Танец для одного

      Сквозь утомительную завесу тишины раздаётся хриплый кашель граммофона — сначала тихий, шипящий, будто недовольно пробуждающийся ото сна, затем сиплый и чуть громче, когда механизм неспешно начинает работу, и, в конце-концов, шипение практически исчезает, сменяясь витиеватой скрипичной мелодией. Рука в чёрной изысканной перчатке нежно, почти невесомо проводит по краю граммофона, словно стирая несуществующую пыль, прежде чем Его Сиятельство граф Антуани отходит от письменного стола. Музыка начинается неспешно, тихо, даже заглушается шипением устройства, но, стоит Антуани выйти в центр своего кабинета и поправить пальто, как музыка становится громче, ритмичнее, к одинокой скрипке неспешно вливаются альты, виолончели, а за ними и весь оркестр. Это была пластинка с одним из многочисленных вальсов в коллекции, но, тем не менее, соответствующим всем утончённым аристократическим вкусам — неизменно плавная, горделиво-величавая, где мелодию ведёт невероятно талантливая скрипка под аккомпанемент целого оркестра, где нежно перекликаются флейты и вторят им гобои, а виолончели подпевают им всем. Неизменная классика светских встреч, а в особенности — балов.       Бал сейчас не объявляли. Да и танцевать было некому — рабочий кабинет графа был пустым, за исключением самого графа. Но его это не слишком беспокоило. «Танцы прекрасны в любом виде, неважно, танцуешь ли ты один, или с кем-то — ты погружаешься в него телом и душой», — так размышлял Антуани, и так действовал он сейчас. Под чарующий вальс, сопровождаемый тихим шипением граммофона, кружится в полном одиночестве Его Сиятельство, и лишь тихий стук каблуков по полу напоминает о том, что он сейчас не на роскошном балу с очередной знатной красавицей, а в своём кабинете. В его руках, знающих каждое движение досконально и едва ли не до миллиметра точно, по ощущениям, кружилась невидимая девушка — в лёгких шагах Антуани можно было разглядеть даже многочисленные слои изысканного платья той самой спутницы, струящегося незримо. Каждый шаг выверен, выучен многими десятилетиями, каждый поворот известен наперёд — и всё равно увлекает танец, кружит голову и позволяет укрыться от бесконечной бумажной работы. Такие тихие тайные танцы были неплохим способом снять напряжение и расслабиться, и Антуани, с его любовью к танцам, нередко прибегал к подобному.       Хотя, конечно, настоящие балы он любил куда больше.       Но век пышных празднеств, безумных светских мероприятий, интриг и шумных банкетов неспешно уходил, уступая дорогу более простому и приземлённому веселью — по крайней мере, на взгляд графа. Изысканные фуршеты проходили всё реже, а балы и подавно, да и за рабочей суетой — ох уж этот долг века! — времени находилось не столь много. Что ж, такие одиночные танцы неплохо скрашивали суровые будни. Антуани закрывает глаза, погружаясь в танец полностью — благо, размеры кабинета позволяют. Шаг, ещё шаг, ведя незримую девушку в его руках, поворот плавный и безукоризненный, и даже руки, удерживающие воздух, движутся как положено, без лишней напряжённости, но и одновременно с этим строго, не позволяя чрезмерно свободно держать эфемерную леди. Осанка, грация и изящество — любой, кто мог бы увидеть Его Сиятельство в танцах, был бы поражён приятно всем, чем он наделён. И даже если никто не мог лицезреть его сейчас, он наслаждается искренне процессом. Шаг, шаг, шаг за шагом, заливается скрипка неистово, стучат каблуки уверенно, шелестит плащ...       ...пока Антуани внезапно, будто по волшебству, не чувствует, что его руки перестают сжимать воздух. Ведущая рука держит чью-то тёплую ладонь, а поддерживающую опускают ниже, и она скользит от уровня плеч до чего-то пояса. Вместо платья, слоями вьющегося в юбке, ноги встречают вначале только воздух, и лишь спустя пару шагов, чтобы поймать ритм спутника — чужие крепкие ноги, ведущие уверенно. На краткий миг — и только — Антуани приходит в замешательство, но танец не прекращается: лёгкий поворот, граф послушно вращается в чужих руках, прогибается с грацией, которой могли бы позавидовать многие видные дамы, и, всё ещё не открывая глаз, меняет позицию с ведущей на ведомую.       — Уже привык к твоим появлениям, — только и позволяет себе усмехнуться Его Сиятельство, шагая за своим партнёром по танцу покорно. В привычных руках, которые столь часто вели его, нет места напряжённости и неуверенности, и Антуани не меняет прежний темп даже в иной позиции.       — Ну и славно, — отзывается негромко голос в ответ, не желая мешать музыке. — Я бы расстроился, если бы ты забыл.       — Забыть Время? Не в этой жизни.       Тихий смех графа музыку только насыщает, дополняет, создавая приятный объём и сгоняя ощущение пустоты напрочь. Наконец Его Сиятельство всё же открывает глаза и смотрит с улыбкой в лицо своему спутнику. В ответ ему улыбаются золотистые глаза в лёгкой дымке, пока танец продолжается. Кружатся двое — под стать друг другу, люди талантливые и опытные, держат друг друга бережно, но без излишнего напряжения, доверяя каждому шагу чужому. Музыка в граммофоне хрипит, постепенно стихая — умолкают медленно виолончели, за ними гобои и валторны, оставляя заканчивать лишь скрипку печальную. И со скрипкой танцует соло и граф — держит крепко уверенную руку и то прогибается изящно, то кружится, неизменно оказываясь в родных объятиях.       — Неужели у тебя нашлась свободная минута для меня? — мурлычет Антуани тихо, когда музыка всё же стихает, оставляя лишь тихий шорох иглы граммофона и эту пару наедине. Надо бы убрать пластинку, убрать аппарат.... но разве это не может подождать? Подождать, дать растянуться сладкому мигу встречи растянуться, задержаться так надолго, как только возможно...       — Сейчас работы нет, так что с первой возможностью я оказался здесь. Такое русло разговора привело бы в замешательство любую строптивую особу, заждавшуюся любовника, и не только замешательство, но и гнев, обиду.... Благо, Антуани был далёк от строптивых юных девиц. Работа Времени специфичная, особая, требующая много внимания и сил, и, конечно, самого времени — во всех пониманиях. И оттого встречи бывали редки, но, вместе с тем, так приятны. Его Сиятельство на миг выскальзывает из чужих рук — но лишь затем, чтобы отключить уже приевшийся граммофон с его шипением, а затем вернуться в объятия снова.       — Я скучал, Тимас, — шепчет граф и зарывается мягко в пепельные пряди, нежно притягивая чужое лицо ближе. Произносит он это буднично, не как обвинение, а как факт — винить было не за что.       — Я тоже, Ани. На этот раз я остаюсь надолго, — столь же тихо отзывается Время, мягко улыбаясь на своё имя. Слышать его — невероятная редкость для того, кого в основном знали за его работу и только.       — Надолго... — мечтательно тянет Антуани и улыбается.       Если не знать графа хорошо, можно подумать, что улыбается он вежливо исключительно, едва поднимая уголки губ, но Тимас знал его слишком хорошо — достаточно для понимания того, в этой невинной улыбке и взгляде, пленящем многих дворянских особ, таится нечто хитрое, скрывающее за собой некую идею, которую он обязательно воплотит. Тимасу не привыкать. Тимас готов на любую его фантазию, которая только могла появиться в его светлой голове.       Выглядел Антуани и впрямь чарующе, недаром имел высокую репутацию среди аристократических кругов — вьющиеся светлые волосы, собранные обыкновенно в низкий хвост голубой лентой, глаза цвета небесной синевы и утончённые черты лица вкупе с природными харизмой и красноречием делали его желанным гостем на многих раутах, банкетах, и, конечно, балах. Многого он добился и своим трудом, но ведь нелишним будет иметь среди личных заслуг и что-то от природы? Антуани так считал и знал, как этим пользоваться. Ах, сколько сплетен ходило о нём среди замужних и незамужних девиц, и как заглядывались и аристократы — кто с ревностью, кто с завистью, а кто и с иными намерениями. Его Сиятельство де Райзен умел очаровывать. На Время, правда, его навыки обаяния не работали — во всяком случае не так, как того ожидал и к чему привык граф. Но Тимас был покорён им по-своему, не так явно, не так страстно, но куда глубже, чем только могли эти обыватели чувствовать.       И вот граф Антуани делает шаг назад, спиной к столу, по-прежнему нежно обхватывая лицо Времени. Тот делает шаг послушно, но инициативу опережает, берёт в свои руки, ведя Его Сиятельство прямо к поверхности стола и сдвигая случайные бумаги вглубь. С ними Антуани разберётся позднее, хоть и будет не слишком доволен. Сейчас эти документы — последнее, что интересовало хоть кого-то. В светлых, невинно светлых глазах пляшут хитрые огоньки, когда чужая тёплая ладонь мягко гладит его по голове, расплетая ленту в волосах. Поистине чудесная картина, лицезреть которую мог только один-единственный человек. Граф опирается о стол и прогибается, смотрит снизу вверх в безэмоциональные глаза хитро, зазывающе, заигрывая с отросшей прядью чужой чёлки.       — Сильно скучал, — произносит Время столь же тихо и без малейшей эмоции, не спрашивая — утверждая. Как Время знал своего графа, так и Антуани знал Тимаса. Эмоции он закрывал от остальных воистину великолепно, и, не пожелай он, и ничем не выдаст ни гнева, ни радости, ни горя. Но внешне оставаться стойким — отнюдь не равное чёрствому сердцу. В глубине души у Времени чувств было немеренно — тончайшие, глубокие и невозможно искренние. И совсем немногим было дозволено их коснуться. Среди этих немногих был и Антуани.       — Сильно... — эхом отзывается голос Его Сиятельства, мурлычащий, томный.       Кажется, он тает от любого — мимолётного — касания, зарываясь в серебристые пряди глубже. Собственные волосы волнами растекаются по плечам, но заботливой рукой их уводят вперёд — чтобы не прижать случайно. Каждое действие медленное, тягучее: встреча была слишком долгожданной, чтобы торопиться, насладиться хотелось каждой секундой, прочувствовать её до самых кончиков пальцев, и желание это было обоюдным. Тимас осторожно опирается о стол рукой и дарит почти невесомый — воздушный, словно касание ветра — поцелуй в щёку.       — Давай останемся здесь, — довольно тянет граф, подставляя лицо под нежные поцелуи. Остановись, мгновенье, ты прекрасно...       — Давай.