В чём прячется любовь

Пока поломка не станет очевидной, мы не будем думать о том, что можем сделать для того, чтобы её устранить. Жизнь каждого идёт по-своему. У всех есть какие-то особенные привычки, идейные картины распорядка дня или планы на ближайшие время, и, пока на пути не появится какое-то препятствие, мы и не подумаем свернуть с проложенной тропинки. Но в один момент из-за какой-нибудь, казалось бы, незначительной мелочи-кочки мы будем вынуждены это сделать. Но что, если нам не хочется? Тогда дорожка разобьётся на две. И вот тогда мы начнем замечать, что какая-то часть нас идёт где-то совсем рядом, но не с нами, а по другой тропе. И сначала это будет отрицание. Сколько это длилось? Дазай не знает. Каждый день шёл своим чередом, как и следовало, и хотя с появлением Чуи некоторые убеждения пошатнулись, это не казалось чем-то плохим или даже малейше неприятным. Первое время было интересно наблюдать, так, иногда, во время миссий или в кабинете Мори. Как тот себя поведёт в опасной ситуации, как отреагирует на новый раздражитель, что скажет на кота в мешке в виде неожиданного ночного визита нерадивого напарника после того, как дал связку ключей от новой квартиры по причинам: «только попробуй ещё раз взломать мою дверь» и — прямая цитата — «Вдруг тебе снова приспичит позабавиться во время задания или ты «забудешь» о своей способности. Я не хочу быть облапанным тобой под предлогом поиска ключей, кретин, что ты там уже себе надумал?!». Так или иначе, периодическое наблюдение превратилось в практически круглосуточное, а одна пара тапочек в прихожей в две. И в первое время всё было не более чем шуткой. Сначала Дазай просто заваливался к Чуе по странным причинам: то кран потёк, то птицы по крыше контейнера слишком громко прыгают. Потом появились более реальные, из разряда «у тебя крутая приставка» или «у тебя есть кофемашина». Далее в арсенале появилась абсурдно правдивая: «тебе без меня скучно». Если вдуматься, то «мне скучно там одному», но Чуя не пытался читать между строк. Да и, к тому же, в то время в этом надобности не наблюдалось. В просторной четырёхкомнатной квартире места для двоих было предостаточно (позже выяснилось, что в кровати Чуи — тоже), поэтому у хозяина на, пускай и незапланированный, но столь оперативный переезд напарника особенных возражений не возникло. Жизнь от этого легче точно не стала, однако после этого Чуя смог вполне обоснованно убеждать себя в том, что он не один, — пускай и немного не так, как хотелось бы. Что имеем. Сначала стали привычными полноценные завтраки каждое утро. Чуя готовить любил, а Дазаю только дай повод прицепиться, но он ел, и Чуя мог быть уверен в том, что рацион его состоит не только из сигарет и коньяка из бара на кухне, и что смена напарника по причине смерти старого в ближайшее время не угрожает, — это если мы, конечно, не берём в расчёт некоторые хобби того самого напарника. И всё же. Простые завтраки превратились в совместные, приставка по вечерам начала чередоваться со странными настолками, прогулками до полуночи и фильмами с бокалом чего-нибудь спиртного или чашкой чая, а расходиться на ночь по своим комнатам стало казаться чем-то чересчур бесполезным. Оба, конечно, сошлись на том, что пары пледов на широком диване в гостиной им хватит с головой, но засыпать в тепле друг друга оказалось приятнее, чем представлялось изначально. Об этом спорить им ещё как-то не довелось. Оба поняли, что шутки кончились, когда расстояние между ними с завидной периодичностью стало сокращаться сначала до десяти сантиметров, а потом и вовсе. Тогда уже стало привычным засыпать на кровати в спальне без одежды и просыпаться друг на друге безо всякого смущения. Превратились в приятную обыденность ленивые поцелуи по утрам, объятия со спины, пока на сковороде шипит яичница, глупые безобидные перепалки на работе, совместный приём горячей ванны по вечерам и срывающийся голос глубокой ночью. Стало привычным не слышать, но ощущать в каждом действии Чуи тепло. Однако. Чем больше времени проходило, тем больше и неприятных изменений претерпевали их взаимоотношения. Когда они постоянно о чём-то спорили, невысказанных недовольств не оставалось. Может быть, Чуя просто изначально был несколько менее терпимым по отношению к Дазаю, и любая мелочь, невпопад оброненная им, могла разжечь пожар в душе́, и тогда умолчать хоть о чём-то не представлялось возможным, будь то неравноценно поделенные обязанности по дому или слишком напористое поведение перед сном. Так или иначе, каждому представлялась возможность подумать о том, как сделать совместную жизнь более сносной. Но это никогда не было о чувствах. Они могли в каждой перебранке переходить на личности, высмеивать или унижать друг друга, но никогда ни один из них не мог сказать хоть что-то о себе, о своих реальных беспокойствах, потому ссоры их выглядели разве что как сражение на щитах. Впрочем, открыться друг другу нужным никто не считал, поэтому назвать их кем-то большим, чем дружными сожителями, иногда переходящими рамки, было сложно. Но и жизни совершенно не мешало: Дазаю это никак не запрещало называть Чую «своим», а Чуе отзываться о Дазае только как «хочу, чтобы у этого ублюдка всё было хорошо». Такое поведение новшеством ни для кого не было, поэтому и чесаться о том, чтобы что-то поменять, ни один не собирался. Изменения Дазай стал замечать, когда всё реже стала включаться приставка и когда квартира всё чаще стала прятать в себе только одного из жильцов. И сначала это можно было списать на работу. Они уже давно не дети, да и знакомы не первый год, оттого и отправлять на все миссии сразу обоих для того, чтобы «укрепить связь», не было нужды. У каждого со временем появлялось всё больше разных обязанностей, оттого пересекаться даже на работе они стали реже. И это оставалось в норме вещей. Потом всё чаще по утрам стала пустовать противоположная сторона стола. Далеко не каждый раз; им всё так же нужно было на утренние собрания к одному времени, да и есть тёплую еду всегда вкуснее, но, когда завтракать приходилось в одиночестве, кусок отчего-то в горло не лез, и такие моменты стали запоминаться лучше. Однако и это тоже в пределах нормы. Не должен же каждый день быть одинаковым, так? И каждый раз, когда Дазай начинал об этом думать, подобные мысли приходилось отгонять. Они всё так же спорили о всяких глупостях, иногда ходили выпить куда-нибудь после тяжёлых рабочих дней и расслаблялись по ночам, поэтому жаловаться особенно было не на что. Потом появляется злость. В случае Дазая — просто раздражение, но тем не менее. Когда Дазай всё-таки решается называть вещи своими именами, он делает вывод, что Чуя действительно отдалился. Стадия отрицания прошла, и стало заметно, что даже стычки их стали более незначительными и скорее показушными, так, для галочки, нежели что-то проясняющими. Стало более очевидным и то, что дома Чуя стал бывать меньше, задерживаясь на работе больше, чем требуется. Настолько, что не единожды Дазай засыпал на диване в гостиной раньше, чем тот придёт. И если задуматься? Не по делу они вообще престали разговаривать. Будь то просьба протереть пыль, обсуждение времени выезда на очередное задание или разговор во время секса — никто не спрашивал, как прошёл день или стоит ли вместе сходить развеяться. И поначалу раздражать стало то, что Чуя перестал постоянно маячить где-то перед глазами. У него появилось слишком много занятий, где он был сам по себе. То миссия, где только его дипломатических навыков было вполне достаточно, то какая-то новая компания, в которой ему весело и без Дазая, то сестрица Коё, к которой он вообще как к себе домой ходит. Всё это стало неимоверно раздражать. В конце концов, для чего Дазай с ним стал жить? Но в этом всём, думалось Дазаю, должны ведь быть и причинно-следственные связи, так? Должны быть причины для таких неожиданных изменений во взаимоотношениях, так почему бы об этом сразу не сказать? Бесило то, что Чуя пытается сбежать от него незаметно. А это, между прочим, его, Дазая, Чуя! Перебесившись, приходится думать. Очень усердно думать и торговаться с самим собой. Что во всём этом Дазая действительно не устраивает? Да в принципе ничего. Совместные завтраки ему не то чтобы изначально были сильно нужны — если уж на то пошло, ему в целом плевать на завтраки. А тут это было так, приятный бонус. Скучные вечера тоже особенной угрозы не представляют. Если вдруг захочется побыть в приятной компании, он, вероятно, сто раз выберет Оду и Анго, нежели Чую. А постоянные споры и перебранки? Иногда даже на ответ сил не остаётся, что уж говорить о том, чтобы их затевать. В итоге из всего, что у них было изначально, изменениям не подверглись только совместные ночи, и, если Чуя нуждается в этом, Дазаю не сложно быть рядом, пока он нужен хоть для чего-то. Думать об их взаимоотношениях ещё более усиленно Дазай начинает после очередного вечера с Одой в баре. — А он тебе разве не нравится? Вот что говорит Ода в ответ на пламенную речь Дазая о том, как Чуя его в последнее время раздражает и как ему на это плевать. Убеждения в том, что ему нужно, а что нет, претерпевают некоторые изменения. Именно тогда Дазай начинает осознавать, что скучает по каждой крупице того времени, что они проводили вместе дома. Скучает по тому, какой вкусной была та чёртова яичница, когда Чуя его чуть ли не сам кормил. Скучает по тому, как они могли целыми днями кричать и смеяться за приставкой, по ленивым поцелуям, пока на экране ползут титры какой-то сопливой комедии, по ощущению чужих пальцев в мокрых из-за душа волосах. Скучает по Чуе рядом. И после этого накатывает какая-то вселенская грусть; начинается чуть ли не депрессивный эпизод. В верности друг другу они не клялись, да и никакого ярлыка на отношения не вешали, однако отчего-то Дазай чувствует себя брошенным. Ощущает, что его предали, оставили, а потом напоминает себе, что они даже не встречались. Думает ещё немного и начинает верить, что Чуя даже не захотел бы с ним встречаться. И все было в порядке, к таким мыслям он бы и не пришёл, если бы не стал замечать, что Чуя всё чаще начал улыбаться с кем-то другим. И дело вовсе не в том, что Чуя отдает не всего себя Дазаю (хотя это тоже несомненно бесило), а в том, что он стал ещё более отстранённым. Это странное, противное ощущение, что с кем-нибудь другим Чуе наверняка лучше, стало устоявшимся фактом у Дазая в голове. То, что ему хорошо с названой сестрицей ни для кого вообще не секрет. С новоиспеченной компанией точно так же хорошо, сейчас это особенно заметно. То, что ему нравится находиться в обществе новых, незнакомых людей — тоже. А тот парнишка со шпицем с лестничной площадки? Миловидный бариста из кофейни под домом? Та болтливая девушка-парикмахер, к которой он ходит уже чуть ли не дольше, чем себя помнит? Все они. С ними он улыбается. С ними ему наверняка лучше. И это вообще не делает ситуацию Дазая проще. И дальше впору было бы принять изменения, но это не стадии принятия неизбежного. Пока есть возможность что-то сделать для того, чтобы это «неизбежное» не настигло, вы попытаетесь исправить ошибку.

***

На часах полпервого ночи. Чуя устал на работе будто сильнее обычного, хотя это даже не близко то время, в которое он стал обычно возвращаться. В голове множество мыслей пытаются перебить одну — о том, что уже две недели он хочет поговорить с Дазаем, но всё не решается. «Сегодня я это точно сделаю», — думает, заходя в лифт. Он и Дазай — жертвы неопределённости и неумения говорить о чувствах. Уже почти полтора года они спят друг с другом. Сегодня Чуя собирается это прекратить. Чуя не хочет это заканчивать, но он чувствует, что это то, что ему нужно. В этот день лифт словно едет быстрее обычного. Чуе нравится Дазай. Можно даже сказать, что он влюблён. Но сначала это была ненависть. Чуя ненавидел его за то, что он заставил усомниться в своих товарищах, и оказался прав: вскоре те предали его. Ненавидел за то, что он оказался тем, кто протянул руку помощи, когда это было необходимо. Ненавидел за то, что он и позже оставался тем, кто был рядом в тяжёлые моменты. Где-то ещё на стадии ненависти Чуя стал его презирать. В первую очередь — его отношение к собственной жизни. Во вторую — к жизням чужим. Потом Чуя разглядел в нём простого подростка. И тогда уже не осталось места ненависти. Обнаружилось, что он иногда спит, ест, бывает грустным или весёлым — в общем, всё то же самое, что и у обычных людей. Разве что на вещи смотрит с другой стороны. Абсолютно. Может быть, именно этим он Чую и поразил сильнее всего. Вероятно, именно это стало привлекать в Дазае раньше всего. Когда у того случился скачок в росте, Чуе пришлось переосмыслить некоторые свои взгляды по ряду причин. Он был вынужден, во-первых, задирать голову, чтобы посмотреть мерзавцу в глаза, а во-вторых контролировать себя, чтобы в собственных не загорелось что-то типа сердечек, потому что, ну, чего уж таить, «некрасивый» — это последнее, что можно было сказать о Дазае. Урод — да, но только если нравственный или моральный. И когда однажды он приехал к Чуе с вещами, его вселенная раскололась на две. Во-первых, Чуя не планировал жить с объектом своего обожания, потому что, знаете, он всего лишь человек (по крайней мере теперь он старается в это верить). Во-вторых, как, чёрт возьми, можно было влюбиться в такого придурка?! И даже несмотря на бурлящие внутри смешанные чувства, первый шаг к тому, что они сейчас имеют, сделал отнюдь не Чуя. Дело было вечером, делать было нечего, и Дазай посчитал невероятно веселой идеей поприставать к Чуе. Не до смеха стало после первого поцелуя, если так их лёгкое соприкосновение губ вообще можно назвать. И пока Чуя и был в бешенстве, Дазаю однозначно понравилось. Всё чаще со временем тот начал подлезать к Чуе за всякими ласками, и ни в каком из развитий событий в проигрыше не оставался: желаемого не получит, так хоть поиздевается. Переспали они впервые тоже по вине Дазая: придурку, видите ли, руки девать некуда. А что до Чуи? Ему просто сносило голову от подобных разворотов судьбы. И в первое время в нём действительно было смущённое ликование: подумать только, человек, к которому он неравнодушен, тоже в нём заинтересован! Однако, чем старше мы становимся, тем больше понимаем. На смену розовым очкам со временем пришла рассудительность: для чего это всё Дазаю? Если не учитывать физический план, они вовсе и не были близки. У них не было привычки делиться переживаниями друг с другом, время вместе они проводили в основном в пределах дома, а если и выходили, то никогда не показывали, что их связывает что-то большее, чем долгое знакомство. Но если и было что-то, что их различало, так это то, что Дазай вообще не сдерживал себя с другими людьми. В его вечно флиртующе-игривой манере речи и поведении не было ни намёка на то, что он близок с кем-то определённым. И едва ли он походил на человека, который действительно хочет нормальных отношений хоть с кем-то. И дело вовсе не в том, что чувства к Дазаю пропали, нет. Они даже, кажется, и через десятки лет никуда не денутся, но вся эта романтика из разряда «моей любви хватит на нас обоих» — полнейший бред. Назовите Чую категоричным или ещё как-нибудь, но в его понимании люди, которые пытаются выстроить что-то здоровое, должны идти бок о бок, быть рядом друг с другом. А они с Дазаем иногда «рядом» словно из-за того, что это удобно. И это точно не то, чего хочет Чуя. Чуе хочется определённости и надёжности, но пока он чувствует себя привязанным к человеку, который долгое время был противоположностью этим словам, едва ли получится их найти. Настало время становиться взрослым. Когда входная дверь открывается, в квартире уже царит тишина и полумрак: только из одной комнаты ещё едва просачивается тусклый свет. Ключи как можно тише откладываются на комод, перчатки туда же; пальто оказывается на вешалке в шкафу. Хочется поскорее смыть с себя этот день и отдохнуть, но перед этим убедиться, что все, кому следует, уже спят, поэтому он направляется в гостиную. Как и предполагалось, Дазай заснул с книгой. Ну сколько раз говорил не читать без света! Чуя, зная о его проблемах со сном в прошлом, не берется тревожить — если заснул, пускай поспит хоть так. Разве что перекладывает открытую книгу с колен на журнальный столик. Но в квартире свежо, потому он ещё, как обычно, берёт плед, что сбился где-то в ногах, и укрывает спящего чуть ли не по самый нос. Присаживается на корточки напротив, рассматривает с минуту, пока на губах появляется какая-то тоскливая улыбка. Тянется рукой к щеке, нежно проводит по ней самыми кончиками пальцев и заправляет прядь волос за ухо. Как обычно. Встаёт и собирается как можно тише пройти обратно к выходу, в сторону ванной, но задерживается, нависая, и легко, почти невесомо целует в лоб. Выключает свет, потом уходит. Всё как обычно. В ду́ше снова вспоминается, что, возвращаясь домой, хотел поговорить. «Ладно, — думает, — утром». Выходя из душа, ощущает внезапный наплыв большей усталости и уже мечтает о том, как упадёт на мягкую кровать, зароется в одеяло. Мечтает ещё, конечно, о тёплых руках, что притянут к себе, но делит мечты на нормальные и несбыточные. Внимание привлекает копошение в стороне гостиной и кухни. Заглядывает туда, когда свет включается. — Привет, Чуя. Дазай выглядит как-то особенно тепло, по-домашнему, стоя укутанным в плед над вскипающим чайником. Весь такой заспанный, усталый, с небольшими синяками под глазами. Словно обманчиво открытый без бинтов. — Не хочешь выпить со мной чаю? Если честно, Чуя забыл, что такое бывает. Если ещё честнее, сейчас Чуя хочет только «с Дазаем», а на чаи ни на какие сил не осталось. Но он понимает, что это его шанс, потому слегка кивает в знак согласия. Минуты ожидания проходят в тишине, и когда Дазай садится напротив, они одновременно начинают: — Знаешь… — Нам нужно… Оба сначала замолкают, а потом начинают негромко посмеиваться. Первым отходит Дазай. — Я хотел с тобой кое-что обсудить. — Да, я тоже хотел поговорить с тобой. Давай ты первый? Видно, что сначала Дазай хочет отказаться. На секунду замирает с открытым ртом, сглатывает и начинает как-то непривычно серьёзно: — Ладно. Но я хочу, чтобы ты внимательно меня послушал, хорошо? — Чуя немного хмурится и заторможено кивает. Дазай тяжело вздыхает. — Ну, во-первых, я по тебе соскучился. — Чего? — Чуя перебивает его как-то неожиданно даже для себя, на что Дазай хмурится и поджимает губы. Чуя вспоминает, что он просил слушать внимательно. — Извини. Продолжай. Он снова тяжело вздыхает. — Как я и сказал, я по тебе соскучился. Знаешь, в последнее время ты отдалился, — Дазай поджимает губы и опускает голову. — Если честно, это делает мне немного больно, — а дальше начинает то мямлить, то тараторить, — но, ну, знаешь, терпимо, типа, не так, чтобы я прям сильно беспокоился об этом, и, если это то, чего ты хочешь… Ладонь Дазая вдруг накрывает другая, чуть поменьше, и он поднимает голову. Он пленён. То, как Чуя смотрит на него, просто невозможно. В этих больших глазах плещется сразу всё: и беспокойство, и поддержка, смешанная с непониманием, и что-то ещё такое тёплое, бесконечно родное, что Дазай просто млеет. — Чуя, — голос дрогнул, — я боюсь и не хочу тебя потерять. Что случилось? У Чуи случилось исчезновение дара речи. Никогда он ещё не видел Дазая таким беспокоящимся, уязвимым. И в моменте так стыдно становится за то, что думал, что не нужен вовсе ему. Отчего-то нос начинает щипать, а с ответом найтись не получается, поэтому он просто встаёт, обходит стол и прижимает Дазая к себе так сильно, как только может; пытается показать, что он здесь, рядом, сейчас уж точно никуда не пропадёт. А у Дазая сердце вдребезги от этого разбивается. Его мелко потряхивает, он не знает, как такую реакцию расценивать, потому лишь льнёт ближе, обхватывает Чую где-то в области талии и утыкается лицом в грудь. Чувствует чужие пальцы в волосах и хочет раствориться в этих объятиях. Но Чуя продолжает молчать, поэтому мозг активно подкидывает разные варианты ответов: «ты мне надоел», «я тебя не ненавижу, но», «у меня появился…» — Чуя, — Дазай прерывает поток мыслей, — что ты хотел сказать? И чувствует, как на этот раз Чуя глубоко вздыхает. — Я думал, что надоел тебе. Что? Теперь удивляется Дазай и молча, одними глазами вопрошает. — Помнишь, мы постоянно были вместе, и то, что мы делали дома, я думал, — Чуя слегка замялся, — обычно люди делают в отношениях, и мне казалось, что к ним всё и идёт, но иногда, особенно когда мы не одни, ты вёл себя так, словно не хочешь этого, поэтому я подумал… — Но я хотел! Что до сердца Чуи? Оно пропускает удар. А Дазай, будучи прижатым к нему, отчетливо это ощущает. — Ну, мне показалось, что ты вообще не заинтересован в чём-то таком, тем более со мной, и… — Чуя, — Дазай сильнее сжимает его в своих объятиях, и его голос начинает звучать словно более… смущённо? — если ты не против, я и сейчас хотел бы. Что же, ну, это действительно смущает. Чуя с облегчением радуется, что сейчас Дазай не может увидеть его лица. И, возможно — всего лишь возможно, — он осознаёт, что с самого начала не дал шанса их отношениям. Пессимистично посчитал, что такие, как они, не меняются. — Я… Тоже хочу. И повисает несколько неловкая тишина. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем Дазай начинает говорить: — Тогда теперь, получается, я на всех правах могу называть тебя «своим пёсиком», и ты не будешь злиться? Чуя закатывает глаза и мягко посмеивается в ответ. — Не на больших, чем я тебя. — Но я никогда не был собакой Чиби! И ещё некоторое время они проводят за обсуждением своих чувств. В эту ночь сразу две мечты Чуи сбываются.

***

Есть что-то особенное в том, чтобы сидеть вот так в машине на заправке. Солнце слегка пригревает через лобовое окно, а вдалеке уже виднеется высокая фигура с двумя стаканчиками. Чуя не просил брать ему что-то, оттого ещё приятнее такая неожиданная забота. — Нам ещё долго ехать, поэтому я взял тебе эспрессо, — выпаливает Дазай, садясь в машину. — Как я люблю, — улыбается Чуя. — Как ты любишь, — улыбается в ответ Дазай. Некоторые вещи мы начинаем ценить только тогда, когда оказываемся на грани, где можем их потерять. В такие моменты осознаем ценность разных незначительных мелочей и осознаем, что все они раньше делали нам хоть капельку лучше, просто мы их не замечали или пытались рьяно отрицать. Хорошо, когда эта грань вовремя замечается. Что такое любовь? Общего, подходящего всем ответа нет, ведь тогда этим вопросом не задавались бы так часто. Но вы можете поискать её в том, что вас окружает. Она наверняка где-то притаилась. Будучи особой скрытной, она будет смущённо прятаться. Будет стеснительно скрываться в завтраках, оставленных для кого-то важного, в неожиданных бережных объятиях, в чае, заваренном на двоих, в невесомых поцелуях в лоб с пожеланием «спокойной ночи». Для вас важно уметь замечать. Однако для других важно, чтобы вы умели её прятать. Чтобы не забывали оставить в мелочах частичку себя; ту частичку, которая любит. А если вы вдруг перестанете это делать? Пока поломка не станет очевидной, мы не будем думать о том, что можем сделать для того, чтобы её устранить. Жизнь каждого идёт по-своему. У всех есть какие-то особенные привычки, идейные картины распорядка дня или планы на ближайшие время, и, пока на пути не появится какое-то препятствие, мы и не подумаем свернуть с проложенной тропинки. Но в один момент из-за какой-нибудь, казалось бы, незначительной мелочи-кочки мы будем вынуждены это сделать. Но что, если нам не хочется? Тогда дорожка разобьётся на две. И вот тогда мы начнем замечать, что какая-то часть нас идёт где-то совсем рядом, но не с нами, а по другой тропе. И только в этот момент мы поймём, что всё это время пытались пробираться по холмам. Не будет ли проще продолжать путь другой дорогой?