джиёну и пытается поднять его с пола, подтягивая со спины за руки. Тот поддается, и она сразу же тащит его в ванную. Открыв кран с холодной водой, она, взяв его за оба запястья, подтягивает его ладони к воде. — Стойте пока так, я сейчас принесу аптечку. Джиён послушался. Просто остался стоять в ванной комнате, слегка оперившись бедром о столешницу, наблюдая за тем, как стекающая с рук вода красится в омерзительный красно-оранжевый оттенок. На какое-то мгновение он стал рассматривать этот получившийся в результате катастрофы цвет. Он ещё не был киноварью, но уже далеко отходил от алого. Он был странным, грязным, гадким, но в нём была некая сила. Правда. Джиён закрыл глаза на мгновение, думая, визуализируя как этот цвет будет смотреться в новой коллекции. Как он сошьет платье этого оттенка из шифона. Как будет нашивать на ткань крошечные прозрачные бусины, будто имитируя то ли капли воды, что размыли кровь до такого цвета, то ли осколки стекла, из-за которых эта кровь вовсе появилась. Дизайнер почти слышал, как ткань шуршит под руками. Почти чувствовал, как она мнется под руками, складываясь в плавные линии. Почти видел, как вспышки камер рефлектируют от бусин на подиуме, отражая цвет этой ткани. Пока не вспомнил, что вряд ли ещё когда-нибудь что-то сошьет. Лёгкий стук каблуков по плитке выводит Квона из мыслей и он, обернувшись на звук, выдыхает. Сыльги заходит в ванную комнату c небольшим пластиковым ящичком в руках. Сверху на аптечке стояло обычное кофейное блюдце, а на нём розовые щипчики, видимо, для бровей. Девушка тихо ставит его на тумбочку, а затем вносит в комнату маленькую табуретку из кабинета Джиёна и ставит её напротив стоящей в комнате деревянной скамейки. — Садитесь, — уставшим голосом говорит секретарша, указывая на скамью. Джиён выключает кран и слегка стряхивает воду с рук. Рыжеволосый, следуя указаниям девушки, садится на скамью и наблюдает за действиями Сыльги. Секретарша, сев на табуретку рядом с ним, кладёт чистое белое полотенце себе на колени. Затем девушка тянется за салфетками в висящем сзади неё диспенсере и вытягивает оттуда несколько бумажных полотенец. — Давайте сюда руки. Джиён протягивает обе ладони к девушке. Капли воды падают на полотенце, оставляя на ткани маленькие серые кругляшки. Парочка окрашивается в красный. Девушка аккуратно промакивает его руки бумажным полотенцем. Её движения очень медленные, бережные. Затем, когда ладони уже были сухими, она, скомкав салфетки в одну кучу кинула их в мусорное ведро и, слегка подтянув Джиёна за пальцы, она уложила его ладони себе на колени. Квон лишь наблюдал за ней. Девушка была очень спокойной, хоть она и частенько нервничала в стрессовых ситуациях. Она открыла аптечку, предварительно поставив блюдце на скамью рядом с начальником, достала из неё пару латексных перчаток и надела себе на руки, щёлкнув резинкой о запястье. Взяв в руку пинцет, она, опрыскав его антисептиком, поднесла его к рукам Квона. — Предупреждаю сразу — это будет больно, поэтому, постарайтесь не сильно двигаться. — Хорошо. — на выдохе ответил Джиён и отвернул голову куда-то в сторону. Первый осколок вышел плавно. Дизайнер почти ничего не почувствовал, лишь услышал, как он звонко падает на стеклянное блюдце. Затем она вытащила ещё парочку — тонкие, прозрачные, они прилипали к металлу пинцета, оставляя капли крови на его кончике. Другие застряли глубже. Каждый раз, когда она тянула, Квон едва заметно дёргал кончиками пальцев. Чтобы перенаправить боль в какое-то другое место Джиён закусил язык, но не издал ни звука. Каждое движение было точным, почти хирургическим, но при этом странно бережным. Он поймал себя на мысли, что слишком внимательно следит за её лицом. За этим спокойным, собранным выражением, которое никак не вязалось с её обычной нервозностью в офисе. — Ты так… умело это делаешь, — выдохнул он. — Как будто не в первый раз. Сыльги не подняла взгляд. — Не в первый. —Подрабатываешь медсестрой? — голос Джиёна прозвучал с ленивым интересом, но в глубине была зацепка, будто он заранее ожидал необычный ответ. Она на мгновение замерла, держа пинцет в руках, а потом всё-таки заговорила: — У меня оба родителя хирурги. Я тоже поступила в мед. В Ёнсе. С самого детства знала, как пахнет стерильность, как выглядит кровь под лампами в операционной, как тяжело бывает держать чью-то жизнь между пальцев. — Она усмехнулась тихо, но без веселья. — В нашей семье было только два пути: стать врачом… или разочарованием. Она вытащила очередной осколок, положила на блюдце, и только тогда посмотрела на него: — Я выбрала разочарование. Джиён слегка поднял брови, но промолчал. — Я попала на один Ваш показ на первом курсе. Клиника, в которой работал мой отец, была одним из спонсоров Сеульской недели моды, поэтому я с детства ходила на разные показы. Моя мама пластический хирург, поэтому её всегда интересовала мода и красота. И мне это, видимо, от неё и передалось. — Очередной осколок со звоном упал в блюдце. — Но, когда я увидела Ваше «Нaute Couture» шоу, я влюбилась в Ваши работы. — Это был мой первый «Нaute Couture», я его хорошо помню. — На лице Квона воспряла тёплая ностальгичная улыбка. — А я помню, как увидела на подиуме Вас, — продолжила девушка. Она кинула короткий взгляд на Джиёна, отвлекшись от процесса. Взгляд был коротким, слегка неловким, но очень искренним. В её глазах блеснуло что-то очень теплое и искреннее. Словно если бы она признавалась ему в любви, хоть действие и не было замысловатым. — Вы вышли на подиум после показа, чтобы поприветствовать гостей. Вы были так молоды и уже так успешны. — Последний осколок почти не поддавался и Квон даже слегка зашипел. Когда кусок стекла со звоном упал на блюдце девушка, взяв обе ладони дизайнера в свои руки, поднесла их ближе к себе, чтобы получше рассмотреть, остались ли там ещё осколки. — Вы создали этими самыми руками настоящие шедевры. И, я подумала, что у меня тоже могло бы получиться. Джиён решил не отвечать. Ему было слишком стыдно, чтобы сказать и слово. Затем Сыльги вытащила из сундучка антисептический спрей и сняла с него прозрачный колпачок. — Будет немного щипать. — предупредила девушка и, заметив, как Джиён коротко кивнул, принялась распрыскивать содержимое бутылька на кожу модельера. Кровь тут же стала пузыриться. Квон слегка поморщился от жжения, но всё же не отводил рук. — И ради этого ты всё бросила? — тихо спросил он, кидая взгляд на собственные ладони в руках девушки, будто сомневаясь, что такая глупая жертва возможна. — Да, — спокойно ответила она, наматывая стерильный бинт на его ладони. — Родители сказали, что я сойду с ума, если уйду из медицины. Может, они были правы. — лёгкая тень улыбки мелькнула на её лице. — Но я не жалею. — А сейчас? Жалеешь? — в его голосе звучал странный интерес, словно он боялся услышать утвердительное. — Жалею, что Вы, господин Квон, готовы бросить то, ради чего я тогда всё бросила, — ответила Сыльги, завязывая аккуратный узелок. Её тон не был обвиняющим — скорее, констатация. — Я видела, как люди ради Вас делали невозможное. Включая… — девушка слегка попятилась, задумываясь над тем, стоит ли ей это говорить. Начальник даже кинул короткий вопросительный взгляд, стараясь понять о чём на говорит. — …вашего юриста. Джиён усмехнулся, коротко и безрадостно. — Юриста? Ты сейчас серьёзно? Это он вляпал нас в это дерьмо, если ты вдруг забыла. — Я ничего не забыла, — спокойно ответила она, не поднимая взгляда. — Но, в отличие от Вас, он хотя бы продолжает бороться. — Бороться? — он подался вперёд, в голосе зазвенело раздражение. — Громкими словами в прессу? Он выставил меня идиотом. Решил, что может говорить за меня. — Может быть, потому что Вы сами молчите, — перебила Сыльги, глядя ему прямо в глаза. — И кто-то должен был сказать хоть что-то, пока Вас не похоронили окончательно. — девушка сделала глубокий вздох, пожалев о сказанном. — Простите, это вовсе не моё дело. Она поднялась и в спешке принялась убираться. Он молчал, наблюдая за тем, как она спешно собирает осколки с блюдца и прячет бинты обратно в аптечку. — Нет, — вдруг сказал он. Сыльги замерла, подумав, что он собирается её отругать. Она стояла к Квону спиной, и он заметил, как она напряглась услышав его. — Нет… ты права, — выдохнул Квон, глядя куда-то в сторону. — Не про него. Про то, что я молчу. Она удивлённо моргнула, но ничего не ответила. — Я не хочу признавать, что он мог поступить правильно, — продолжил Джиён, поднимая на неё взгляд. — Но… — он чуть скривился, вспоминая как накричал на Сынхёна буквально час назад. — Хуже его заявления было бы вообще ничего не сказать. Секретарша едва заметно улыбнулась. Не от радости, а, скорее, от облегчения. — Тогда скажите что-то сами, — тихо произнесла она, застёгивая аптечку. — Пока ещё не поздно. Он опустил голову, задумался. И впервые за последние дни в нём шевельнулась мысль, что, может, стоит всё же поговорить с этим упрямым, раздражающим, но всё ещё преданным юристом. Стоит что-то сделать. Стоит дать ему шанс. Стоит дать себе шанс.

***

Их с Ёнбэ неизменное место встречи всегда выглядело, звучало и пахло одинаково. Несуразная полоска цветного света на потолке всё ещё рефлектировала зелёными и фиолетовыми бликами на натянутом глянцево-белом потолке, но, со временем, несколько лампочек перегорели и можно было заметить некие странные оранжевые пятна. За задним столиком так же сидели пожилые постояльцы, что собирались в этом заведении не реже их самих. Одного из них юрист уже знал лично и даже успел ему помочь в одном юридическом вопросе, когда тот пытался понять, как правильно составить наследство. И даже запах оставался прежним. Стены были пропитаны желтеющим на белых обоях сигаретным дымом, что скатывался тёмным каплями смола вниз почти до пола. Тут пахло жаренной курицей, соевым соусом и спиртом, а ещё юностью и небрежностью, что выцветала в воздухе звонким смехом студентов и знакомым, почти ностальгичным запахом дешевого мужского дезодоранта. Ёнбэ сидел напротив. Он держал трубку телефона одной рукой, пока вторую охлаждал металл пивной банки. Сынхён же просто смотрел куда-то в потолок, задумано считая, сколько лампочек ещё были исправны. Он хотел забыться. Успокоить себя чем-то вроде обычных посиделок с Ёнбэ, но мысли были оккупированы одним лишь светлым образом его личного падшего ангела. Сынхён был зол. Так зол, что кровь разливалась по жилам словно раскалённый свинец, выжигая всё на своем пути. Ему хотелось напиться, чтобы заглушить ядовитый голос Джиёна, что растекался под черепной коробкой. Хотелось бежать куда-то очень далеко и не смотреть назад. Но вместо этого он просто сидел тут, в этом богом забитом гадюшнике, выкуривая сигарету одна за другой, наполняя дымом не только легкие, но и разум, что, итак, был вдоволь затуманен Джиёном. — Передай Хёнджуну, что я ещё вчера отправил ему эту дурацкую статистику. — Ёнбэ закатил глаза, лишь губами молча жалуясь вселенной на сотрудника, но его телефонный разговор совсем не заботил абстрагировавшегося юриста. — Нет, Соён, я понятия не имею. Со… Соён, послушай меня. — жестянка в руках начинала немного сгибаться от злости Дона. — Просто позвони господину Киму и подготовь для него отчет нашего финансиста и всё. — он делает глубокий вздох. — Всё, чтобы завтра в офисе всё было готово и скажи этому практиканту, чтобы приходил немного позже. Дон вешает трубку и, сделав маленький глоток пенного, наконец возвращается к другу. — Так вот, о чём это я? А. Забей хуй. — слышится голос Дона. Он звонкий, словно колокол старинного храма пробуждает забывшегося в собственных грёзах Сынхёна. Во взгляде друга тлеет злость, разбавленная с некой призрачной нежностью. Юрист лишь немного пожимает плечами, отводя взгляд. Сигарета меж губ почти догорела. Кончик в последний раз загорается ярко-оранжевым пламенем, прежде чем Чхве надавливает им о середину полупустой алюминиевой пепельницы. — Я знаю, — всё же отвечает Чхве, рассматривая выкуренные ими двумя сигареты. — Ты прав, я сделал всё, что мог. — Ты сделал даже больше. Если он этого, блять, не понимает, то пошёл он к чёрту. — Ёнбэ вальяжно размахивал жестянкой в руке. — Я видел, как ты полгода по нему убиваешься — оно того не стоит. — Я думал, что он этого стоит. Ответ был слишком честным — не в стиле Сынхёна. Он грустно улыбнулся, этот жест скрывал в себе непоколебимую обречённость. Будто сам факт того, что он вложил себя до дна, уже ставил точку. Ёнбэ молчал, глядя на него сквозь сигаретный дым. — Знаешь, — начал он медленнее, чем обычно, щёлкая зажигалкой и делая первую затяжку. — Любить кого-то — это ведь не про «достоин». Это про «готов». Ты был готов. А он — нет. Вот и всё. — Какой ты любовный эксперт. — с усмешкой сказал Чхве, откидываясь в кресле. — Ну, в отличии от тебя я женатый отец. Ёнбэ усмехнулся, но в его глазах теплилась серьёзность, которой Сынхён от него не ждал. — Ты думаешь, я не знаю, каково это — ждать? — продолжил Дон, сдувая дым в сторону потолка. — Ждать, что человек наконец увидит тебя. Что он поймёт, что ты рядом не потому, что обязан, а потому что хочешь быть. Мы с Хёрин это прошли, сам же знаешь. Но иногда это ожидание превращается в петлю. Ты тянешь и тянешь, а она только сильнее затягивается на горле. Сынхён молча взял пиво, отпил глоток и поставил банку обратно на стол. Слова друга резонировали слишком сильно, будто каждый слог попадал прямо в трещину, которую он так старательно замазывал внутри себя. — Мне просто так обидно… — признается Чхве. В воздухе повисает некое напряжение, пока Ёнбэ ожидает от Сынхёна продолжения своего исповедания. — Я же просто помочь хотел. Хочу. — А он это не уважает. Потому что цветочек — напыщенный идиот. — Ёнбэ потянулся рукой к маленькой пластиковой пиале, в которой лежали остатки солёного арахиса. Взяв жменю, он слегка потрусил её в ладони, а затем закинул в рот и, с набитым ртом, сбито продолжил: — Словно ты чего-то другого ожидал. — Он сказал, что влюблён в меня. Это слово жгло Сынхёну язык. Словно он старался убедить в этом самого себя, чтобы ненавидеть его в этот самый момент чуточку меньше. — Бред. — отрезает Ёнбэ. — Но… — Бред. — вновь перебивает Дон. — Мало ли, что он сказал. Слова — это одно. Решают действия. Ты вон как много сделал. А он тебя просто публично унизил. Клянусь — я бы ему въебал, но это как бить женщин и детей. Чхве опустил взгляд на стол, где в пепельнице догорали окурки. — Я не хочу, чтобы всё, что было, оказалось зря. — Оно не зря. — Ёнбэ сказал это твёрдо, с акцентом на каждое слово. — Ты изменился из-за него. Ты стал другим. Может, больнее, но и сильнее. Это уже не зря. Только вот, если будешь продолжать держаться — ты сгоришь, а он всё равно не заметит. Сынхён снова решил промолчать, просто избегая этой темы. — Знаешь, в чём твоя проблема? — Ёнбэ оторвался от банки и лениво ткнул ею в сторону друга, словно обвинял его в преступлении. — Ну, поведай же, — Сынхён выдохнул дым и откинулся назад, криво усмехаясь. Его тон был насмешливым, но в глазах застыла усталость. — Ты смешал личное с рабочим. Вот в чём твоя проблема. — Ёнбэ затянулся, сделал паузу, будто подбирал слова, и выпустил дым в сторону потолка, где он расползся мутным облаком среди мигающих лампочек. — Всё было бы намного проще, если бы ты просто действовал профессионально. Если бы думал головой, а не сердцем. Сынхён невольно напряг пальцы на краю стола. Ногти скребли по дереву, оставляя едва заметные следы. — Такие люди, как твой божий одуван, — продолжил Ёнбэ, прищурив глаза, — в конечном итоге оказываются венериной мухоловкой. Затягивают тебя в свои сети красивой обёрткой, а потом ты хуй выберешься. Юрист глянул на него, и уголок его рта дёрнулся — то ли от злости, то ли от горькой иронии. — Он поигрался и бросил, — голос Ёнбэ стал резче, почти рубящий, — а ты остался стоять на одном месте, страдая по нему. Сынхён затушил очередную сигарету так резко, что алюминиевая пепельница дрогнула, издав резкий металлический звук. На секунду он даже захотел что-то возразить, но вместо этого лишь провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя невидимую маску. — Ты прав. — наконец ответил юрист. — Просто мне теперь кажется, что, если перестану о нём думать — потеряю часть себя. Ёнбэ мягко усмехнулся: — Может, именно эту часть и стоит потерять? Чтобы снова стать собой. Сынхён кивнул. Ему не хотелось отвечать, потому что Ёнбэ смог вербально озвучить то, о чём юрист боялся подумать. Он не нужен Джиёну. Джиён его не хочет. Он в нём не нуждается. Пропасть между ними была слишком глубокой, бескрайней и непреодолимой и юрист устал выстаивать к Квону мосты, по которым младший не собирался идти. Всё это было лишь бессмысленной тратой времени и сил. Сил, которых у Сынхёна не осталось вовсе. — Слушай, найди себе классную работу. — подал голос Ёнбэ после длительной паузы. — Что-то, что тебе понравится. И ты быстренько всё забудешь. — мужчина осушил банку пива до последней капли, а затем, на какое-то фантомное мгновение, уставился в потолок. Он долго о чём-то раздумывал, пока Сынхён лишь молча смотрел в почти разряженный телефон. — А вообще, — голос Дона был несколько лукавым, а на губах воспряла ехидная ухмылка. — Тебе не кажется, что мы могли бы пойти в клуб? Подцепи кого-то, расслабься — и увидишь, как хороша жизнь без твоего цветочного мудозвона. Давно ты женщину то трахал, друг мой? — Давненько. — подняв взгляд на друга честно отвечает Сынхён. — Значит, решено. — Ёнбэ поднимается со своего места и, по-отцовски хлопнув в ладоши, уставился на юриста сверху вниз. — Вставай. Чхве кинул на него непонятливый взгляд, а потом, слегка прищурившись сказал полушёпотом: — Ты это сейчас не серьёзно. — Серьезен, как никогда. Щас, я только поссать схожу. — Ёнбэ уже отходил, но кинул напоследок: — Ты платишь — я вызываю такси.

***

Сыльги отправила его домой. Сказала, что если он останется в офисе в таком состоянии, то и без того напряжённая в офисе атмосфера накалится до состояния кипящего котла. Джиён не знает, когда их с Сыльги рабочие отношения дошли до того уровня, что он, хоть и будучи её начальником, стал прислушиваться к её указаниям, а не наоборот. В свои юные двадцать три девушка иногда казалась Джиёну умнее и целеустремленнее его самого в свои почти тридцать. Она с невероятной ответственностью подходила к своей работе, иногда оставалась в офисе допоздна и почти полностью курировала всей жизнью Джиёна — организовывала все его поездки, составляла его график, планируя все его встречи, обеды, показы мод и другие мероприятия бренда. Она выполняла самые глупые поручения, вроде как когда он послал её в Японию, чтобы она лично привезла ему бессмысленные персики сорта «Хакуто» из самой Окаямы, потому что цвет мякоти вдохновлял его на создание атласного кафтана для их кутюрной коллекции. Она координировала порядком и чистотой в его кабинете, делала бронь в его любимых и труднодоступных ресторанах и клубах, распределяла все его звонки, отвечала на его почту и даже просто знала, когда и какой кофе ему лучше принести. И, задумавшись над этим, Джиён, сидя на диване в своей гостиной и поглаживая спящую у него на коленях Джоа по спине, пообещал самому себе, что, если вдруг случится чудо и его бренд окончательно не превратится в пепел, то он переведет её в отдел дизайна. Осеннее солнце уже падало за горизонт, окрашивая его пентхаус в ярко-оранжевый с редкими вкраплениями разливающегося по вечернему небу фиолета. По телевизору шёл какой-то глупый мультфильм про семейство уток, меж зубами тлела сигарета, а уже вторая бутылка красного вина на журнальном столике была полна лишь на четверть. Джиёну хотелось умереть. Как, в принципе, и каждый день уже на протяжении шести месяцев. Он как полный идиот глядел в экран, пытаясь хоть как-то понять, когда он успел докатиться до такой жизни. Вино начинало дурить голову, вторая сигарета подряд отдавалась горечью на языке, а дым, стелющийся по комнате, цеплялся за ресницы и въедался в волосы. Пустота в груди ощущалась тяжелее, чем хмель в крови. Казалось, что каждая затяжка и каждый глоток не убаюкивали его, а только медленно утягивали куда-то на дно в вязкое болото, из которого он уже перестал пытаться выбраться. Ему хотелось исчезнуть, потому что это было намного легче, чем решать свои проблемы. Это было проще, чем пытаться что-то изменить. Но, кинув короткий незамысловатый взгляд в угол он снова задумался о Сынхёне. Перед глазами воспряло сегодняшнее утро, словно кто-то только что выключил свет и отразил на светлую стену чёрно-белый прожектор. Он вспомнил, как сидел в этом самом углу буквально парой часов раннее, пытаясь не разреветься и как Сынхён сидел напротив него. Как же сильно Джиён в тот момент хотел ему отдаться. И дело тут не в сексе. Ему хотелось просто разреветься у него на руках, позволяя тому убаюкать его истерзанную душу. Хотелось прильнуть к его губам и сцеловать с них всю ту внеземную силу, что таилась за его утешительными словами. Хотелось притаиться где-то у него в ладонях, стать крошечным и заснуть в объятиях его мягкой загорелой кожи. Джиёну так хотелось бы, чтобы Сынхён был сейчас тут, но всё что ему оставалось - это целовать его призрак в темноте своей пустой и абсолютно бездушной квартиры. Он не признается себе в этом. Боится. Мечется. Будто если вдруг признает поражение, не сможет больше нормально существовать. Словно этот бесконечный бой со своим собственным сердцем закончится глупой и болезненной смертью если он всё-таки позволит Сынхёну проникнуть в свою душу. Джиён знал, что юрист желает ему только добра. Понимал это. Но убеждал себя самыми изощренными способами в обратном. Джиён берет в руку телефон. Он хочет ему позвонить. Хочет молить о прощении, просить вернуться, умолять остаться. Дизайнер смотрит на его имя в своем телефоне. «Юрист Чхве» красуется на экране в классическом шрифте фирмы «Apple» и так манит, так дурманит, что Джиён тут же сдается и швыряет телефон обратно на стол, случайно будя при этом спящего в подушках кота. Квон тянется за бутылкой и даже не решатся налить содержимое в стоящий прямо перед ним бокал. Просто подносит горлышко к губам и, наклонив бутылку, насильно вливает кислую жидкость прямо в горло, прищуриваясь от крепости. Но этого было недостаточно. Квон на ватных ногах пошёл куда-то на кухню, в поисках жидкости, что словно бензин смогла бы завести его потухший мозг. Водка, Джин, Виски, Бренди, Текила. Всё лилось в один стакан, словно ему пятнадцать, и он хочет впечатлить кого-то на шумной и грязной вписке старшеклассников. Он маниакально хихикал, смешивая этот адский коктейль длинной ложкой словно микстуру, бормоча себе что-то под нос. Квон Джиён по истине сошёл с ума. И когда первый глоток этого пойла попал в организм, Джиён, словно по волшебству вспомнил о вчерашней ночи. Вспомнил как умолял Сынхёна его трахнуть. Вспомнил как стоял на коленях перед ним, дотронувшись до его паха. Вспомнил, как жаждал почувствовать его в себе. Щёки тут же покраснели, а внизу живота скрутился тугой узел, отдающий напряжением между ног. Джиён осел на пол и выпил ещё один глоток. Жидкость жгла горло, а от горького и гадкого вкуса тут же начались рвотные позывы, но он не останавливался. Просто надеялся, что от намешанного алкоголя остановится сердце, а его уже разлагающееся тело сожрут его же коты. Квон Джиён сходит с ума в эту самую секунду. Так, будто остатки его здравого разума словно кислота разъедает алкоголь. Когда он делает очередной глоток сего пойла, он не выдерживает, и, еле как добежав до туалета, прочищает желудок. Как только некая часть алкоголя, перемешанная с сегодняшним завтраком, покидает его тело, он, прополоскав рот, на ватных ногах снова опускается на пол. Парень поджимает колени под себя и тут же позволяет себе разреветься. Слёзы горячими ручьями стекают по бледным щекам, а дальше вниз по шее, оставаясь мокрым пятном на белой футболке. Ему так неописуемо плохо. Он ненавидит себя. Сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в забинтованные раны. Дизайнер не понимает, что с ним происходит, но понимает, что именно так выглядит безумие. И что ему нужна помощь. И что, если всё будет дальше так продолжаться, он просто не выдержит и всё-таки спрыгнет со своего балкона, как вчера думал Сынхён. Сынхён. Его имя было выжжено на черепной коробке дизайнера. Выгравировано на его сердце. Дизайнер так хотел его ненавидеть, но воспоминания прошлой ночи кричали, зазывали его, уговаривая Квона одуматься. То, как юрист бережно укрывал его своим пальто в машине. То, как аккуратно он нёс его на руках. То, как целовал его на ночь. Джиён хоронил в себе эти воспоминания, навеки забивая крышку своего собственного гроба. Он сидит на полу и ревёт, из горла вырываются его хриплые страдания. Он сильнее прижимает колени к груди, словно пытаясь раздробить свою грудную клетку. Голова начала болеть от постоянных всхлипываний и сбитых вздохов. Он не знал, почему плачет. Но знал, что плачет по Сынхёну. Будто Джиён пытался вымыть его след из своего разума. Из своего сердца. В какой-то момент в дверном проеме появляется серая пушистая мордашка. Джоа подходит ближе, трется носом о ноги Джиёна и начинает облизывать ту небольшую часть кожи на руке, что не была скрыта бинтом. Квон кидает на неё короткий взгляд и берёт кошку на руки, сжимая маленький комочек в своих объятиях. Он прижимается носом ей в макушку и продолжает плакать. Всё его тело содрогается, словно внутри него бушует ураган. Джоа особо не двигается, просто позволяет хозяину использовать себя как маяк в его вечно штормящем море страдания. Он не знает сколько сидит так с кошкой на руках. Голова предательски болела, а алкоголь словно растворился от такого количества слёз. Джиён не думал ни о чём, кроме Сынхёна. Думал о том, что он сказал ему сегодня в коридоре. Думал о том, как ему стыдно. Джиён не заслуживал Сынхёна. Дизайнер был в этом уверен. В этом упрямом юристе была какая-то несказанная сила, для которой Джиён был слишком слаб. Он не заслуживал его времени, его внимания. Не заслуживал его слов, его заботы, его любви. Не заслуживал ничего, что Сынхён стремился ему дать. Джиён думал, нет, был уверен, что заслуживал только боль. И когда юрист причинил ему боль, Квон даже был этому несколько рад. Словно он ожидал этого с самого начала. Словно ждал этого. Потому что только Чхве смог убедить его в обратном. Смог убедить в том, что и для Джиёна приготовлено место под солнцем. Что и он достоин чего-то светлого. А когда всё рухнуло, Квон просто смог убедиться в собственном тезисе. Только теперь Джиён чувствовал себя виноватым. Его гложило то, что Сынхён так и не смог отпустить его, так и не смог сдаться. Дизайнер отпускает кошку и поднимается на ноги. Его всё ещё тошнит, а запах рвоты и алкоголя словно въелся под кожу. Он идёт на кухню и наливает себе стакан воды прямо из крана. Осушив его почти залпом, парень выдыхает, опираясь обеими руками о столешницу. Из гостиной всё ещё доносится шум от телевизора, а помещение освещает лишь один торшер, от чего в кухне почти полностью темно. Джиёна трясёт, голова кружится, но он добирается до гостиной и опускается на диван. В глаза снова бросается лежащий на журнальном столике телефон. Он смотрит на него, а потом отводит взгляд. Затем снова смотрит и снова отворачивается. Но как это теперь часто бывало в жизни Квона, он сдался. Рука сама потянулась к телефону. Холодный корпус лёг в ладонь, экран автоматически загорелся, а имя Сынхёна так и осталось ждать Джиёна. Он сидел так ещё некоторое время, просто разглядывая их чат. Их последние нелепые сообщения. Дизайнер промотал немного выше, прочитал их переписку, и лёгкая улыбка сама воспряла на сухих губах. Затем он начал печатать. Сначала что-то несвязное, глупое. Потом стёр и начал сначала. Буквы, слова, точки, запятые — всё перемешалось в голове в сумбурный коктейль, похожий на тот, из-за которого его так тошнило. Его дыхание сбито, а телефон так сильно вжат в ладонь, что на бинтах снова багреют алые пятна. Джиён не говорит о своих чувствах. Он не привык. Но сейчас за него говорило его сердце. Дизайнер не собирался вываливать на Сынхёна свои проблемы, жаловаться на жизнь или просить его о помощи. Это было бы низко и оскорбительно после произошедшего сегодня. Он просто хотел извиниться. И поблагодарить. За всё. Извиниться за всё и поблагодарить за всё. За все проблемы и за их решения. За все дни вместе и порознь. За каждую мелочь, каждое проведенное вместе мгновение. Ещё раз перечитав сообщение, он нажал на кнопку отправить. Выключил телефон, оставил его на журнальном столике и, в последний раз поцеловав Аи и Джоа в макушку, побрёл вверх по лестнице в спальню надеясь, что он не проснётся.

***

Они недолго были в этом клубе. На улице уже было давно за полночь, а полностью голая брюнетка, имени которой Сынхён даже не запомнил, тянулась в тумбочку за презервативами. Юристу стоило только присесть за барную стойку, как она подсела рядом, лукаво рассказывая о какой-то пошлой фигне. После двух мартини девушка предложила поехать к ней. Они были в её квартире на Хондэ, буквально в паре минут езды от клуба, который они с Ёнбэ нашли в Инстаграме, ибо в этот район обычно не совались. Она много говорила, а Сынхён старался слушать. Алкоголь сделал своё дело, а злость, перемешанная с возбуждением, хорошо наливали кровью его член. На нём тоже уже ничего не было. С шеи лишь свисал тот самый кулон Джиёна, который так хотелось выкинуть. Юрист просто убеждал себя в том, что это было бы неправильно и обещал себе передать его обратно владельцу через Сыльги или Дэсона. — У меня разные есть. — голос девушки высокий, даже слегка писклявый. Она сидела на тёмно-розовой простыне подогнув под себя колени. В ладонях блестели разноцветные блистеры. Их было так много, что Сынхёну казалось, что девушка их коллекционирует. Но это даже успокаивало. Как минимум это гарантировало ему, что сегодняшняя ночь не будет взывать к какой-то абсолютно ненужной ему обязательности. — Ребристые, волнистые, с пупырышками, клубничные, банановые и эмм, — девушка покрутила в руке красный блистер, задумчиво приподняв брови и надув губы. — Какие-то такие. Без понятия что это. — А… обычные есть? — У, так ты по классике? — брюнетка облизала губы и слегка сузила глаза. — Вот. — девушка протянула тёмно-синий блистер, зажатый меж указательным и средним пальцами. Фольгированная упаковка легко поддалась, когда Сынхён потянул за неё зубами, освобождая маленькое влажное латексное колечко из блистера. Он поспешно растянул его по длине уже до упора налитого члена и, заприметив это, девушка тут же притянула его за шею к себе. Поцелуй был мокрым, со вкусом алкоголя и её помады. Она властно запустила язык в рот юриста, исследуя слегка отстраненного парня изнутри. Сынхён отвечал на поцелуй, даже слегка прикусывая её пухлые губы. От девушки пахло чем-то сладким. Некой примесью ванили и малины и этот аромат его расслаблял. Слегка отстранившись от чужих губ, девушка начала осыпать влажными поцелуями шею, спускаясь дальше вниз по груди и животу, запуская язык в его пупок. Тело юриста было слегка напряжённым, но прохладные пятна слюны на коже имели некий терапевтический эффект на его затуманенный мозг. Юрист пытался концентрироваться на этом моменте, на целующей его девушке, на её запахе и на этом приглушённом свете ночника на прикроватной тумбочке, что откидывал мягкие блики на её глянцевые фиолетовые стены. В какой-то момент юрист чувствует её губы уже на своём члене. Она медленно облизывает головку, а затем запускает её в рот, медленно вздыхая. В её рту было узко, а пухлые губы приятно терлись об основание. Она старалась нарастить темп, и юрист даже начал двигать бёдрами в унисон с её движениями. Рука сама тянулась к её мягким волосам, слегка сжимая тёмные пряди. Сынхёну было приятно. Даже очень и это было единственным, что сейчас имело значение. Через некоторое время девушка выпустила набухший орган изо рта и опять пристрастилась к его губам. Затем брюнетка легла на живот и, оперившись о свои локти выгнулась в спине выпячивая задницу. Сынхён не стал особо медлить, он почти сразу же схватил её мягкие бёдра в обе руки и вошёл внутрь. Движение было резким и быстрым. Даже слишком. Брюнетка тут же застонала, пряча лицо в подушке. Сынхён старался двигаться медленнее, но её громкие и высокие стоны дурманили голову. Юристу было очень хорошо в этот момент. Девушка хорошо и умело двигалась, насаживаясь на Сынхёна и юристу хватало этого, для полного наслаждения, пока она не прошептала одну предательски знакомую фразу: — Ты сводишь меня с ума. Она простонала это слишком мягко, слишком знакомо. Перед глазами тут же воспряли мягкие черты такого важного для его сердца лица. Он вспомнил, как мягкая тень ложилась на щёки Джиёна от его длинных ресниц, когда он от удовольствия прикрывал глаза. Он вспомнил запах чистого постельного белья их отеля в Гонконге, что перемешался с вишней джиёновых духов. Он вспомнил падшего ангела, которого слегка скрывала светлая ткань рубашки Квона. Он вспомнил как целовал его губы, как выстанывал в них его имя, как касался нежной бархатной кожи дизайнера и как в нём растворялся. Вспомнил, как прошептал ему эту же фразу тем светлым утром, когда они существовали лишь друг для друга. Сынхён тут же пропал, истлевая в пространстве и времени. Девушка под ним ощущалась лишь фантомным теплом, что проходилось по телу. Перед глазами был лишь этот злосчастный коридор и обозлённый взгляд светло-карих глаз, что растерзывали всё сильнее и жестче с каждым взмахом ресниц. Он начал двигаться резче и грубее, словно стараясь стереть самого себя в порошок и вытопить всю эту боль из себя. Боль. Эта нескончаемая боль, что растворялась лишь тягучей как смола злобой наполняли Сынхёна до краёв, заливаясь в каждую трещину мрамора его истерзанной души. Она завладевала им, управляла им, словно кукловод куклой. Он не чувствовал даже собственного тела, лишь машинально двигался внутри девушки, словно сзади его подталкивала какая-то неземная сила. Все мысли были заняты его именем, что стекало вниз по горлу раскалённым металлом и сжигало все внутренности. Он даже не понял, когда кончил. Всё его тело словно в миг обмякло, а накопившаяся злость покинула тело и осталась в латексе. Сынхён лишь глубоко вздохнул и поспешил выйти из чужого лона. В какой-то момент он снова оказался в её нелепо-фиолетовой спальне. В воздухе повис запах секса и её ванильных духов возвращая его в реальность. Он встал с кровати слегка осматриваясь. Девушка уже лежала на спине, стирая пот со лба задней стороной ладони. Её грудь быстро и резко вздымалась от сбитых попыток заглотить побольше недостающего кислорода. На губах блестела удовлетворённая улыбка и заприметив это юрист слегка выдохнул. Он забоялся, что причинил ей дискомфорт из-за того насколько он абстрагировался. — Это было… — брюнетка всё ещё пыталась отдышаться. — Очень классно. Можно даже повторить. Сынхён только кивнул и поспешил стянуть с себя контрацептив. Время текло как-то неописуемо быстро. Он наспех оделся, отказавшись оставаться на ночь и потянулся за телефоном, чтобы вызвать себе такси. Экран загорелся и его встретила привычная заставка, как только в глаза кинулось всплывшее уведомление. Сообщение. От Джиёна. И, прочитав его, по всему телу пробежала колющая дрожь.

***

Утренние солнечные лучи просачивались сквозь панорамные окна кабинета Джиёна. Он пришёл на работу пораньше, ведь ему не спалось. В кабинете было чисто, пахло чем-то вроде моющего средства, сквозь который пробирались привычные нотки лаванды и розмарина. Он сидел за столом и рисовал набросок мужских брюк для их летнего прет-а-порте. Светлые укороченные слаксы на высокой посадке — вечная классика. Он дорисовывал детали, потому что хотел сделать из чего-то такого обыденного очень достойную вещь, даже если она должна была входить в коллекцию повседневных вещей. Дизайнер штриховал тень, когда в дверь постучали. В дверном проёме появилась Сыльги. Девушка, как всегда, была отлично одета. Джиён сразу заприметил винтажный пиджак от Прада, что в сочетании с короткой твидовой юбкой хвойного цвета и кожаными сапогами создавал тот самый баланс между офисной строгостью и дерзкой модой, который Сыльги умела выдерживать безошибочно. — Господин Квон, к Вам посетитель. — своим обыденным тоном сказала секретарша. Джиён лишь выдохнул тихое: — Кто? — он слегка приподнял брови. — Я, вроде, никого не ждал. Девушка немного попятилась перед тем, чтобы продолжить. А затем, поглубже вдохнув, всё же сказала: — Господин Чхве. Чхве Сынхён. — уточнила девушка. — Он ждёт в приёмной. У Джиёна на пару секунд перехватило дыхание. Стилус замер в пальцах, оставив на экране тонкую кривую линию, портящую идеально выверенный штрих. Он медленно положил его на стол, словно тянул время, и откинулся на спинку кресла. — Пусти. — Его голос прозвучал тише, чем он хотел, почти сдавленно. Сыльги кивнула и исчезла за дверью. Через несколько мгновений шаги в коридоре стали различимы, и вместе с ними знакомое, чуть глухое биение сердца в ушах. Дверь кабинета отворилась, впуская Сынхёна. Юрист выглядел идеально. Волосы слегка взъерошены, на плечах идеально облегал пиджак, тёмно-серый, как бездонное туманное небо. На сильных бёдрах сидели брюки такого же тона. Ткань имела благородную, почти незаметную фактуру, некое переплетение, что поглощало свет, а не отражало его, делая образ ещё более выдержанным. Под строгим покровом распахнутого пиджака таилась белоснежная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц, открывая Джиёну вид на сильную загорелую шею и тонкие ключицы. Сынхён не выглядел неуверенно, или неловко. В темноте его бездонных глаз читалась необузданная решимость, что заставляла дрожь пробежаться по коже Квона. — Сынхён? — голос дизайнера тихий, тревожный. Он поднялся с места и подошел немного ближе к юристу, словно пытаясь понять реален ли он, или его силуэт лишь галлюцинация. Дизайнер не решился подходить вплотную. Он едва опешил и просто остался стоять на безопасном для собственного рассудка расстоянии, опираясь о край своего стола, слегка присаживаясь на стеклянную столешницу. — Почему… Почему ты тут? — Ты мне написал. — просто ответил мужчина. Его томный взгляд всё так же заставлял Джиёна нервничать. — Я… — слова давались трудно. Под давлением его глубоких тёмных глаз мозг переставал функционировать, посылая лишь импульсы, что хаотичным током бежали по венам, превращая разум в немой сгусток эмоций. — Я хотел сказать, что… — Заткнись. — перебивает Сынхён и, подойдя вплотную и притягивая дизайнера за воротник атласной блузки, впивается в его губы. Поцелуй выходит жарким и влажным. Джиён сильнее вжимается в сильное тело, запуская ладони под пиджак юриста, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы спины. Это был голод. Дикий животный голод. Словно они были готовы обгладывать тела друг друга, лишь бы быть ещё немного ближе. Сынхён жадно запускает язык в чужой рот, будто хотел остаться в парне навсегда и полностью завладеть им. Дизайнер стонет в чужие губы и обмякает в руках юриста, что в этот самый момент исследовали его худое тело под тканью. Сынхён устроился между ног дизайнера, что он сам произвольно раздвинул, одной рукой сажая Джиёна на стол, чтобы быть к нему ещё ближе. Юрист кусает Джиёна, а затем зализывает собственное преступление, прежде чем проникнуть глубже в рот Джиёна. Чувствовать язык юриста в себе было неописуемо хорошо. Словно все существующие звёзды наконец сложились в одну связную констелляцию. — Запри дверь, — выдохнул юрист, не разрывая поцелуя, а затем всё же слегка отстраняясь от Квона, чтобы тот выполнил его поручение. Джиён буквально подбегает к двери и, щёлкнув ключом в замочной скважине, возвращается в объятия Сынхёна. Тот уже стоял посреди кабинета и ждал дизайнера. Джиён снова прильнул к чужим губам, а Сынхён тут же ответил, углубляя поцелуй. Юрист старался притянуть рыжеволосого как можно ближе, растворяясь в нём. Для Квона это блаженное мгновение было сравнимо с некой божественной эпифанией. Снова таять в сильных руках Чхве, снова чувствовать его своей кожей, своими губами, всем своим телом являлось для дизайнера внеземной привилегией, которую он хотел испить до дна, позволяя всему своему разуму раствориться в этом маниакально-горячем блаженстве. — Ты мне кое-что обещал. — Сынхён слегка отстраняется, чтобы взглянуть в оленьи глаза напротив. Юрист властно берёт младшего за подбородок, чтобы тот на него посмотрел. Во взгляде Квона сияла своеобразная смесь вызова и уязвимости, от которой у Сынхёна перехватывало дыхание. Квон не ответил, а лишь вопросительно наклонил голову. Брюнет же легко усмехнулся на это и наклонился к чужому уху: — Ты обещал отсосать мне прямо тут. Воздуха становится критически недостаточно. Дух перехватывает окончательно и Джиён старается украсть глоток кислорода, сорвав его с чужих уст, снова прильнув к тонким губам старшего. Тот лишь отворачивается, не позволяя себя поцеловать, а затем, своим хриплым и властным голосом кидает короткое: — Опустись на колени. И Джиён подчиняется. Всё тело пронзает возбуждением, что отдается пульсацией в паху. Он чувствует, как желание задурманивает рассудок, позволяя дофамину завладеть всем его телом. Возбуждённый член Сынхёна большим бугорком выпирает из-под серых брюк и от этого вида прямо перед глазами рот буквально наполняется слюной. Кончиками пальцев Джиён поглаживает грубую ткань, чувствуя, как от этого его начинает немного трясти. — Чего ждёшь? — голос юриста всё такой же хриплый и его приказной тон заливается в уши дизайнера подобно самой пассионарной арии. — Снимай. Дизайнер медленно тянет язычок молнии вниз, а затем так же медленно вытаскивает пуговицу из петли. Джиён обхватывает край брюк, кончиками пальцев нащупывая резинку трусов под ними, и стягивает их вместе с бельем. Член Сынхёна налит до упора. Он так близко к Джиёну, что тот немного сглатывает, стараясь хоть как-то прийти в себя. Сынхён снова тянет дизайнера за подбородок вверх, заставляя того взглянуть на себя. В светло-карих глазах дизайнера яснела некая притворная невинность, что возбуждала юриста не хуже его касаний. — Открой рот. Джиён лишь повинуется, слегка облизнув губы перед этим. Квон стоял перед юристом на коленях с открытым ртом. Губы блестели от слюны, а грудь высоко вздымалась от быстрых хаотичных вздохов. Сынхён запускает пятерню в шелковистые рыжие волосы, пропускает пару прядей меж пальцев, а затем сжимает их в кулак, заставляя Квона полностью потерять контроль. Он медленно притягивает Джиёна ближе к своему члену. Возбуждённый орган уже дотрагивался мягких губ. Шея Квона расслабленна, он подчиняется каждому касанию, каждому напору со стороны старшего, позволяя ему завладеть ситуацией. Завладеть собой. Джиён дотрагивается кончиком языка до влажной уретры. Он чувствует выступивший предэякулят на вкус, стараясь запомнить каждую деталь этого извращенного момента. Дизайнер медленно запускает головку в рот, еле слышно причмокивая. Его губы мягкие, пухлые от поцелуев ложатся на основание так, словно были созданы для того, чтобы подходить под очертания сынхёнового члена. Джиён дает себе немного времени, а Сынхён вовсе его не торопит. Дизайнер проводит языком вниз по члену, смакуя сладкий вкус чужой кожи. Напряжение завязывается тугим узлом в животе у Квона, и он уже стремительнее позволяет Сынхёну проникнуть глубже. Он медленно двигает шеей, чувствуя, как головка слегка ударяется о ребристое нёбо, а затем, вдохнув побольше воздуха, сильнее насаживается на чужой член, впуская его в свое горло. Узость кружит юристу голову, заставляя его слегка выгнуться в спине навстречу младшему. Когда Квон начинает двигаться быстрее, мир словно останавливается для них двоих, оставляя их утопать в этом океане похоти. Джиён всё больше и больше ускоряется, сильнее втягивая щеки, чтобы доставить юристу неописуемое удовольствие. Он пытается запомнить каждую набухшую вену на члене юриста своим горлом, глубже впуская его в себя. Дышать было нечем, а от трения об язычок на глазах рыжеволосого выступали слёзы. Он сосал с сильным упором, так, словно был готов проглотить юриста целиком. Сынхён держал его голову обеими руками, сильнее насаживая на себя, пока Джиён не начинал давиться, а из горла не стали вылетать хриплые мычания. По кабинету разлетался громкий и влажный звук, а стоны Джиёна проходились вибрацией по члену брюнета. Младший смотрел Сынхёну прямо в глаза, одной рукой удерживая старшего за бёдра, а второй слегка сминая его яйца в своей ладони. Младший чувствовал, как ударяется о них подбородком, и это возбуждало его ещё сильнее. Квону так хотелось дотронуться до себя. Хотелось надрачивать себе в унисон с тем, как Сынхён трахает его в рот. Хотелось почувствовать собственную узость сзади хотя бы одним пальцем. Но он концентрировался лишь на юристе и на его удовольствии. Джиён громко причмокивал, слюна стекала по губам вниз к подбородку, пока юрист сильнее стягивал его волосы в руке и этот момент был настолько эротичным, настолько непристойным, что ему казалось, что он сам ещё не дорос до этого. — Молодец. — слышится томный голос юриста. — Умница. Слова Чхве кружили голову и Джиён лишь слегка всхлипывая продолжил движение, чтобы окончательно не сойти с ума. Сынхён чувствовал, как приближается к разрядке. Кости ломило от нарастающего возбуждения, и дизайнер чувствовал это. Тем не менее, он не сбавлял темп, а наоборот наращивал его. Ему хотелось, чтобы Сынхён кончил ему в рот. Хотелось почувствовать, как горячая сперма стекает вниз по горлу, наполняя рыжеволосого сущностью юриста. Он застонал ещё громче. Губы начинали болеть, но даже это не могло заставить Квона убавить свой пыл. Он быстро двигал языком, вылизывая Сынхёна внутри себя. Его влажный и горячий язык был слегка шершавым и это внеземное трение было для Сынхёна чем-то неоспоримо невероятным. — Вот так. — почти выстанывает юрист. — Ещё немного, малыш. Джиён хотел, жаждал разрядки старшего. Он был готов пожертвовать здоровым рассудком, лишь бы увидеть, как глаза Сынхёна закатываются от покорившего его блаженства. Он снова смотрит наверх. Цепляется за наблюдающим за ним Сынхёна взглядом, слегка сгибая брови в непорочную дугу. Его глаза широко распахнуты. Вниз по щеке стекает слеза, выступившая от напряжения в горле. — Подрочи мне. Хочу видеть, как кончаю в твой рот. И Квон уже в который раз повинуется. Он выпускает член изо рта и начинает надрачивать себе в широко распахнутый рот. Его веки слегка опускаются и его взгляд настолько пошлый, будто они герои второсортной порнушки. Он обхватывает влажный от собственной слюны орган обеими руками, стараясь двигаться как можно быстрее. От этого вида Сынхён окончательно дуреет и изливается Джиёну прямо на высунутый до упора язык. Капелька спермы смешивается со слюной младшего и стекает вниз, пока остальная жидкость остается где-то во рту. Джиён лишь стирает слюну задней стороны ладони с губ, и громко глотает сперму старшего. Он чувствует, как Сынхён гладит его по волосам, словно он был котом, что ластился к хозяину. — Поднимись. Ноги не слушаются, а колени ноют от постоянного нахождения на твердом полу, но Сынхён помогает ему подняться и сразу же принимается сцеловывать собственную сперму с чужих губ. Он запускает язык в такой влажный и горячий рот Квона, наслаждаясь этим солоноватым вкусом, что возник в результате смешения их тел. Это походило на некий энергетический обмен, в котором они дарили себя друг другу. Всё ещё оголенный член Сынхёна был уже не настолько твёрдым, но Джиён продолжал чувствовать его напряжение на своем животе. Им двоим критически не хватало воздуха. Они испивали друг друга до дна, аннигилируясь в этой, лишь для них написанной бесконечности. Грудь Сынхёна высоко и резко вздымалась, когда он пытался словить хотя бы глоток воздуха, а Джиён лишь стонал в губы старшего, стараясь ухватиться собственным разумом за реальность. Реальность, которая, по всей видимости, существовала для одного лишь Джиёна.

***

Это был лишь сон. Мокрый, страстный, пошлый и до безумия реалистичный сон. Сон, от которого Джиён резко присел в кровати, пытаясь отдышаться. Перед сном он выпил несколько таблеток мелатонина, в тайне надеясь, что в смешении с алкоголем их могло бы хватить, чтобы не проснуться. Вместо этого снотворное подарило ему самый яркий в его жизни сон. Кости ломило, шея затекла, но больше всего его заботило ноющее между ног возбуждение. Сновидение было настолько реальным, настолько детальным, что он буквально чувствовал, как вот-вот кончит просто от мыслей о нём. Джиён кое-как поднимается на ноги. Паркет холодный, как и, в принципе, вся квартира, но он не чувствует этого холода. Джиёну до умопомрачения жарко. Настолько, что дышать становится сложно и он, даже не придавая смысла собственным действиям, каким-то образом добирается до ванной. На улице уже светло и утренние лучи солнца заполняют пространство комнаты мягким теплом, отблескивая золотом от отполированной ванны. Он впопыхах стягивает с себя широкую белую футболку. Вместе с ней на пол летит нижнее белье и пропитавшиеся кровью бинты. Освободившись от лишней ткани, он становится под холодные струи воды. Выложенная ёлочкой майолика ощущается приятной прохладой на коже голой спины, когда Джиён прислоняется к стене, чтобы немного отдышаться. Вода просачивается глубже в и без того мокрые от пота пряди рыжих волос и скатывается струйкой по лицу. Он старался оставаться в реальности, рассматривая интерьер своей ванной или вглядываясь в мигрирующие по синеве за окном облака, но его словно силком обратно затягивало в тот самый, им же придуманный в своей голове момент абсолютного нечеловеческого блаженства. Картинки транслировались в голове словно некая голограмма, погружая Квона обратно в свой кабинет и опуская его на колени перед Сынхёном. Он будто снова чувствует на языке его вкус. Снова ощущает его в себе и Джиён закусывает указательный палец, чтобы до себя не дотронуться. По всему телу пробегают мурашки, отдаваясь некой вибрацией даже в костях и Джиён сдается. Его член уже давно налился кровью и от возбуждения ему буквально становится больно. Он кладёт руку на головку, слегка надавливая пальцем на уже истекающую смазкой дырочку. Его член был достаточно маленьким, аккуратным и идеально помещался в его крохотной ладони. Он сложил руку в трубочку и начал двигать ею вверх и вниз, медленно входя во вкус, стараясь продлить это уже накаливающееся удовольствие. Вода стекает по голой коже, а воображаемый вкус юриста на пересохших губах заставляет его тихо промычать что-то невнятное. Ему хотелось почувствовать его в себе. Хотелось наполниться его теплом до краёв. Джиёну хотелось снова поцеловать его, свисая с его губ словно сады Семирамиды. Хотелось снова услышать его запах, что так дурманил. Услышать его глубокий голос, что разливался по сердцу подобно эликсиру. Услышать его мысли в надежде, что они наполнены одним лишь Джиёном. От этого бескрайнего чувства пустоты становилось труднее стоять. Колени тряслись от неописуемого желания и Квон не замечает, как один палец ложится на язык, оказываясь в ловушке пухлых губ. Он с едва слышимым причмоком покидает его рот прежде, чем Джиён, заведя руку за спину меж собой и стеной, приставляет его к узкому колечку мышц меж двух половинок. Он пару раз проводит пальцем по входу прежде, чем вставляет его в себя примерно до первой фаланги. От недостатка лубрикации мышцы сводит от пронзившего всё тело дискомфорта. С губ срывается слегка хриплый, но тем не менее звонкий стон. Левая ладонь всё ещё скользит по члену, только теперь несколько быстрее. Сынхён, отпечатавшийся на внутренней стороне век, словно твердит ему, что делать, как в том сне, и на какое-то мимолетное мгновение Джиёну даже кажется, что он чувствует его кожу на своей. От этого притворственного ощущения чужих касаний на своем теле парню хочется выть, и он вводит палец до конца, выгибаясь в позвонках подобно кошке. Он начинает двигаться внутри себя, сгорая от собственной узости. Раны на ладони неприятно ныли от фрикции на его члене, но эта боль, в смешении с неземным удовольствием, смешивалась в самый дикий коктейль. Квон двигался в себе достаточно быстро, но этого было недостаточно, поэтому он поспешил добавить второй палец, фантазируя о ширине Сынхёна внутри себя. С губ срывается очередной стон, только теперь он громче и отчаяннее. Джиён шепчет себе что-то под нос и это звучит как некое безобразное подобие молитвы. Только молится он не на бога. — Сынхён… — любимое имя слетает с уст вместе с протяжным мычанием. — Умоляю. То недолгое время, что было обещано им Мойрой было короче зимнего солнцестояния, оставаясь в сердце Джиёна лишь апокрифичным воспоминанием. Так, словно он терялся в реальности пытаясь понять, был ли Чхве лишь маниакальным наваждением дизайнера или являлся ему наяву. Цейтнот и недосказанность были их самым страшным проклятьем и Джиён умолял вселенную переписать это пророчество для них двоих, но сил на переговоры с Богами не было. Их хватило лишь на сбитый всхлип, прежде чем тело пронзило иглой удовольствия и он, достигнув своего апогея, излился в собственную ладонь. Апофеоз возвращает его в реальность, в которой он абсолютно один. Он скатывается вниз по холодной стене и подтягивает колени к груди, снова ища утешения в объятиях собственных рук. Слёзы сами начали стекать по щекам горячим ручьём, напоминая о его участи. У Джиёна никого нет. Одиночество душит сильнее затянутой на шее петли, и он начинает захлёбываться собственными рыданиями на холодном полу в душевой. Вода стекает по белой коже пропадая в серебристом сливе и Джиёну так отчаянно хочется повторить за ней. Дизайнер уже и забыл о том чёртовом документе. Винил себя в случившемся, отбеливая образ юриста в своей голове. Джиёну хватило одного касания Сынхёна, чтобы тот полностью его простил, даже если касание и было придуманно им самим. Квон был так отчаянно в него влюблён, что даже злость и обида не нейтрализовали это чувство. Он был подобен беспризорному щенку, что привык лишь к людскому изуверству, пока Сынхён не протянул к нему руку. Только теперь и он ушёл и никогда больше не вернется. Джиён выбирается из ванной. Вода стекает на пол, оставаясь лужей на кафельном полу, но его это мало заботит. Он наспех вытирается, стараясь стереть с себя это утро, кое-как чистит зубы и идёт в спальню. Надевает на себя первый попавшийся свитер и какие-то самые обыкновенные брюки. Он даже не смотрит на себя в зеркало, стараясь полностью игнорировать своё существование. Спустившись вниз по лестнице, громким мурчанием его встретили кошки. Так, словно не видели его неделю. Терлись о ноги, старались запрыгнуть на руки. Это странное действие его питомцев его слегка удивило, но не насторожило. Он понимал, что животные чувствуют твое состояние и стараются помочь, хоть и не знает как, и он был им за это благодарен. На журнальном столике всё ещё лежал телефон, но он снова был разряжен, и Квон поспешил подключить его к питанию. Пока телефон заряжался, он подошёл к окну, зажёг сигарету и просто постарался отвлечься. Ещё позавчера он хотел закрыть свой бренд, а вчера хотел покончить с собой, и весь этот непонятный сумбур в голове отдавался болью в висках. У Джиёна больше не было смысла. Его бренд больше не был никому нужен, деньги начали заканчиваться, а вдоволь истерзанная душа отказывалась дальше существовать. И он понятия не имел, что ему нужно было делать. В голове вдруг застряли слова Сыльги. «Я жалею, что Вы готовы бросить то, ради чего я тогда всё бросила.» На работе его всё ещё ждали сотрудники, в газетах уже, небось, снова говорили о его возращении, и это немного подталкивало его к движению. Он не знал, как жить дальше, но хотел попытаться хотя бы ещё немного просуществовать. Даже если не ради себя, но ради тех, кто ждал его в офисе. Ради тех, кто чем-то пожертвовал ради него. Ради того, чего он не заслужил ни в этой жизни, ни в последующих. Дым покидал лёгкие, улетая куда-то далеко за горизонт утреннего сеульского неба. Он всё ещё был немного сонным, но не хотел ещё дольше оставаться дома и снова закидывать Сыльги работой. Поэтому он лишь взял всё ещё выключенный телефон с тумбочки и, потянувшись за ключами от первой попавшейся машины, покинул квартиру.

***

Все как-то странно на него смотрели. Перешёптывались, заприметив его в коридоре офиса, будто увидели оживший фантом. Чьи-то глаза округлялись, кто-то поспешно отводил взгляд, кто-то, наоборот, провожал его слишком долго, с недоверием и суеверным ужасом. Он привычно открыл дверь своего кабинета, но даже там воздух будто был другим - вязким, липким, как после грозы. В кабинете было чисто, даже слишком. На столе теперь стояла новая ваза, только цветов в ней больше не было. Он осмотрелся, стараясь понять, что же было не так, когда в кабинет, даже без стука, залетела Сыльги. Она смотрит на него с неподдельным облегчением, что было несколько перемешано с ужасом. Она пытается отдышаться так, словно бежала марафон. Даже её одежда выглядит непривычно просто. Так она одевалась только когда происходило что-то плохое. — Господин Квон, — вырывается хриплое. — Господи, господин Квон, с Вами всё хорошо? Сыльги захлопывает за собой дверь и, прижавшись к ней спиной, смотрит на него так, будто видит впервые. В её глазах блестит то самое отчаяние, которое Джиён привык замечать у других: у клиентов, у моделей перед показами, но никогда не у неё. Он моргает несколько раз, словно пытаясь сфокусироваться. Всё вокруг будто смазано, как в кошмаре. — А что со мной должно быть? — сухо спрашивает он, поднимая бровь, будто не понимая, к чему весь этот спектакль. — Вы… — она сглатывает, будто слова застряли в горле. — Вы не выходили на связь трое суток. Не отвечали на звонки. Никто не мог Вас найти. Мы думали… — её голос ломается, и она резко зажимает рот ладонью, чтобы не договорить. — Что? — выдавил он, и голос его прозвучал будто чужим, низким и сиплым. — Вы… я звонила вам. Мы все звонили, — Сыльги сделала шаг ближе, сжимая руки в замок так крепко, что костяшки побелели. — Вы что, не видели? Где вы были? Он моргнул, губы пересохли. Словно язык застрял в горле. — Д…Дома. — пробормотал дизайнер еле слышно. — Я был дома, я… Стой, в смысле три дня? — он резко поднял взгляд на неё, глаза его округлились, будто он услышал приговор. — Я что, спал три дня? Секретарша почти в отчаянии вскинула руки, потом уронила их вдоль тела. — Вы спали всё это время? — её голос сорвался на тон выше, чем обычно, и в нём слышалась смесь ужаса и недоумения. — Я… Да. — наконец сорвалось с его губ. Слово прозвучало так тихо, что оно больше походило на признание вины, чем на ответ. Она смотрит прямо на него, и в её глазах нет ни капли иронии, только тяжёлое, вымученное облегчение: — Я должна позвонить Сынхёну. Имя юриста разлетается эхом по пространству, заполняя собой каждую линию его кабинета. Он удивленно выгнул брови, а взгляд его тут же поник. Так, словно он увидел привидение. — Что? — прошептал Джиён. Слова давались с трудом. Буквы рассыпались по черепной коробке, и он отчаянно старался собрать их воедино. — Сынхёну? — Он… Мы… Вы отправили ему странное сообщение три дня назад. Той ночью, когда я отправила Вас домой после инцидента с вазой. Он сказал, что… Он думал… Он думал, что Вы с собой что-то сделали. Джиён не ответил, а просто потянулся за телефоном в карман. Когда экран зажегся, перед глазами тут же стали всплывать десятки, сотни уведомлений от разных людей. Он открывает чат с Сынхёном и ужасается количеству обеспокоенных сообщений. Вы:                                                                                                                                           23:15 Сынхён. Полагаю, моё сегодняшнее поведение оставило у тебя… впечатление. Я не стану извиняться за эмоции, но, вероятно, должен извиниться за то, что позволил им управлять мной. Я не прошу твоего одобрения. Я и сам едва одобряю себя. Однако мне хотелось бы, чтобы ты знал, что я тебе благодарен. За всё. И мне жаль, что я потратил твоё время впустую. Благодаря тебе я понял одну простую вещь: иногда я говорю, чтобы убедить других, что являюсь тем, кем вовсе не являюсь. А иногда, чтобы убедить себя. Сегодня я не смог ни того, ни другого. Я не знаю, зачем пишу тебе это сообщение. Возможно просто потому, что ты единственный, кому я всё ещё способен что-то сказать. Единственный, кому я когда-либо позволял видеть меня в том виде, в каком я есть. Слабым, нелепым, глупым. Единственный, кто когда-либо слушал меня не ради выгоды, а ради меня самого. Не отвечай, если не хочешь. Я не жду. Я уже давно ни от кого ничего не жду. Я очень устал и думаю, что готов со всем покончить. Ещё раз прости, что забрал твоё время. Ты достоин намного большего. Будь счастлив, Сынхён. Квон Джиён. Юрист Чхве:                                                                                                                         01:02 Джиён? Что это значит? Юрист Чхве:                                                                                                                         01:02 Пропущенный звонок Юрист Чхве:                                                                                                                         01:05 Джиён прошу ответь. Где ты? Давай поговорим. Юрист Чхве:                                                                                                                         01:06 Пропущенный звонок Юрист Чхве:                                                                                                                         01:08 Пропущенный звонок Юрист Чхве:                                                                                                                         01:11 Джи умоляю не дури… Юрист Чхве:                                                                                                                         01:24 Джиёни… Он писал ему все эти три дня. Пытался дозвониться, но так и не смог. Умолял его ответить, просил поговорить, и от этого руки Джиёна предательски дрожали, а глаза снова стали наполняться слезами. Сыльги стояла напротив с телефоном у уха. Она что-то говорила, но Джиён просто перечитывал сообщения Сынхёна по новой, пока она не подошла и не протянула ему свой телефон. — Это господин Чхве. — в глазах девушки засияла некая грусть. Ладони Джиёна предательски дрожали и, отложив свой телефон на стол, он принял чужой обеими руками. Прежде чем что-то сказать, Квон сделал глубокий вздох. — Сынхён? — его собственный голос казался ему чужим. Он не мог поверить, что говорит с юристом. Что тот сам захотел с ним поговорить. Джиён грел телефон в своих ладонях, поглаживая корпус, словно держал в них сынхёново сердце. — Господи, Джиён… — на другом конце слышится облегченный голос Сынхёна. Он хриплый, уставший, словно ему не удалось сомкнуть глаз эти дни, и это кольнуло дизайнера в самое сердце. — У тебя всё хорошо? Ты здоров? Ты хорошо себя чувствуешь? — Я… Да. Прости, я не видел твоих сообщений. Я спал, — признаваться в этом было неловко, и Джиён сказал это еле слышимым голосом. — Извини. — Сыльги уже сказала. — Я… — Джиён замялся, прижимая телефон к уху. Сердце билось так громко, что казалось, Сынхён мог слышать каждый удар. — Я не хотел тебя… не хотел, чтобы ты переживал. На другом конце раздался тихий вздох Сынхёна, ровный, но напряжённый, как натянутая струна: — Твоё сообщение, я думал… Я думал, что ты хочешь что-то с собой сделать. — Я был пьян. — Джиён старался хоть как-то придать своему голосу уверенности, но она крошилась, оставаясь на языке, превращаясь в слабость. — Прости. Повисла неловкая тишина, и она дала Джиёну мгновение на раздумья. Он мог сейчас просто попрощаться. Сказать, что он в порядке и что волноваться юристу незачем. Что он благодарен за его беспокойство и что в нём не нуждается. Но он нуждается. Сынхён нужен ему, как его лёгким был нужен воздух. Как планете нужен озоновый слой. Как человеку нужен человек. И он лелеет чужой телефон в своих руках, словно в его ладони доверили целую вселенную, что звучала его самым любимым голосом. Поэтому Джиён делает глубокий вздох, словно вбирает в себя всю оставшуюся в этой жизни смелость и говорит простое: — Мы можем встретиться? Его голос звучит сбито, слегка неловко, но достаточно громко, чтобы разрезать повисшую между ними пелену тишины. — Конечно. — тут же отвечает юрист. — Можем встретиться. Мне заехать в офис? — Наверное, будет лучше встретиться где-то в другом месте. Когда… Когда тебе будет удобно? — тон звучал слишком официально, и Джиёну это даже казалось несколько правильным. — Когда захочешь. — Тогда… Сегодня вечером? — Джиён пытается улыбнуться, но ухмылка получается грустной. — Я отправлю тебе адрес. Или ты можешь выбрать я… Мне не принципиально. — Всё хорошо. — в голосе Чхве слышится лёгкая улыбка. — Я доверяю твоему выбору. — Значит, в семь? — В семь. Они звучат как подростки, которые спорят о том, кому первому скинуть трубку. Джиён передает телефон обратно Сыльги и старается разобраться в накопившейся за три дня работе, чтобы хоть как-то дожить до семи и не сойти с ума от ожидания.

***

Помещение небольшого кафе залито мягким светом. На улице уже темно, и в кофейне почти никого нет. В нос сразу ударяет яркий запах кофе, и этот аромат слегка успокаивает и без того нервного Джиёна. Он чувствовал себя крайне неловко, пытаясь понять, зачем это затеял. Мысли переворачивались в голове, сумбурно перебегая с одного полушария в другое. Ему казалось, что он совершает ошибку, но не по отношению к себе, а по отношению к Сынхёну, и от этого по телу пробегали колкие мурашки. Джиён даже был готов просто развернуться и уйти, но затем увидел юриста за одним из столиков. Он выглядел так просто, но так невероятно красиво, что дух перехватывало. На нём был бесформенный тёмно-синий свитер. Его волосы были нелепо взъерошены, а на переносице сидели очки в круглой коричневой оправе. Он выглядел так же безупречно, как первый, ещё не потоптанный снег на асфальте и Джиён даже слегка улыбнулся. — Прости, я опоздал? — мягкий голос модельера разливался по ушам, подобно мёду. Сынхён видел, как он зашёл в кафе. Видел, как тёплый свет настенных ламп сверкал в его светло-карих глазах. Видел, как он неловко перешагивает с ноги на ногу, пытаясь найти его взглядом, пока они не встретились глазами и он наконец не подошёл. В кафе пахло кофе и выпечкой, но запах джиёновой вишни был сильнее. — Всё хорошо. Я пришёл пораньше. — ответил старший, слегка улыбаясь. — Садись. Джиён сел напротив, стараясь держать спину прямо, как будто это могло скрыть дрожь в руках. — Ты выглядишь… — начал Сынхён, но вовремя осёкся. Лишнее слово могло снова превратиться в обоюдоострый нож. Он сделал глоток кофе, давая себе паузу. — Рад видеть, что ты жив. Кафе было почти пустым. На улице моросил дождь, и тяжёлые капли ударялись о широкое окно возле их столика, оставляя длинные потёки. Свет внутри был мягким, золотистым, но Джиёну он казался слишком ярким, слишком обнажающим. Казалось, что каждая его дрожь, каждый судорожный вдох или крошечное движение рук были видны Сынхёну. Словно его поставили под стеклянный колпак и наблюдали. Сынхён не знал, что сказать первым. Он хотел одновременно обнять его и оттолкнуть. Хотел накричать: «Ты с ума сошёл? Ты знаешь, что я пережил после твоего сообщения?!», и в то же время молчал, потому что чувствовал: сейчас любое резкое слово убьёт остатки сил в этом хрупком существе напротив. Джиён первым нарушил тишину. — Прости, — сказал он почти неслышно. Слово прозвучало чуждо, будто он не имел права им пользоваться. Будто оно вырывалось из него через силу. Сынхён нахмурился. — За что? Плечи Джиёна едва заметно дрогнули. — За всё. За то сообщение. За… за то, что заставил тебя волноваться. За то, что не ответил. Я… не думал… Он сделал паузу, и Сынхён видел, как он буквально борется со словами. Они застревали у него в горле, не желали складываться в предложения. Его голос был слишком тихим, будто он разговаривал не с юристом напротив, а сам с собой. — Я не думал, что оно прозвучит так. Для меня это было… — он запнулся, провёл рукой по лицу, и жест этот был отчаянный, уставший. — Я не знаю. Может, единственный способ тогда хоть что-то сказать. Сынхён всё это время молчал, но в его груди нарастала тяжесть. Он вспомнил, как три дня подряд перечитывал то сообщение, сжимая телефон так, что белели костяшки. Как каждый раз при слове «готов со всем покончить» его пробирал холодный пот. Как он звонил снова и снова, не получая ответа, и в голове вспыхивали самые страшные картины. — Я думал, ты умер, — наконец сказал он. И сам удивился, каким хриплым прозвучал его голос. — Три дня. Три, чёрт возьми, дня я не знал, жив ты или нет. Джиён вздрогнул. Его пальцы сильнее вжались в фарфор только что принесенной ему чашки, и он опустил взгляд. — Прости, — повторил он ещё тише. Дизайнер положил ладонь на стол, стараясь хоть как-то разобраться в собственных мыслях. Но он почувствовал, как юрист потянул его за руку рассматривая её, а затем обеспокоенно сказал: — Господи, что ты с собой сделал? В глазах Квона читался некий стыд, и он поспешил опустить взгляд, выдернув руку из чужой хватки, хоть она и была почти невесомой. — Вазу разбил. — Силком сжав её руками? — голос юриста был обеспокоенным, и в нём отображались легкие нотки злости. — Я… — Джиён хотел что-то ответить, но его голос предательски сорвался. Он сделал глоток, чтобы хоть как-то занять рот, но кофе оказался обжигающе горьким. — Это… Это не важно. Сынхён выдохнул, обхватил виски ладонями, будто пытался сдержать собственное раздражение. — Прости, — сказал он вдруг. — За то, что наговорил тебе в коридоре. Я был зол. На тебя, на себя, на весь этот цирк. Это не оправдание, но… я перегнул. Джиён поднял на него глаза — осторожные, настороженные, словно не верил услышанному. Он нервно повёл пальцем по краю чашки, будто вычерчивал невидимую фигуру, а затем легонько кивнул. — Я читал то, что ты мне оставил, — наконец произнёс он тихо, выдержав длительную паузу. Ему хотелось перевести тему, вывести их из этого болота грусти и жалости, в которое они заводили друг друга. — Что? — Сынхён нахмурился, но взгляд его прояснился. — Документы. — Джиён говорил медленно, будто взвешивал каждое слово. — Всё, что ты для меня собрал за эти полгода. — он замялся, опустил глаза и тихо добавил: — Там есть смысл. В твоих словах был смысл. Сынхён выпрямился, удивлённо моргая. — Ты это серьёзно сейчас? — Серьёзнее, чем когда-либо, — Квон криво усмехнулся, но усмешка тут же растворилась. — Я… я, может, выгляжу так, будто сошёл с ума, и, наверное, так оно и есть. Но я не могу позволить им похоронить меня окончательно. Если есть шанс… И пусть он ничтожный, но я должен его использовать. Он сделал паузу, поправил манжет свитера, лишь бы отвлечь руки от дрожи. Джиён не понимал, что он делает, но он знал, что не хочет терять Сынхёна. Даже если им не было суждено быть вместе, если ему не было суждено ещё хотя бы раз вкусить его уста на своих, он не хотел существовать в мире, в котором Сынхён больше с ним не говорит. Квону было понятно, что когда суд закончится, не зависимо от того, выиграют они или нет, то Сынхён уйдёт. Но даже если Джиёну были даны месяцы, недели или хотя бы дни в обществе Сынхёна, он готов был наслаждаться каждым, как последним. Просто слышать его голос, обращённый к нему, видеть его взгляд на себе было самой большой привилегией для Квона, которую он только мог себе представить. Джиён был эгоистом, гедонистом и мизантропом. Он был злым, разбитым и никчёмным подобием человека и не заслуживал даже единого сынхёнового вздоха, и, тем не менее, не хотел снова думать о реальности, в которой не видит Сынхёна каждый день. Те шесть месяцев казались ему адом. Он не спал, не ел и лишь пытался оставаться в живых. Боль предательства разъедала его живьем, но тоска убивала сильнее. Он посвящал каждый день мыслям о Сынхёне. Они были разными. В них было много ненависти и презрения, но столько же чистоты и меланхолии. Джиён засыпал в пустой кровати, и если раньше это было абсолютно нормальным для него, то после того, как ему удостоилось просыпаться в объятиях тёплых сильных рук юриста, он понял, что никогда бы не хотел что-то менять. Дизайнер ни с кем не общался. Не только потому, что от него все отвернулись, но и потому что самому ему не хотелось ни к кому поворачиваться. Он нарисовал, казалось бы, десятки портретов Сынхёна, лишь бы никогда не забывать его лица, но каждый раз в них чего-то не хватало, и он не был похож на себя, из-за чего Джиён избавился от каждого. Он посвятил ему всю так и не вышедшую коллекцию и даже другие проекты, потому что одна лишь мысль о нём вдохновляла. Он ненавидел его так же сильно, как и тосковал по нему. Без Сынхёна небо всегда было серым, даже в знойные летние дни. И когда страх и злость отошли на второй план, Джиён понял, что будет тянуться за каждую тонкую ниточку, что удерживала Сынхёна рядом с ним. Он был готов предложить ему самую большую зарплату, продать всё, что у него есть, чтобы иметь возможность с ним расплатиться, лишь бы тот побыл рядом ещё немного. — И… — он вдохнул, словно глоток воздуха перед прыжком в холодную воду. — Я не имею никакого права просить тебя об этом, и я совсем не ожидаю, что ты согласишься. Но… — Джиён снова немного осекается, чтобы попытаться сформулировать просьбу лучшим образом. — Мне хотелось бы, чтобы, если я на это пойду, рядом был человек, которому я могу доверять. — А ты можешь мне доверять? — голос Сынхёна прозвучал ровно, без вызова, но с какой-то тихой, почти скрытой горечью. Джиён замер. Вопрос ударил в него сильнее, чем он был готов вынести. В груди что-то кольнуло, пальцы предательски сжали чашку, и фарфор тихо скрипнул в его руках. Взгляд его метнулся в сторону на деревянную стенку, на светильник над головой, на любое место, лишь бы не тонуть в глазах Сынхёна. Он долго молчал, прежде чем выдохнул, хрипловато, неуверенно: — Я хочу. Слово прозвучало таким простым, но в нём было больше смысла, чем в самых длинных речах. Сынхён моргнул, и в его глазах мелькнуло что-то странное — смесь удивления и боли. Будто это признание задело его глубже, чем он был готов признать. — Хочешь? — переспросил он, чуть прищурившись. Джиён кивнул. На этот раз он поднял взгляд, и впервые за долгое время в его глазах не было ни язвительности, ни холодного превосходства. Только честная, оголенная слабость. — Я хочу тебе доверять. — сказал он и, наконец, поднял глаза. В них было слишком много — усталости, страха, и чего-то почти детского. — Я просто не умею. Но я хочу. Больше, чем кому-либо. На миг между ними повисла тишина. В кафе звякала посуда, официантка что-то говорила на заднем плане, но этот звук будто не пробивался сквозь их маленький стеклянный пузырь. Сынхён долго молчал. Слишком долго, чтобы тишина не стала пыткой. Джиён чувствовал, как каждая секунда этой паузы прожигает его кожу изнутри, заставляя его сидеть всё тише, всё неподвижнее, как зверь, загнанный в угол. Наконец, юрист откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу и устало сказал: — Ты умеешь выбирать моменты. Его голос прозвучал ровно, почти формально, но в нём дрожала внутренняя борьба. Сынхён хотел встать и что-то сделать, но боялся, что одно неверное движение, одно слово разрушит то хрупкое, что осталось между ними. Джиён напрягся. Он хотел что-то ответить, но не смог. Взгляд Сынхёна был прямым, резким, будто он всматривался в самую душу. — Я… — начал он, потом замолчал, глотая комок слов. — Я хотел помочь, всё ещё хочу, но я… не знаю, стоит ли. Я боюсь, что снова сделаю что-то неправильно. Джиён напрягся, пытаясь уловить смысл между паузами. — Ты боишься? — осторожно спросил он. Сынхён кивнул, почти не слышно: — Боюсь, что всё пойдёт не так. Я уже подписал тот документ. И теперь… теперь я должен что-то исправить. И часть меня хочет быть рядом с тобой, помочь. Но другая часть боится, что последствия снова ударят по нам обоим. Джиён смотрел на него, пытаясь уловить малейший намёк, понять, что чувствует Сынхён. Но всё, что он видел – это усталость, борьбу, решимость и страх одновременно. Эти эмоции, переплетаясь, делали брюнета почти непостижимым, как загадку, которую хочется разгадывать, но боишься тронуть. Сынхён сидел, всё ещё опершись на спинку стула, и внезапно ощутил, как его тело будто сковало. Каждое решение, каждое движение давалось с усилием. Ему хотелось встать, сказать что-то большее, объяснить всё до конца, но страх снова разрушить хрупкую реальность заставлял молчать. В голове снова прозвучали слова Ёнбэ: «Проблема в том, что ты смешал личное с работой» И он понимал, что это не просто совет, а предупреждение, которое теперь стало частью его самого. Но Сынхён был слабым, если это касалось Джиёна. Был жалким, и простым, когда напротив него сидел сотканный из чистого золота ангел. Поэтому, как бы сильно ему не хотелось убежать, кинуть всё и, наконец, освободиться от этого бесконечного проклятия, он говорит лишь короткое: — Ладно. — Сынхён выдохнул, тяжело и ровно, словно с этим словом отпускал часть своего страха. — Но есть одно условие. — Какое? — глаза Джиёна тут же загорелись неким ребяческим светом. — Если это касается зарплаты я… — Нет. — перебивает Сынхён. — Зарплата мне не нужна вовсе. Я лишь хочу исправить то, что начал. К тому же, ты сам говорил, что с деньгами в компании напряжно. Деньги меня не интересуют. Их у меня достаточно. — тон Сынхёна был абсолютно серьёзным и очень деловым. — Лучше подними Сыльги зарплату. Как минимум за моральный ущерб после последних трёх дней. — Тогда чего ты хочешь? — Ты пойдёшь к психологу, — сказал Сынхён ровным, тихо дрожащим голосом. — Не ради меня. Не ради бренда. Ради себя. Я вижу, как ты страдаешь. И если мы снова окажемся втянутыми в это, я не смогу смотреть, как всё разрушает тебя. Джиён замер. Он даже не сразу понял, что сказать. Словно кто-то неожиданно выключил весь привычный ритм его мыслей. Внутри что-то щёлкнуло, лёгкое удивление пробежало по его лицу. Он ощутил себя странно растерянным. Серьёзность Сынхёна, эта тихая тревога, с которой тот смотрел на него, как будто видел насквозь, нарушила привычный баланс между ними. — Ты… что? — выдавил Джиён, моргая. — К психологу? — Да, — спокойно ответил Сынхён. — Я хочу, чтобы у тебя был кто-то, с кем можно разобрать всё, что копится внутри. Чтобы ты не страдал один. — голос юриста был холодным, но в нём проблескивало что-то до безумия нежное. — А ещё, чтобы ты перестал голодать. Джиён почувствовал, как сердце на секунду сжалось. Он обычно легко справлялся с любыми сложностями, но сейчас было иначе. Сынхён не требовал ничего для себя. Не просил никаких компромиссов ради бренда или работы. Он просил ради Джиёна. И эта простая, суровая забота была настолько неожиданной, что Джиён не сразу понял, что ему на это ответить. — Это два условия. — осторожным полушепотом констатировал Джиён. — Значит, у меня два условия. И либо ты на них соглашаешься, либо можешь на меня не рассчитывать. Джиён сделал глубокий вздох, стараясь разобраться в происходящем. Он взглянул на свои истерзанные руки, словно в них он держал некую истину. — Ладно. — сказал он наконец, с лёгкой растерянностью, почти как ребёнок, который не сразу верит, что его серьёзно слушают. — Хорошо. Я соглашусь. — Умница. И этого слова хватило, чтобы растоптать Джиёна окончательно. Квону хотелось утонуть, раствориться в сидящем напротив него человеке. Заполнить им всю свою душу, хоть она, итак, уже принадлежала ему. Его руки слегка трясутся от того, как Сынхён на него смотрит и сил хватает только на то, чтобы потянуться в карман и нащупать там маленький серебристый ключик. Холод металла проходится искрой, дотронувшись до кончиков джиёновых пальцев. Он кладёт ключ на стол и одним пальцем придвигает его Сынхёну. — Ещё помнишь, где твой кабинет? Сынхён усмехается. Его карие глаза наполняются неописуемой теплотой, и она разливается по телу Джиёна, согревая его ледяное сердце. — Ты знал, что я соглашусь. — это был не вопрос, а чистое утверждение. Это даже слегка веселило Чхве. — Я на это надеялся, — ответил Джиён, слегка растерянный от свалившегося на него чувства некого стыда. Он всё ещё чувствовал неловкость между ними, ощущение того, что они на границе чуждости и близости, но это странно не пугало, а как будто немного успокаивало. И в этом тянущемся моменте Джиён удивился сам себе: он не чувствовал желания убежать, хотя между ними не было никаких обязательств. Он просто хотел быть рядом. Хотел, чтобы Сынхён знал, что он этого хочет.