Храм из костей

one man's jewel is another’s moissanite

another coward another cripple another saviour in the light

don't take place of my sins

prayers will not save me again

© slipknot — bone church

В спину вонзается очередной кинжал, заставляя взвыть, но не от боли, а от несправедливости — люди настолько низко пали, что с удовольствием готовы воткнуть нож в спину и без того раненого человека. Холод сковывает все тело, перемежаясь с болью, пальцы, стискивающие один из последних оставшихся в запасе ножей, уже не разгибаются, сведенные судорогой. Глаза застилает алая пелена безумия. Он с уверенностью может сказать, что не помнит самого себя, не помнит своего имени, будто вся его сущность превратилась в одно бесконечное желание — убивать. Под ребрами зияет глубокая рана от меча, с правой стороны — порез от поварского тесака, на спине и руках — бесчисленное количество следов от ударов ножей; в спине торчит пять стрел, три из которых зашли слишком глубоко. Его раны несовместимы с жизнью, он осознает это практически сразу, принося себя в жертву не только погибшей в муках семье, но и всем, кто страдал от несправедливости. Со стороны раздается свист, еще одна стрела вонзается в покалеченное тело, рука делает замах в сторону стрелявшего и, не глядя, выбрасывает туда нож. Расплывающееся от боли сознание улавливает вскрик, значит, нож своей цели достиг, вот только все тело сковывает пугающим, отрезвляющим холодом. Этот холод заставляет вздрогнуть, выронить оставшиеся ножи из рук и посмотреть вниз, на растекающийся под ногами океан крови, на собственные дрожащие пальцы и… — А-Сюань… Очень знакомый голос, но откуда он зовет? В этом месте, в это время его быть не должно. Он, пошатнувшись, падает на одно колено, не в силах удержаться. Скрючившись, пропускает удар, позволяя острию копья войти прямо в солнечное сплетение, да так глубоко, что слышится хруст ломающихся костей. Окрик откуда-то слева заставляет обернуться и инстинктивно, на одном лишь желании уничтожить как можно больше врагов, схватить нож с земли и выкинуть руку в слабом замахе. Лезвие входит точно в плоть, разрезая ее с хлюпающим звуком. — А-Сюань!.. С ужасом вскинув голову, он видит — тускнеющая бирюза любимых глаз, исчезающий с лица цвет, дрожащие, наверняка стремительно замерзающие ладони, тянущиеся к нему подрагивающими тонкими пальцами. Сквозь пелену собственной боли он пытается вскинуть руки, но те не слушаются; старается метнуться в сторону зовущего жалобно голоса, но не может даже пошевелиться — конечности стремительно холодеют, голова тяжелеет. Рассеивающийся взгляд улавливает последнее движение — изломанная фигура того, кого он только что убил собственной рукой, падает на колени совсем рядом, его щеки касается холодная ладонь — неуловимо, едва заметно, словно мотылек взмахнул крыльями. А дальше наступает темнота. Последнее, что он слышит — собственный крик, последнее, что ощущает — стремительно холодеющее тело на руках. Хэ Сюань просыпается от этого кошмара не в первый раз — без крика, молча, его напряжение выдает лишь тело, подрагивающее от порожденной воображением боли. Будь он по-прежнему живым человеком, наверняка сейчас бы задыхался от учащенного сердцебиения и утирал с лица холодный пот, но его мертвое сердце остается мертвым. А в груди скребется, не позволяя чувствовать привычное спокойствие. Сон снится ему не в первый раз, но такой финал Хэ Сюань наблюдает впервые. — А-Сюань, — тихо зовут сзади, теплая ладонь напряженной спины ласково касается, — тебе снова приснился тот кошмар? Посмотри на меня, пожалуйста. Голос Ши Цинсюаня звучит ласково и тепло, с легкими нотками волнения, возвращает в привычную глазу реальность. Отголоски собственного крика все еще эхом отзываются в сознании. Чтобы заглушить их, Хэ Сюань все-таки делает над собой усилие и переворачивается, встречаясь взглядом с взволнованными, но по-прежнему яркими и живыми глазами Ши Цинсюаня. Он улыбается, говорит что-то успокаивающее, касается кончиками теплых пальцев холодной щеки и Хэ Сюань позволяет себе выдохнуть — в его сне эти пальцы были холодными как лед. Стараясь не обращать внимания на ноющие от фантомной боли шрамы, Хэ Сюань перехватывает руку Ши Цинсюаня, прижимается к ладони губами и льнет щекой. Это сложно, но Хэ Сюань со временем научился доверять, научился откликаться и позволять себе помочь в те редкие моменты, когда помощь требовалась. Научился просыпаться, если слышал, как Ши Цинсюань его зовет. Кошмары давно укоренились в сознании, стали его неотъемлемой частью. Хэ Сюань научился с ними справляться сам, как и с большинством трудностей, вот только даже омертвевшее тело оказалось неспособным устоять против ласки. Полумрак их общей спальни в самом сердце дворца Чёрных Вод неожиданно успокаивает. Уют, поселившийся в этом месте благодаря неугомонному небожителю, Хэ Сюань, к своему удивлению, не находит раздражающим — наоборот, теперь будто все точно на своих местах. Бирюзовые глаза смотрят с волнением и безграничной любовью, Ши Цинсюаню не нужно задавать вопросы, он прекрасно научился понимать без слов. Хэ Сюань благодарен, хоть и не говорит этого вслух — молча подается ближе, ныряет в распростертые объятия, уткнувшись лицом в теплую шею, позволяет гладить спину и ласкать затылок, порой вздрагивая от неожиданности, когда острого кончика уха касаются горячие губы. Шрамы нестерпимо ноют, но и об этом говорить не обязательно — Ши Цинсюань знает. — Где болит? — задает он единственный вопрос небожитель. Однако ответ не требуется — ладони сами находят болевые точки на искалеченным при жизни теле демона. Пальцы обводят выпуклые шершавые полосы на обнаженной бледной коже, гладят каждый шрам, оставленный жестокими людьми в несправедливым прошлом. Ши Цинсюань соврет, если скажет, что не испытывает вину за эти метки на не-чужом теле — эти шрамы должны быть у него самого. Вместо них у Ши Цинсюаня боль за не-чужую смерть и дыра в сердце размером с необъятную пустоту. Хэ Сюань на эти прикосновения реагирует с плохо скрываемым трепетом, вздрагивает от каждого касания, морщится. Для него это интимнее влечения и последующей близости. Наивысший уровень доверия, на который вообще способен демон Черных Вод в своем посмертии. Оставшиеся на теле шрамы, Хэ Сюань сначала игнорировал — они были не-живым напоминанием о том, что с ним произошло в одно из последних мгновений жизни. Хозяин Черных Вод в зеркало смотрел нечасто, в отличие от того же Собирателя Цветов, но когда в его жизни появился, исчез, а затем снова появился Ши Цинсюань, Хэ Сюань изменил отношение к собственной внешности. Истощенный, с торчащими ребрами и бедренными косточками, с бледной, полупрозрачной кожей, обтягивающей скелет — он явно не слыл воплощением прекрасного, а россыпь шрамов по всей поверхности кожи красоты не добавляла точно. Хэ Сюаню было неловко до возмутительного стеснения обнажать перед Ши Цинсюанем свое тело, он делал это с неохотой, но… …но Ши Цинсюань смотрел с теплотой и нежностью. С восхищением — почти всегда, со страстью — в моменты интимной близости, с любовью — она зачастую вытесняла восхищение. Ши Цинсюань не испытывал отвращения, когда касался решетки торчащих ребер, гладил выпуклые позвонки, проступающие под кожей. Порой Хэ Сюань невольно сгибался, будто пытался спрятать себя от этих прикосновений, защитить от пережитого ужаса последних минут его жизни, а еще — от фантомной боли, что обжигала в тех местах, где когда-то давно еще живую кожу вскрывала острая сталь. Ши Цинсюань в такие моменты касался задубевших от времени шрамов, и боль отступала. — А-Сюань, все в порядке, — ласково шепчет Ши Цинсюань в острое ухо, убирает в сторону спутанные иссиня-черные пряди волос. — Все хорошо, это был всего лишь сон. А-Сюань, я здесь. Ши Цинсюань здесь, да, но сам Хэ Сюань все еще пребывает в своих воспоминаниях, вздрагивает и морщится от остаточной боли — она такая сильная! А ведь тогда было в несколько раз больнее, и как он продержался так долго? Ши Цинсюань над его головой тихо вздыхает; его ладони скользят вверх, осторожно переворачивают безвольно повинующегося ему Хэ Сюаня на живот. Эти руки, совсем недавно холодные как сама смерть, сейчас теплые до невозможности, горячие. Хэ Сюань сначала хочет возмутиться, но быстро соображает — вряд ли Ши Цинсюань хочет ему навредить. Но шрамы ноют настолько невыносимо, что Хэ Сюань готов согласиться на что угодно, лишь бы стало немного легче. Таким уязвимым Хэ Сюань может быть только рядом с ним. Никто другой, даже Хуа Чэн, с которым они были какими-никакими, но товарищами, никогда не видел демона Черных Вод в таком состоянии: мычащим от приятных ощущений, вздрагивающим от ласковых прикосновений теплых рук. Ши Цинсюань знает и ценит это выше всего остального. Для него такое доверие — наивысший уровень признания, важнее, чем несколько сотен красивых пафосных слов о любви. — Все хорошо, а-Сюань. Я здесь. Тихий шепот в самую шею, нежный поцелуй в загривок и вот Хэ Сюань вздрагивает, чувствуя, как со спины исчезают тяжелые черные волосы, а на их место приходят обжигающие прикосновения горячих губ. Ши Цинсюань невероятно нежен, настолько ласков и заботлив, что Хэ Сюань под его прикосновениями расслабляется окончательно, позволяя себе помочь. Обнимая подушку, обтянутую черным расшитым шелком, Хэ Сюань шумно выдыхает в дорогую ткань и утыкается в нее лицом. Если бы он был живым, то бледные щеки бы сейчас точно покраснели, как и кончики ушей. — Больно не будет. Больше — никогда. Я не позволю, — обещают за спиной. И Хэ Сюань охотно верит. Сложно не поверить, когда поцелуями Ши Цинсюань обводит каждый из бесконечных шрамов на истощенном теле, целует шершавые полосы от стрел — тех самых, которых было пять. Три из них вошли слишком глубоко, прикосновения к этим ранам ощущаются в несколько раз острее, чем к прочим, и Хэ Сюань несдержанно стонет. Но не от боли, а от смешивающихся воедино ощущений. Быть настолько открытым Хэ Сюань не привык, равно как и не привык выражать словами все, что томится у него в сердце. Но сейчас, когда воспоминания переплетаются с недавним сном, становясь все абсурднее, Хэ Сюань чувствует, что по-другому просто нельзя. Если он не поделится тем, что у него на душе прямо сейчас, то просто сойдет с ума, свихнется, превратившись в одного из тех безумцев, когда-то живших в подвалах этого дворца. Позволив Ши Цинсюаню оставить еще несколько поцелуев, Хэ Сюань резко разворачивается, перехватив его за плечи, смотрит пронзительным взглядом в искрящиеся заботой глаза. От этого становится еще больнее, шрамы вспыхивают по-новому, а в груди что-то противно свербит, словно пытается выгрызть дыру в омертвевшей плоти. — Я убил тебя, — произносит Хэ Сюань, выделяя каждое слово по отдельности. Его голос удивительно спокоен, лишь сжимающиеся на оголенных плечах пальцы выдают истинные эмоции. — Я убил тебя в этом кошмаре. Своей рукой. Не увидел, не узнал, не успел, не смог вовремя остановиться. Цинсюань… Поразительно, с какой скоростью меняется восприятие и отношение к определенному человеку. В памяти Хэ Сюаня еще свежо желание стереть с лица земли обоих братьев Ши, уничтожить, втоптать в грязь, растерзать, измельчив на мелкие кусочки собственными когтями. Ощущение от потребности убить Ши Цинсюаня тогда и эмоции от убийства Ши Цинсюаня во сне совершенно разные. Сам Ши Цинсюань от его слов едва заметно вздрагивает, его глаза расширяются в удивлении на короткое мгновение, но потом он снова смотрит на Хэ Сюаня с тем же теплом и заботой. Лишь на самой глубине нефритового океана его глаз замирает едва заметная боль. Боль, истинная суть которой заключается не в страхе за собственную жизнь, нет. Ши Цинсюань осторожно пытается разжать сведенные судорогой пальцы Хэ Сюаня, чтобы получить больше простора для маневров — он не видит смысла в том, чтобы что-то говорить. Зато прекрасно знает, что сейчас необходимо сделать. Хэ Сюань, напротив, сейчас другого мнения — ему, как никогда, важно, чтобы Ши Цинсюань улыбнулся. Рассмеялся, отшутился, или, может, наоборот — разозлился, расплакался, избил его. Может, даже и в полную силу — Хэ Сюань бы вытерпел. Только не вот это затягивающееся молчание, которое пугает и интригует одновременно. Поразительно, как быстро ломается, переплавляясь, годами закаливаемая сталь. Хэ Сюань не выдерживает. — Скажи что-нибудь, — почти умоляет он, игнорируя тот факт, что звучит сейчас жалко. — Цинсюань? — рука тянется вверх, убирает с округлого лица кудрявую прядь, открывая взору россыпь веснушек на щеках. Если так пойдет и дальше, от его несгибаемого характера не останется и следа. Ши Цинсюань мотает головой, улыбается — гуль подери, он всегда улыбается, эту черту Хэ Сюань недолюбливает еще со времен Небесной Столицы. Теплая ладонь накрывает его вечно холодные пальцы, прижимает их к щеке, сам Ши Цинсюань трется щекой об руку, ластится, совершенно игнорируя холод. — Это сон. К тому же, весьма плохой, — шепчет он, поднимая на Хэ Сюаня теплый взгляд. — Я верю тебе, ты бы не стал… — Я бы стал. Несколько десятков лет назад, до того, как… Я бы стал, — перебивает Хэ Сюань, сжимая зубы от собственной слабости и отвращения к себе. Хочется сжаться до размера моллюска, забраться в раковину и агрессивно шипеть оттуда на всех, кто попытается вытащить. Хэ Сюань отворачивает голову, не в силах вынести собственные эмоции. — А-Сюань. Мягкая ладонь осторожно поворачивает голову Хэ Сюаня обратно, голос Ши Цинсюаня звучит заботливо и ласково, на губах играет одна из самых искренних его улыбок: — А-Сюань, ты бы не стал. Ни тогда, ни сейчас. Я знаю. И верю тебе. Всегда верил, — добавляет он тише. — Почему ты в этом так уверен? — не поднимая глаз, спрашивает Хэ Сюань, но даже не пытается сопротивляться. Сейчас его больше интересуют логические цепочки, выстроенные в бедовой голове Повелителя Ветра. — Когда брат кинулся ко мне, чтобы придушить… Ты спас меня. Оторвав ему обе руки, тем не менее. Ты меня спас! Может быть, неосознанно. Но знаешь, я уверен, что твой порыв был именно попыткой защитить. А-Сюань, посмотри на меня. Видимо, Ши Цинсюань что-то видит на его лице — наверное, растерянность, — и кивает собственным мыслям. Сам Хэ Сюань, не особо анализировавший события той ночи накануне Холодных Рос, теряется. Настолько, что, вскинув голову и недоверчиво одарив Ши Цинсюаня блеском золотых глаз, вызывает у последнего улыбку. — Все хорошо, — шепчет Ши Цинсюань и наклоняется, оставляя на губах легкий поцелуй, — сейчас все хорошо. Я здесь. Еще болит? Ши Цинсюань озвучивает вопрос, а сам припадает губами к груди Хэ Сюаня, целует тот самый шрам в районе солнечного сплетения — самый глубокий, неровный и криво заживший, вызывающий отвращение у своего обладателя одним своим видом. — Этот удар…был последним, — зачем-то говорит вслух Хэ Сюань и жмурится от прикосновений к чувствительной коже. — Чем тебя ударили? — с плохо скрываемой болью в голосе спрашивает Ши Цинсюань, поднимая на него взгляд. — Копье, — коротко бросает Хэ Сюань. Он перехватывает руку Ши Цинсюаня и ведет его ладонью по своей груди, вынуждая касаться каждой отметины на бледной коже. — Копье, меч, нож, еще нож, стрела, здесь кинжал, здесь крюк, а вот здесь ожог от раскаленной железки, — поясняет Хэ Сюань, неотрывно наблюдая за тем, как меняется лицо Ши Цинсюаня. С его лица пропадает улыбка, а глаза начинают предательски блестеть. Сейчас Хэ Сюань ненавидит себя за эту несдержанность, но больше молчать он просто не может. Между ними двумя последняя стена, не оставляя возможности укрыться. Хэ Сюань сам ее рушит, ломает собственными руками, растаптывает в пыль годами собираемые по песчинкам укрепления. Ши Цинсюаню от такой откровенности больно, нестерпимо больно, будто бы его самого ударили копьем, мечом, ножом, еще ножом, потом стрелами и крюками, а в конце — каленым железом по нежной коже живота. Ши Цинсюань смаргивает выступившие слезы, совсем не стесняется своих эмоций — было бы, перед кем стесняться, — ложится на грудь Хэ Сюаня, обнимает, гладит. Ласково проводит пальцами по выступающим ребрам, оглаживая каждое, целует в бледную шею и вжимается так сильно, будто пытается забрать эти шрамы на собственное тело. Хэ Сюань второй раз за последнее время вздыхает, совсем по-человечески, словно в самом деле живой. Его холодные ладони ложатся на спину Ши Цинсюаня, гладят успокаивающе, принимают на себя подрагивающее от переполняющих эмоций тело, пока шея ощущает тихие всхлипы и соленую влагу. — Не плачь. Сейчас все в порядке, — шепчет Хэ Сюань, не понимая, в какой момент они поменялись ролями. Теперь уже он успокаивает распереживавшегося Ши Цинсюаня. Хэ Сюань согревает руки, чтобы казаться живым, поднимает температуру своего тела до температуры живого человека, подумывает даже запустить дыхание. Жаль только, что бьющееся сердце имитировать не научен. Уже собирается сделать первый вдох, как вдруг Ши Цинсюань его останавливает. — Не надо, а-Сюань. Все это… не ты, — приподнявшись, с придыханием говорит Ши Цинсюань и смотрит на Хэ Сюаня покрасневшими глазами. — Я люблю тебя настоящим. С холодной кожей, золотыми глазами, с всегда холодными пальцами и небьющимся сердцем. Ши Цинсюань замирает, переводит взгляд туда, где под слоем омертвевшей плоти в самом деле спрятано сердце Хозяина Черных Вод, накрывает это место своей ладонью, гладит, отдает свое тепло. — И все твои шрамы…я люблю тебя с ними. Это память, болезненная для нас обоих. Это твое прошлое, неотъемлемая часть тебя, я не могу ее игнорировать или относиться к ней без уважения. Это напоминание для меня о том, что неосведомленность не освобождает от ответственности и… — закусив губу, Цинсюань молчит недолго, после чего продолжает: — Я виноват перед тобой. За каждую из этих ран. А за эту, — тонкие пальцы касаются уродливого шрама от копья, — виноват вдвойне. — Ты ни в чем не виноват, — тихо отвечает Хэ Сюань, накрывая горячие подрагивающие пальцы своей ладонью. — Не ты вонзал в меня ножи и стрелы. Это были люди. Всего лишь люди. — Ты сказал, что убил меня, — осторожно вспоминает Цинсюань и невольно ежится под резко помрачневшим взглядом, устремленным на него в ответ. — Там, во сне… я тебя ранил? — Нет. Это была ошибка. Случайность, по которой рука Хэ Сюаня не дрогнула. Воля той судьбы, что у них — одна на двоих. Отголосок былого, не более, но от ощущений холодеющего на руках тела и вида теряющих яркость жизни глаз Хэ Сюаню все еще было не по себе. — Ты прав, — добавляет Хэ Сюань еще тише, — я не смог бы тебя убить. Ни тогда, ни, тем более, сейчас. Ши Цинсюань понимающе улыбается, тянется вперед, чтобы отвлечь своего демона ласковым поцелуем от тяжелых мыслей. Это трудно, но они справляются — вдвоем. Цинсюань понимает, что Хэ Сюаня вряд ли оставят до конца в покое кошмары из прошлой жизни, понимает, что к страшным картинкам из прошлого добавились новые. У Хэ Сюаня, как бы он ни отрицал, есть свои страхи и то, что он боится потерять. Ши Цинсюань всегда готов помочь, утешить, успокоить, снять неприятную боль. Хэ Сюаню не нужно просить, да и не умеет он — Ши Цинсюань справится без просьб. Он ложится рядом, накрывает бледное тощее тело теплым одеялом — холодную кожу не согреть, но проявление безусловной заботы согревает изнутри. Горячие пальцы гладят впалую щеку, а Хэ Сюань прикрывает глаза, прислушивается к своим ощущениям — терзающая старые раны боль отступила уже давно. Он обнимает свое сокровище бережно, но сильно, так, будто готовится защищать его до появления новых белых отметин на теле. И, если будет нужно, до второй своей смерти.