𐙚․°𓃠•Заботься обо мне, братик°․𓃦․•𐙚

⋆｡ﾟ☁︎⋆｡ ﾟ ﾟ｡⋆ᓚᘏᗢ ᗢᘏᓗ⋆｡ﾟ｡⋆｡ ﾟ ﾟ｡⋆

Молодой Ичиго Куросаки, как и по положению дела у неизведанных героев, вслед за войной Квинси, начал выверять более обыкновенный удел, затягиваясь в заботы, и утрачиваясь в повседневности, где вновь обременительные тревоги и скучные оперения положились на плечи его. Но в этой рядности управ стаяла неопределённая мистика, притаённая поза фасадом ежедневности, как луч света, едва пробивающий сквозь мрак. По краю каждого утра, навстречу встречая рассвет, Обыденные уроки, подмога в семейной клинике, редкие задания временного шинигами — всё это лишь малое проявление повседневных отношений. Между тем оставалось загадкой, почему сердце его, в тайне своей, продолжало свыше меры неспокойным, точно море перед штормом. Происходил в его бытии какой-то напряг, что лучил только в неведомых знаках ежедневных отношений. Истовою были связи его с Занпакто. Заносчивый, белокурый, как облака напоминал Ичиго о бесконечности их общего странствия, об неуловимом наполнении мечт в мире полном сил. И вот на пространстве видений взялись ещё акты Урахары, чья мудрость всегда стремилась к изобретательству и экспериментам, что отнюдь не всегда обещало покой окружающим. Осенцевое его мудреное душеположение заставило ощутить в себе чары, что всегда влекла куда-то в бездонное неизведанной. Размышляя, что создание котика из творения живого — мысль увлекательная и поучительная, он уткнулся в своё последнее предприятие с таковым изумленьем, словно заметил в сновидении дивную образность восторженной красоты. Подчеркнём, что удел обернул юношу удивительным испытательным маршрутом. Ичиго вдруг оказался в самом сердце эксперимента Киске. Мечтания этого загадочного рукастого, кажущиеся вначале обыкновенными, внезапно обрели всю свою странность и грандиозность, когда Ичиго, взглянув в зеракло, увидел у себя кошачьи уши и взвивающийся хвост. В ту самую минуту, пораженный каким-то странным безмолвием, он задумчиво блуждал взором по своему преображенному облику, будто сквозь заснеженный морозный вихрь. Урахара, тот, что всегда углублялся в свои гениальные исследования, с любопытством рассматривал юношу, словно перед ним предстояло откровение удивительное, драгоценное для него открытие спрашивая: — Как ты себя чувствуешь? — Что со мной стало?! — резонно возмущенно выкрикнул Ичиго, внезапно раздались его протестующие слова. Сам он постиг ту абсурдную перемену в миг и, словно не веря своим глазам, схватил свой новый приобретенный хвост, совершенно ошеломленный. Урахара же, хихикая и почесывая затылок, словно младенец, что нашел удивительную и запретную игрушку, продолжал: — Это… лишь мимолетный непредвиденный эффект! — а взгляд его выдавал — частично он чувствовал удовлетворение от своего успешного эксперимента. — Но какой же опыт это был! И, подобно эпизодам из талантливых юмористических комедий, это недоразумение внесло свою долю обаяния гротескной ситуации, полной парадоксов и вечных замешательств. — Всерьез?! У меня ушки и хвост! И это всего лишь «мимолетный эффект»? — прозвучал голос рыжего, пытаясь выразить всю глубину удивления. Итак, будучи помещенным в заточение, он против своей воли остался невыходящим из дома, скрываясь от взоров людей, и лишь милость судьбы, проявленная через отца Ишшина, бережно сохраняла тайну. Сказав: — Сегодня ты остаешься дома, — высказал он, не оставляя и тени колебания в своем голосе. — Отпуск, сынок! И, пожалуйста, не старайся скрыть свое положение. Это бесполезно. Ичиго, как человек, пойманный за нечестным делом, выразил свое недопонимание: — Я не понимаю тебя. На что отец лишь с притворной серьезностью поднял брови к небесам: — Ты вел себя… слишком по-кошачьи. Он вот хотел было воспротивиться, но возникшее в душе раздражение лишь вылилось шипением, что, как ни уныло, лишь подкрепило правоту родительских слов. Он ощутил, как этот звук, едва ли принадлежащий человеку, эхом зазвучал в уголках его смутного разума. Но вечер наступил, и с ним пришла тишина, мягкая и обволакивающая, словно теплый плед в холодный день. Спокойствие, не требуя разрешения, обняло его, словно весь мир, изнемогая от дневной суеты, готовился погрузиться во сон. Но удел судьбы, как всегда, был новыми изысками обременен. Как только он закрыл глаза, дав усталости увести его в пучину сна, он вновь оказался в своем внутреннем мире. И даже там перемены не оставили его в покое. Он вот хотел было воспротивиться, но возникшее в душе раздражение лишь вылилось шипением, что, как ни уныло, лишь подкрепило правоту родительских слов. Он ощутил, как этот звук, едва ли принадлежащий человеку, эхом зазвучал в уголках его смутного разума. Но вечер наступил, и с ним пришла тишина, мягкая и обволакивающая, словно теплый плед в холодный день. Спокойствие, не требуя разрешения, обняло его, словно весь мир, изнемогая от дневной суеты, готовился погрузиться во сон. Но удел судьбы, как всегда, был новыми изысками обременен. Как только он закрыл глаза, дав усталости увести его в пучину сна, он вновь оказался в своем внутреннем мире. И даже там перемены не оставили его в покое. Они затронули не только его самого, но и того, кто был неразрывно связан с ним, его занпакто. На фоне бескрайнего небосвода, у самых граней перевернутого небоскреба, стоял Зангецу. Его облик, как всегда, излучал величие и постоянное спокойствие. Фальшивое небо, со своими трепетными оттенками и странными отражениями, словно пыталось передать искаженную правду этого мира. Но взгляды Ичиго, всегда жадно улавливающие детали, в этот раз были захвачены совсем иным образом. Зангецу претерпел перемены. Эти изменения явились внезапно, словно грозовая туча, настигающая ясное небо, и настолько необъяснимы, что Ичиго показалось, будто время само на миг замерло, устремившись в бесшумную пустоту. Там, где когда-то царствовали мужественное величие и непоколебимая стойкость, теперь проступили детали настолько странные и загадочные, что их трудно было бы признать плодом человеческой реальности. На вершине головы Зангецу, словно две гротескные короны, возвышались белоснежные кошачьи ушки, острые и чувствительные, колышущиеся при малейшем дуновении воздуха. Они капризно сворачивались в стороны, словно стремились услышать слухом недослышимый шепот этого таинственного мира. Хвост, эластично извивающийся в воздухе, двигался с ленивой плавностью, как легкое перо, парящее на чарующем ветру. Эта постоянная, неуловимо завораживающая динамика придавала облику Зангецу нечто фантастическое, даже трагическое в своем отличии от духа. Ичиго стоял неподвижно, будто застигнутый врасплох в собственном сознании. Он ощущал, как странный водоворот эмоций охватил его душу: смятение, едва уловимое смущение, необъяснимое восхищение — все они слились в один хаос. Его глаза искали ответы, но реальность, казалось, давно уже оставила их позади. — Ты шутишь? — воскликнул он, хлопнув себя по лицу, не способен распутать прочное парадокса. Отчаяние и трепет овладели им, ведь даже его занпакто стал напоминать озорного мальчика-неко. — Теперь это и моя забота, ибо избавь меня от ваших жалоб, — хладнокровно произнес Зангецу, даже не обращая внимание, чтобы взглянуть на своего владельца. Его голос, уравновешенный и зловещий, напоминал острое оружие: каждое слово, точно отточенное, пронизывало пространство между ними, оставляя в воздухе странное, едва ощутимое напряжение. При каждом слове пространство между ними сжималось, как будто оно с трудом вдыхало. Однако едва Ичиго готов был возразить, как это, по его мнению, всегда представлялось естественным, внезапно на него обрушилась гнетущая сумеречная тень, словно вихрь, упавший с небес. Голова задрожала, будто ее невидимой рукой резко потянули вниз к земле, а мир вокруг обрел звучание глухого эха, наполняя уши тусклым, дребезжащим покровом. Его ноги, которые лишь мгновение назад представлялись ему надежными, словно каменный фундамент, вдруг стали как бы предательски мягкими. — Не в порядке ли что-то? — задумчиво прищурил взгляд Зангецу, нахмурив брови, словно буря, вспыхнувшая на горизонте. Его интонация не обладала ни заботой, ни теплом, как это могло бы показаться — скорее, это было чуткое, настороженное беспокойство, будто сам воздух нес до него неопределенный отзвук о том, что внутри Ичиго творилось что-то необычное. Его фигура, застывшая, как будто пребывающая в вечной гармонии со временем, казалась непоколебимой, подобно столпу храма, однако внимательный взгляд смог бы уловить: в этой непроницаемой спокойности скрывалась внутренняя настороженность — едва заметное поднятие плеча, дрожание воздуха вокруг почти невидимого вдоха. — Ты ослабел, — наконец произнес он, и его голос, низкий, сбалансированный, словно стальной клинок, прозвучал в обступившей тишине значительно весомее, нежели любой раскат грома. — Гораздо ослабее. Что-то высасывает твою духовную энергию. Не то чтобы… скорее, твою жизнь. Возраст. Ичиго молчал. Он стоял неподвижно, смущенный, как ребенок, внезапно выброшенный из уютного очага привычного мира и брошенный в неизвестную бурю. Его взгляд, пронзительно четкий, мерцал то ли недоумением, то ли страхом, то ли ожиданием этой самой нити, что соединит разрозненные части новой реальности. Тень тревоги, ложащаяся на его черты, делала это молчание еще более выразительным, нежели любые усилия изобразить хоть слово. — О чем ты говоришь? — Я чувствую, как твоя сила, словно пламя свечи, постепенно ускользает во временное пространство, где ее пожирают ветры мимолетной вечности. И, если признаться, в этом есть своя извращенная прелесть. Не могу отрицать, в какой-то мере, она заключается в том, что над тобой каждый момент сгущается тень моего превосходства. С этими словами из его уст внезапно проглянула хитрая ухмылка, демонстрируя острые клыки, сверкающие в полумраке, как предвестники приближающегося затмения. Эти слова, пронизанные коварством и угрозой, вызвали возмущение в сердце Ичиго, раня его гордость остро и болезненно. С не менее прямолинейным тоном он ответил, повернувшись спиной: — Иди в жопу! — бросил он настойчиво, решительно выходя за пределы своего внутреннего мира, где взаимодействовал со своим занпакто как с неким зловещим двойником. Утро принесло с собой странное предчувствие, окруженное легким туманом загадочности, ничего не обещающее и ничего не требующее, но тем не менее настойчиво ощущаемое на краю сознания. Ичиго, проснувшись от владычества снов, ощутил это неопределенное стремление, как тусклый эхо невидимой игры, в которой он, возможно, был главным игроком. Это чувство — все более настойчивое — подсказывало ему сжаться в клубок. И все было бы ничего, если бы не случайный момент: его отец, пробуждаясь от легкого утреннего сна, заглянул в комнату, и тут произошло удивительное — Юноша почувствовал странный порыв зарычать, как неизведанный зверек перед лицом незнакомца. То был момент, долго ожидавший своего проявления, и Ичиго не мог понять истинной природы своей реакции. Взгляд его отца, застывший в полузабытой настороженности, постепенно приобрел осмысленность, сопровождаемую миганием, словно внезапно пробудившееся от забытого сна. На его лице, в конце концов, заиграла мягкая улыбка, напоминающая свет пробужденного воспоминания, как будто он усмотрел нечто необычное, но причудливо трогательное. Он чувствовал, как постепенно из памяти выветриваются события прежних лет, словно незримая рука осторожно отрывала страницы дневника, оставляя лишь осколки без контекста. Да, он помнил свое имя, возраст и даже облик родных, остывших под временем; но многие важные детали затушились, и мир перед ним обретал новое, удивительное очарование, словно его взор лишь теперь смог увидеть особую доброту и волшебство, скрытые за обыденной завесой. Представьте, прошу вас, что он не мог вспомнить, кто такие занпакто, и, более того, сам факт его шинигами пребывания вновь застилался наивностью детского сознания, открывавшегося на новом витке жизни. Он перед ним стоял Зангецу, это воплощение воли; Ичиго глядел на него широкими карими глазами. Брови его утратили знакомую хмурость: теперь это было лицо невинного детеныша, смотрящего с явным удивлением и непредвзятым вниманием на пришедшего к нему. — Ты кто? — раздался вопрос в уме, не высказанный вслух, но так четко вырисованный в его взгляде, будто сам ответ уже отражен в этом вопросе. Его хрупкое тельце, утонченное и нежное, словно в себе хранило всю ясную простоту детства, но не обошлось без новых черт: кошачьи ушки и хвост добавляли особое очарование, привлекая внимание. Он был как полуденное солнце: обольщающий и душу согревающий тех, кто взглянет на него. — Я тот, кто более всего привязан к тебе, — произнес белый, не поколебав своей роли верного спутника. Ичиго, с юношеским интересом, погружался в суть сказанного, наклоняя голову, словно воробей, обнаруживший новый корм. — Занпакто? — проговорил он с легкой искренностью, взгляд его помутнел, словно пытаясь поймать и уловить свои мысли в сети. Зангецу наклонился к Ичиго, и тень его вырисовала величественный силуэт на фоне мерцающего света. Его слова прозвучали с намеком вечной загадки, словно перед неопытным взором юноши разворачивался эпос. — Это… я, — произнес он, и в этих словах звучала тайна, пронизывающая сознание сквозь века. — Мы, Ичиго, переплетены судьбой, Может быть, для тебя это удивительно, но я — Зангецу. Задумчиво отвечая, юноша выражал тихое, почти одухотворенное восхищение, словно слушал рассказ о далеком царстве, полном чудес и загадок: — Но твое имя звучит забавно, — отметил он. Белый оставался невозмутимым, его серьезность, словно каменный утес, непоколебима и вечна, но в его глазах мелькнула тень, легкая как вздох, несущая тепло заботы. — Не беспокойся, — произнес он, и каждое его слово было как ключ к неизведанному, позволяя Ичиго самому выбирать, как обозначить эту силу, вмещающую в себе. — Называй меня, как захочешь, если это облегчит твой груз. Рыжик встрепенулся, и на его лицо выплыла улыбка, искры радости сверкали в глазах, словно золото в лучах осеннего солнца. — Братик! Ты, как и я, только чуть постарше, безусловно мой старший брат! — воскликнул он, призываясь к прозвищу с полной детской откровенностью, что полностью овладела его. Лицо Зангецу, изначально безмолвное и спокойное, как будто застывшее в вечной серьезности, на мгновение, едва заметно, задрожало. Где-то в самом глубине его сущности, скрытые от чужого глаза, потоки чувств возбудились, словно луч невидимого света, пробившись сквозь крепко сжатую ткань его гордости, коснулся самого сердца, оживив его животворным теплом, словно первый неожиданный проросток пробился через снег покрывший почву. — Действуй, как сочтешь нужным, — изрек он. — Если это облегчит тебе, называй меня, как угодно. Ичиго, сверкая детской искренностью, мгновенно отозвался, и его улыбка, сравнимая только с внезапным зенитом солнца в пасмурный день, осветила все вокруг, на время расточив сомнения вереницей: — Правда? Благодарю, братик! В самом деле, странно было наблюдать за преображенным Ичиго, некогда полным неукротимой силы и упорства юношей, который по воле судьбы превратился в малыша, едва достигшего девяти лет — в обличье телесном и эмоциональном. Каждый приближающийся день придавал их общению всё более странный оттенок, как будто параллельно существующий в двух измерениях: это было подобно театру, где сам за кадром критичный голос не определялся в своем выборе — будь то тщательно наблюдающая сцена или неустойчивый, только что начинающий актер, смелый в своей неопытности, воплощающий маску мудрой непринужденности. Зангецу, стоящий непоколебимо в своей вечной отстраненности, едва ли скрывал противоречивые чувства за своим холодным фасадом. Где-то в самых глубинах его существа, словно буря, воздвигавшаяся в бескрайние просторы его размышлений, возникало необычайное трепетание, не найдя себе угасла. Показалось, что его изящное самообладание, окутанное туманными вихрями сомнений, вскоре уступит место метафизическим ветрам, проникающим сквозь трещины в твердости его собственных мыслей. Сам внутренний мир, некогда величественный, как перевернутый город с его многочисленными зданиями и бескрайними улицами, стал неподобен себе. Он обрел искаженное отражение детства: здесь, вместо бесконечных просторов, раздавался эхо давно угасшего смеха, шум веселых персонажей, бродивших по затененным аллеям, где-то мелькали яркие качели, и вдалеке мерцали яркими красками горки и карусели. Все это создавало особую атмосферу наивного очарования, тесно переплетенную с фантастическими витками в уме Ичиго. И Зангецу, сколь ни старался, не мог отнестись к этому новому пространству серьезно, как бы странным не представлялся его внезапно оживший детский мирок. Ныне он, прежде воплощение силы и нерушимости, вынужденно принял на себя новую роль — старшего брата и заступника. С течением каждого дня, проведенного в этом удивительном царстве игрушек и детских развлечений. На этих уютных лужайках, под тенью детских каруселей и аттракционов, развернулась одна из трогательных сцен. Однажды Ичиго, собравшийся с духом, подошел к нему, ухватив за край его хакама. — Братишка… я боюсь, — тихо признался малыш, едва громче шепота. — Чего же тебе страшно? — обратился к нему старший, предполагая уверенность в голосе, не характерную ему ранее. — Мне кажется, что я снова забуду тебя. Если забуду, ты исчезнешь? — его глаза, расширенные от страха, напоминали две темные звезды, светящиеся во тьме. Зангецу сначала хотел отмахнуться, сохранить свою обычную равнодушность и недоступность, но вдруг замер. Этот Куросаки — с дрожащими руками и страхом в обугленных глазах — оказался слишком хрупким, чтобы выносить суровую правду на словах. Сердце его внезапно задрожало, словно вековой сосулька треснула под палящим солнцем, открывая свой внутренний алмаз. — Я не исчезну, — откликнулся он, предварительно обдумав все свои раздумья. Было трудно сохранять хладнокровие и безразличие, когда перед тобой стояло такое хрупкое создание, жаждущее защиты и покровительства. — Я всегда буду тут, в непосредственной близости, даже если ты забудешь. Здесь я останусь рядом с тобой, сколь бы долго это ни понадобилось. — Правда? Ты обещаешь? — с надеждой шептал юнец, словно это обещание могло стать якорем в его неопределенном мире детства. Наклонившись, чтобы их взоры встретились, он произнес серьезно и твердо: — Обещаю. Однако перестань вести себя как ребенок, — в его голосе звучала нотка строгости, желая, чтобы малыш освободился от страхов, тяготивших его душу. — Но я же ребенок… — прошептал Ичиго, обнимая ноги Зангецу с нежностью неожиданной любви, словно тот был его давно утраченной матерью. С того времени, как стало общеизвестно, Ичи все откровеннее начал воспринимать своего близнеца как старшего, чей облик стал воплощением надежности и уверенности в бурном потоке его переменчивого мира. Прежняя задумчивость Ичиго уступила место настойчивости, и теперь он открыто стремился к душевной опоре и вовлечению своего духа в поисках. Иногда ему хотелось забавы, а других развлечений не находилось, поэтому он ловко взбирался на белого, словно обезьянка хватается за ветки дерева, и весело висел, радостно хихикая. — Спустись, — нетерпеливо бурчал он, но ни разу не думал сбросить его вниз, будто неосознанно наслаждаясь этой легкомысленной атакой. — Ну, братишка, — лукаво возмущенно произнес малыш. — Ты совсем не желаешь играть со мной. Стоишь тут и вглядываешься куда-то вдаль. — Ичи, мне не до игр. Я здесь, чтобы защищать тебя, а не для развлечений, — возражал Зангецу, помня о своей важной роли. — Ты такой серьезный… — с недоумением и тихой упрямостью возмущался Ичиго, склоняя голову, как птенец, стремящийся постичь тайны, ускользающие от него.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･𝑴𝒆𝒐𝒘. °❀⋆.ೃ࿔*: ･

Однажды, когда молчание становилось для него невыносимым, Ичиго, словно проворная мышка, нагло укрылся под косоде Зангецу, ища предполагаемую защиту от воображаемых врагов, неуловимых для взгляда взрослых, но реальных для мирного восприятия ребенка. Его тонкие и ловкие пальчики зацепились за пояс, словно убеждая себя, что здесь он обретет безопасность и покой. Занпакто почувствовал это нежное вторжение, тяжело вздохнул, признавая свое неожиданное положение. — Что ты там делаешь, мальчишка? — спросил он, выражая заботу и легкое укорное настроение. — Я спрятался! — донесся приглушенный боевой крик из-под складок одежды, полный детской настойчивости. — Ты не скрываешься как убежавший, а выглядишь, как малыш, что изо всех сил пытается вырваться из моего обыденного дня, — произнес Зангецу, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но, возможно, допуская легкую усмешку. — Ты просто раздражаешься, потому что не можешь прогнать меня, братик, — уверенно откликнулся Ичиго, его голос звучал из-под косодэ, наполняя пространство удовлетворением и игривой забавой. Сложно было оставаться непроницаемым ледником перед такой живой и веселой натурой. Этот шалун знал, что за суровой внешней скорлупой скрывается внутренняя светлая энергия, способная пробудить в душе нечто теплое и дружелюбное. Тем не менее, он вновь тяжело вздохнул, словно облако пыли поднялось в воздухе, подчиняясь старому ветру, и позволил малышу остаться под его косодэ, словно птица позволяет птенцу укрыться под своими крыльями. Все это время рыжик под влиянием неизведанного волшебства, инкрустированного таинственным экспериментом Урахары, постепенно принимал манеры, поразительно сходные с повседневными привычками кошек. Сначала эти изменения были едва уловимы, как тени, легко различимые: он время от времени почесывался за ухом легкими движениями, словно домашнее животное, смущенное, или начинал неистово махать хвостом в моменты радости, а иногда, будто уязвимый зверёк, шипел на тех, кто нарушил его покой. Эти проявления напоминали тихие предвестия грозы. Однако со временем, когда кошачья сущность все крепчала в его натуре, поведение Ичиго стало совершенно необычным и непредсказуемым.

へ ╱|、

૮ — ՛) つ(> < 7

/ ⁻ ៸ 、˜〵

乀 (ˍ, ل じしˍ,)ノ

Однажды, когда Зангецу собирался заниматься медитацией, малыш внезапно выпрямился ощутив загадочный призыв, встал на струны и, словно тенью, пополз по стене, ловко маневрируя, как хищное животное. В другой раз, он устроился по-детски, свернувшись клубочком, и задремал, словно вселенская усталость нашла временный пристанище в его теле. Эти внезапные переходы от строгой серьезности к игривым и неожиданным жестам напоминали привычки ночного существа, обреченного на тайны и загадки. Ирония ситуации приобрела легкое эхо умиления: величественный занпакто, непоколебимый в своей важности, и рядом с ним игривый Куросаки, сочетающий в себе детскую открытость и кошачью изящность. — Пожалуйста, удержи свои порывы хотя бы на мгновение! — неожиданно проговорил белый, ровно, но с тонким оттенком восхищенного отчаяния, предлагая небольшую передышку этому вихрю хаоса, крепко господствующему над ним, ошеломляя своим беспокойным потоком, лишенным ясно указанной цели. — Но мне скучно! Ты всегда такой серьезный, братик… Как луч теплого солнца сквозь мглу облачного дня, улыбка пронзила лицо Зангецу, и в эти моменты, неожиданно для себя, он ощутил тот неповторимый покой, что проникает в сердце. — Быть серьезным совсем не значит быть скучным, — тихо раздался ответ, в котором звучала вечная забота. — Умей находить радость в простом и великом, тогда и мир мой раскроется перед тобой ярким и чудесным. Обняв его за шею детскими руками, Ичиго ощутил тот магический порыв братской ласки, что, словно нить невидимая, сплетает и крепит сердца навеки, принося покой и уверенность в самые мрачные и трудные времена. Зангецу, с тяжестью, ему присущей, издавал мучительно глубокий вздох и уводил взгляд в сторону, стремясь укрыться от взгляда мальчика и собственных мыслей. В его уме кипела острая, мгновенно ожившая реплика на действия юного спутника, но на его губах вдруг замерли слова, когда он почувствовал нечто необычное, загадочное движение на своем плече.

/\___/\꒰ ˶• ༝ — ˶꒱./づᡕᠵ᠊ᡃ࠘ ⸝ࠣ᠊߯᠆ᡁ᠊᠊°.~♡︎

Какое испытал он потрясение, когда этот молодой Ичиго, с безмятежной лаской и легкостью кошачьего создания, вдруг притулился к нему щекой, а затем, словно малолеток беспечный, даже замурлыкал, проявив невероятную теплоту — и, словно каждое слово было лишним, в стремительном движении осыпал его лицо своим живым облизыванием. — Что ты задумал, мальчишка?! — Раздражение, прозвучавшее в его голосе, не могло скрыть тонкого оттенка удивления, словно скрывающегося за мрачными облаками. Ичиго, со смоделированной невинностью, взглянул на него глазами ясными, как утренний рассвет над тихим морем, и, сохраняя свою основную честность, тихо прошептал: —Ммм… Не знаю. Ты излучаешь тепло, братииик, — тихо и не поддаваясь волнениям ответил Ичиго, словно это было само совершенство ответа, и в следующий миг он, с поразительной простотой кошачьих манер, снова ласково облизал его щеку. Хвост занпакто дернулся, словно подчеркивая свою живую природу, а уши, смущенные необычным поведением хозяина, без понимания своих действий, вдруг прижались к голове. Лицо его не выказывало видимой реакции, будто слова пролетели мимо, не затрагивая его души, но в его сердце бушевали скрытые возмущение и тревога, словно река, засыпанная бесконечным каменным преградой. — Ты ведёшь себя, как истинный кот, Ичиго. Умоляю, прекрати, — сказал Зангецу, стараясь придать голосу твердость, чтобы хоть немного остановить этот маленький хаос. — Но ты же сам ведёшь себя как кот, братец, — быстрым ответом подал голос мальчик, а потом в его словах прозвенела легкая насмешка, словно серебряный звон колокольчика в тумане. — Посмотри только, у тебя хвост шевелится! Неожиданно на лице занпакто пробежала тень удивления, словно белые облака закрыли солнце, оставив лишь на мгновение ощущение покоя. В его душе растворилось странное, ранее неизведанное ощущение, где раздражение, смущение и даже легкая забава сплелись в один узор. В этот момент, когда хаос и спокойствие переплелись, лишние мысли вдруг утихли. Зангецу бросил взгляд на свой хвост, который капризно извивался, словно не мог найти покоя. И покамест он пытался усмирить эту нервную спираль, лишь разгорал в глазах Ичиго пламя, неугасимое и яростное. — Ты такой забавный, братец, — с искренней радостью воскликнул Ичиго, снова приближаясь к нему с детской прямотой, точно игривый котенок, намеренный повторить своё лукавое выступление. — Хватит, — тихо, но решительно произнес Зангецу, схватив его за подбородок и прервав это неожиданное демонстративное проявление привязанности. Взгляд мальчика, обращенный на него, был полон открытой детской невинности, широкой и светлой, как небесный простор после дождя, и из этого взгляда проглядывала неподходящая настойчивость и неохота осознать серьезность происходящего.

/\_/\

= (•. •) =

/ \

Среди множества удивительных событий, сопровождающих появление Ичиго в облике «котенка», наиболее странным был его неудержимый порыв к игре — такой же свежий и невинный, как первый снег, только что сорвавшийся с веток. Иногда это зрелище можно было назвать мило и даже трогательно, напоминая о первом снегопаде, нежно укрывающем березы. Однако чаще всего оно производило впечатление чего-то абсурдного, как тривиальная комедия, развертываемая на фоне пейзажа. Особенно комично было видеть, как величественный и серьезный, как снег, Зангецу, с окружающей его аурой почтения, оказывался втянут в эти забавы, почти детские интриги, где казалось, сплавлялись серьезность и безумие. В это время Ичиго, уютно устроившись, лениво вилял хвостом, пленно уставившись на игривых солнечных зайчиков, и в то же время с интересом наблюдал, как легкие порывы ветерка весело раскачивают края его кимоно, дразня его едва уловимыми прикосновениями, возбуждая в нем что-то забавное и несерьезное. — Братик, — воскликнул он, словно пение птицы, пробуждающейся под лучами первых оттепелей весны. Белок, стоящий в стороне с непоколебимым спокойствием скалы, устремил свой взгляд в бескрайние просторы, медленно не оборачиваясь и не показывая ни малейшего признака внимания; казалось, он не слышал этого призыва, словно он был лишь шепотом далекой волны, нежно ласкающей песок на берегу. — Что случилось,? — прозвучал ответ Зангецу, с намеком на неожиданную строгость, словно приказ бдительного стража, охраняющего врата крепости. — Давай поиграем, — вновь раздался голос рыжего, полный беззаботной надежды, словно ручей, легко спускающийся с горы, нежно омывая камни и принося жизнь всему вокруг. Но в ответ, парень едва заметно нахмурил брови, складывая лоб в безмолвной задумчивости, как будто перед ним раскрылась тайна, требующая немедленного разгадывания, подобно старому свитку, ожидающему своего исследователя в уединении. — Знаешь же, что я не занимаюсь такими мелочами, — произнес он, окинув взглядом неизведанные просторы, стремясь уклониться от наступившего настойчивого запроса. Но Ичиго, уже сверкая искристыми глазами, подобно кошачьей улыбке, в которой затаилось неисчерпаемое веселье, радостно воскликнул: — Видел я, как ты ловил свой собственный хвост! — Несмысленные слова, — Но Ичиго, не медлительный, ловким и грациозным прыжком спустился к Зангецу, проявляя всю свою проворство, внезапно оказавшись перед ним. Дух прищурился, явно не настроенный на детские игры, но вид Ичиго был настолько радостным, что вызвать у него реакцию невозможно было. — Если я тебя догоню, тебе не поздоровится. — Давай посмотрим, братик! — воскликнул он, бегая вокруг близнеца. Зангецу, естественно, не мог проигнорировать столь дерзкий вызов. С внезапным порывом он бросился вперед, его белый хвост взметнулся в воздухе, словно хлыст, готовый к удару. Мальчик издал визг изумления, но вскоре смех овладел им, и он рванул в сторону, полностью погружаясь в эту игру. Наконец, Зангецу, с легкостью, настиг его, прижал к земле одной рукой и взглянул свысока, готовясь вынести приговор в этой шалостной игре. — Ты пойман, малыш. Что собираешься делать? — произнес занпакто, с легкой усмешкой следя за котенком, который, лежа на земле, смотрел на него глазами, исполненными детской наивности и хитрости. — Может, просто забудем об этом? Ведь ты мой любимый брат… — прошептал Ичиго, в его голосе звучала такая искренность, что даже самый строгий судья не устоял бы перед этим обаянием. — Ах ты, проказник, балованный ты мой! — проворчал Зангецу, однако голос его невольно потеплел. Он разжал пальцы, но, прежде чем выпустить шалопая, ухитрился щипнуть его за щёку — легонько, но ощутимо, будто напоминая: не всякая выходка остаётся без последствий.

へ ♡ ╱|、

૮ — ՛) (` — 7

/ ⁻ ៸| |、⁻〵

乀 (ˍ, ل ل じしˍ,)ノ

Прошло немного времени, и разбушевавшийся вихрь детской неугомонности утих. Теперь малыш раскинулся на коленях старшего, блаженно щурясь в полуденном зное. Покой обволакивал его, словно мягкий плед, а лёгкий ветерок перебирал волосы, будто заботливая рука. Хвост неторопливо покачивался, а уши мелко подрагивали, улавливая невидимые миру звуки. Зангецу стоял над ним, чуть склонив голову, разглядывая его с неясным выражением — то ли насмешки, то ли задумчивого удивления, словно перед ним было нечто диковинное, явившееся из мира, непонятного здравому рассудку. — Ты и впрямь собрался тут дремать? — проронил он наконец, голос его, хоть и строгий, не сумел скрыть тёплого оттенка невольного умиления. — Здесь так спокойно, братик, и ты рядом, — молвил Ичиго, и в его голосе звучала такая простая, безыскусная доверчивость, перед которой не устоял бы даже самый суровый нрав. Он неспешно сел, потянулся как ленивый кот, и, к изумлению занпакто, уютно устроился у его ног, прислонившись, будто наконец отыскал своё укромное местечко. — Ты тёплый, братик, и мне удобно, — произнёс он с такой невозмутимой уверенностью, будто утверждал нечто столь же бесспорное, как дневной свет солнца или ночное сияние луны. Зангецу нахмурился, слегка склонил голову набок, точно человек, внезапно обнаруживший, что привычный порядок вещей обратился в нечто совершенно неожиданное. — Удобно? Ты серьёзно? — переспросил он, и в голосе его прозвучало недоумение, в котором теплилась лёгкая тень раздражения. — Я тебе не лежанка, — проворчал Зангецу, однако строгость в голосе его смягчилась, уступив место едва заметной тени притворного недовольства. Но Ичиго лишь протяжно мурлыкнул, лениво прикрыв глаза. Хвост его медленно покачивался, время от времени мягко касаясь ноги Зангецу, будто ненавязчиво напоминая о своём присутствии. Беловолосый вздохнул — тяжело, с оттенком той неизбежной покорности, с какой человек принимает вещи, неподвластные его воле. Он мог бы возмутиться, мог бы возразить, но внутренний голос, похоже, решил иначе. В этом решении чувствовалась неотвратимость, сродни приходу осени после жаркого лета или вечерних сумерек, сменяющих дневной свет.

: ¨·.·¨:

` ·. 🦋

╱|、

(˚ˎ 。7

|、˜〵

じしˍ,)ノ

В тот раз Ичиго задержался во внутреннем мире дольше, чем обычно. Его присутствие наполняло воздух неясным беспокойством, угадываемым даже в едва заметном подёргивании хвоста. Он лежал у ног Зангецу, вытянувшись в неге, как беззаботный озорник, но вдруг встрепенулся, приподнялся и неожиданно наклонился к нему с каким-то лукавым азартом. Занпакто и глазом моргнуть не успел, как тёплый, едва ощутимый прикоснулся к щеке. — Да что ты опять выдумал? — нахмурился он, в голосе прозвучала смесь недовольства и растерянности, будто перед ним разыгрывалось нечто из разряда непостижимого. — Ммм… Чистота — вещь важная, братик. Я просто… это инстинкт. Ты должен быть чистым, — ответил Ичиго с такой искренностью, что даже строгий взгляд Зангецу чуть дрогнул. — Прекрати, это отвратительно, — произнёс Зангецу, но удивления в голосе его оказалось куда больше, чем подлинного возмущения. — Ничуть не отвратительно. Это… тепло, как ты, братик, — без тени сомнения отозвался рыжик, а затем, не мешкая, снова провёл языком по его щеке, уверенный в правоте своих действий, как несмышлёный котёнок, не знающий, почему его могут осудить. Зангецу резко перехватил его за подбородок, силясь прекратить этот странный порыв. — Перебарщиваешь, — заметил он, но строгих нот в голосе не оказалось, только усталая сдержанность. Он разжал пальцы, глубже вдохнул, прикрыл глаза, словно оценивая всю нелепость ситуации и ту головную боль, которую доставляло ему это беспокойное создание. — Ты — одна сплошная неприятность. — Зато ты меня любишь! — радостно выкрикнул Ичиго, обвил руками его шею и, довольный, уткнулся носом в плечо, находя в этом особое удовлетворение. Белый не отстранился. Лишь уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке — в этом упрямом проявлении привязанности было нечто простое, живое, настоящее, как редкий луч солнца, пробивающийся сквозь тяжёлые грозовые тучи.

₊˚⊹♡ᓚᘏᗢ ᵐᵉᵒʷ₊˚⊹♡

Внутренний мир Ичиго сиял мягким, ровным светом, напоминая полную луну в безмятежную ночь. Тишина здесь не угнетала, а укутывала покоем, заставляя тревоги и заботы растворяться, точно дымка, рассеивающаяся под утренним солнцем. В присутствии Зангецу существование становилось удивительно простым. Время текло медленно, будто ленивый ручей, и в каждом мгновении ощущалась глубокая, несуетная гармония. За последние дни между ними установилась связь, странная, но прочная, как старый самовар, оплетённый упрямым плющом. В ней не было громких слов — лишь малозаметные, но говорящие жесты. Ичиго, исполненный тихого упрямства, вновь приблизился, пристроился рядом, приникнув головой к коленям духа. Но он молчал, погружённый в размышления. Мысли его, казалось, витали где-то за пределами этого места, блуждали по далёким просторам, точно взгляд, устремлённый в бескрайнее поле, где ветер нежно колышет спелые злаки. Пальцы его мерно двигались, будто сами дирижировали невидимой симфонией, разливавшейся в воздухе. Ичиго не мог оторвать взгляда от этих рук. В них скрывалось нечто завораживающее — непростое, притягательное и чуть пугающее. Чёрные ногти, словно застывшие крылья ночной бабочки, вызывали в нём странное чувство — смесь трепета и восторга, как перед творением, созданным самой природой. Приподнявшись, с неторопливой грацией, мальчик легко обвил руку Зангецу, напоминая юнгу, карабкающегося вверх по мачте корабля. — Братик, твои руки удивительные… — тихо протянул он, и в голосе его звучала детская надежда постичь неведомую тайну. — Это часть моей сущности, — ответил Зангецу ровно, без тени эмоций, будто речь шла о погоде. Взор его оставался устремлённым вдаль, в необозримое, как у сторожа, следящего за бескрайними полями, где каждый стебель, каждый колос хранит дыхание вечности. На мгновение мальчик задумался, осмысливая эти слова. Но удержаться не смог — несмело, будто опасаясь нарушить хрупкое равновесие, прижал тёплую ладонь к своей щеке. В этом движении жила какая-то неуловимая нежность, напоминавшая далёкую, призрачную улыбку матери, затерявшуюся в глубинах детских воспоминаний. Любопытное дитя, ведомое неясным, но непреодолимым стремлением прикоснуться к загадочной силе, едва уловимой разумом, но понятной сердцу, медленно провело пальцем по ладони Зангецу. В этом движении сквозила трепетная осторожность, словно он прикасался к самоцвету, хранящему отблеск чужих судеб. Его пальцы, легкие и бесшумные, как движение лука по струнам арфы, скользнули по гладкой, прохладной коже, затем задержались на чёрных ногтях. Несколько мгновений Ичиго молча всматривался в этот странный контраст, будто перед ним разверзлась бездна неведомого. — Они такие гладкие, братик, — произнёс он наконец, и в голосе его звучала радость, чистая, искренняя, похожая на первое солнце, пробивающееся сквозь облачную дымку. Тишина повисла между ними, плотная, осязаемая, словно мир на миг задержал дыхание. Только хвост занпакто едва заметно дрогнул, напоминавший сухой осенний лист, подхваченный неожиданным порывом ветра. И вдруг, поддавшись внезапному порыву, сам того не осознавая, Ичиго поднёс руку Зангецу ближе к лицу. На секунду замешкался, словно прислушиваясь к чему-то невидимому, а затем легко коснулся губами кончика пальца, будто пробуя на вкус загадку, раскрывавшуюся перед ним. Юноша едва заметно вздрогнул. Однако не отдёрнул руки, не произнёс ни слова. В этом странном прикосновении было что-то неуловимо родственное, как ощущение тихой радости в зимний вечер, когда воздух неподвижен, а за окном, беззвучно кружась, падает первый снег. — Ты, совершенно отвязный малец, — негромко произнёс Зангецу, и в его словах была та нотка, что проскальзывает сквозь строгость учителя, невольно обожаемого своим непоседливым учеником. Ичиго, как если бы отвечая только на мимолётный упрёк, поднял глаза и, встречая взгляд Зангецу, широко улыбнулся — улыбка его была ясной и беззаботной, как утренний свет, прорывающийся сквозь облачный покров. — Ну, прости, братик! Просто не могу удержаться. Твои руки такие классные — проговорил он, словно дитя, которому всё ещё непонятно, почему его шалости вызывают лёгкие упрёки. В тот миг нечто изменилось. Свет внутреннего мира дрогнул, вспыхнул ярче, но вскоре померк, словно небо, затянутое внезапной тенью облаков. Хвост Ичиго застыл, уши исчезли, а в чертах лица проступило нечто иное — осмысленное, зрелое. Тело вытянулось, детская лёгкость ушла, уступая место привычному облику. Белый мгновенно отдёрнул руку, и в этот миг парень словно застыл на месте. Глаза его распахнулись шире, азарелые щеки выдавали бурю эмоций, терзающих его душу. Сознание Ичиго ловило обрывки воспоминаний, осознание происходящего подкатывало, как приливная волна, сметающая с собой все барьеры разума. — Я… неужели это… ты позволил мне…? — едва слышно прошептал он, заикаясь и не в силах сложить воедино веселье и смущение, что перебивали привычный ход его мыслей. Зангецу хладнокровно приподнял бровь, наблюдая за ним с невозмутимым спокойствием, совершенно не выдавая себя, как будто все происходящее оставалось за гранью его забот. — Ты вёл себя как ребёнок, вот и не осознавал, куда заведут твои шалости. Это был миг вне разума. Оставь его позади, — произнёс он ровно, но в голосе прозвучала едва уловимая твёрдость. — Я ТЕБЯ ОБЛИЗЫВАЛ, ДА?! — почти выкрикнул парень, вцепившись в собственные волосы, словно пытался привести мысли в порядок. Лицо его полыхало, сердце стучало с непонятной силой. — Именно. Иногда даже покусывал, если быть точным, — бесстрастно подтвердил Зангецу, глядя на него с тем спокойствием, с каким взрослый смотрит на растерянного ребёнка. Ичиго резко вскочил и начал метаться по внутреннему миру, словно зверёк, загнанный в угол. — Нет, нет! Это всё проклятые уши и хвост! Это не я, ты слышишь?! Не я! — вскричал он, надеясь, что слова смогут развеять охватившее его наваждение. Зангецу некоторое время наблюдал за ним, затем неторопливо поднялся, окинул взглядом сверху вниз, прищурился. — Чересчур бурная реакция для столь пустячного происшествия. Или же это подтверждает нечто большее? Возможно, находишь меня более чем привлекательным? — заметил он с лёгкой, добродушной иронией. — ЧТО?! — Ичиго застыл, дыхание перехватило. Зангецу, не дожидаясь возражений, спокойно развернулся э и двинулся прочь, будто вся эта сцена уже перестала его интересовать. — Подумай над этим. Как решишься отпустить страхи — возвращайся, обсудим, — бросил он через плечо. Куросаки остался один, предоставленный самому себе. Но краска долго не сходила с его лица, а сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Вдали исчезала фигура Зангецу, вместе с ней растворялись зыбкие метаморфозы внутреннего мира, уступая место привычному покою. Однако лёгкое смущение всё ещё теплилось в душе, точно румянец на закате, не спешащий угаснуть.

— П…п-придурок..♡︎