Sea fever

Серебряная бабочка приземлилась на голое колено Хэ Сюаня. Она ненадолго задержалась там, прежде чем порхнуть дальше вверх по его ноге, к более мясистой части бедра. Перебирание его лапок ощущалось как холодное острие ножа, прикосновение его лезвия к коже. Гусиная кожа покрылась пятнами везде, где приземлялась бабочка, заставляя его вздрагивать, когда она поднялась к тому месту, где бедро переходит в талию.    — Хватит, — в итоге сказал Хэ Сюань, когда бабочка двинулась прямо под нижнюю часть живота. Ее крылья ненадолго скользят по более чувствительным частям его тела, заставляя теперь уже тлеющий жар в его тазу снова разгореться чуть ярче. Мужчина рядом с ним хихикает и протягивает руку, позволяя бабочке запрыгнуть ему на большой палец. Когда он убирает мерцающее насекомое с тела Хэ Сюаня, кончики его пальцев касаются того места, которое все еще покалывает от призрачного прикосновения крыльев бабочки. Хэ Сюань чувствует, как дрожь поднимается по его спине от этого контакта.       — Градоначальник Хуа, — предупредил Хэ Сюань, когда гибкие пальцы сделали попытку обернуться вокруг него.       — Мы не будем делать это снова.       — Ты говоришь так каждый раз, — сказал Хуа Чен, но он убрал свою руку. Хэ Сюань притворился, будто не жаждет ответных прикосновений.  Хэ Сюань натянул одеяло до груди. Хуа Чен наблюдал за ним. Чувствовать его взгляд было достаточно для того чтобы нагреть холодную кожу Хэ Сюаня, далекое воспоминание о румянце, вспыхнувшее на его скулах.  Краем глаза он наблюдает, как Хуа Чен двигается, ложась на бок, одеяло спадает с его худых бедер, открывая длинные ноги, тонкую талию, твердый живот. Он делал это специально     — Выметайся, — бормочет Хэ Сюань, ложась лицом прочь от искушения рядом с ним. Он чувствовал, как прогнулась кровать, когда Хуа Чэн проигнорировал его просьбу и придвинулся ближе к напряженному телу Хэ Сюаня. Первое прикосновение его обнаженной груди к спине заставило Хэ Сюаня тихо вздохнуть, за этим звуком последовал прерывистый вздох, когда Хуа Чэн прижался поцелуем к его лопатке.  — Черновод, — Хуа Чен собирает волосы Хэ Сюаня в пучок и аккуратно перекидывает их через плечо, чтобы они спадали ему на грудь. Это дает ему больше пространства, чтобы наклониться, осыпать кожу Хэ Сюаня более горячими поцелуями, в местечко прямо под линией роста волос, которое, как очень хорошо знает Хуа Чен, заставит его вздрогнуть. Хэ Сюань крепко зажмуривает глаза. Ему не нравится, насколько теплые прикосновения у Хуа Чэна, как его руки оставляют за собой горячие следы, когда он хватает его за талию, чтобы притянуть ближе к своей груди, укладывая его. Как его поцелуи обжигают настолько, что растопляют замерзшую тундру в его груди. Как одно лишь прикосновение Хуа Чэна - единственное на этой пустынной земле, что заставляет давно остывшую кожу Хэ Сюаня вспомнить, что такое тепло.    — Прекрати дразниться, — рычит Хэ Сюань, быстро перекатываясь и хватая Хуа Чэна сзади за шею. Это грубо, и он надеется, что это действие приведет их двоих к еще одному жаркому прикосновению, достаточно неистовому, чтобы позволить Хэ Сюаню забыть все чувства, которые вызывает пребывание в постели с Хуа Ченом. Похоже, у Хуа Чэна другие планы.  Он лениво улыбается, протягивает руку, чтобы схватить Хэ Сюаня за запястье, легко заставляя его ослабить жесткую хватку на своей шее.     — В тебе так много гнева, — говорит Хуа Чен. Он прижимается губами к центру ладони Хэ Сюаня и запечатлевает долгий поцелуй. И, конечно же, внутри него кипит гнев. Он умер с этим, позволил этому бурлить внутри себя, пока оно не распространилось по всему телу, просочилось в кости и стало таким большим внутри него, что он стал одним из самых могущественных демонов в мире. Он все еще чувствует это сейчас, перекатывающееся в его груди, как бурное море, ожидающее освобождения.    — Нет необходимости испытывать гнев рядом со мной. — Хуа Чэн кончиком языка проводит по одной из линий на ладони Хэ Сюаня, его взгляд прикован к лицу Хэ Сюаня. Хэ Сюань фыркает, но, несмотря на это, чувствует, как ярость в его груди утихает.     — Ты бесишь меня больше всего. Уголок рта Хуа Чэна приподнимается, когда он проводит им по внутренней стороне запястья Хэ Сюаня. Он быстро проводит языком по бледной коже там, затем плавно передвигает свое гибкое тело поверх тела Хэ Сюаня, устраиваясь между его ног, как будто он был создан для этого.    — Позволь мне помочь тебе почувствовать что-то еще, кроме гнева, хорошо? — Хуа Чен протягивает руку между их телами и проводит рукой под Хэ Сюанем, пока кончики его пальцев не встречаются с его входом. Когда Хэ Сюань не делает ни малейшего движения, чтобы остановить его, Хуа Чэн легко просовывает в него два пальца, где он все еще свободно, открыто и влажно. И болит , понимает он, когда Хуа Чен засовывает третий палец внутрь и надавливает на места, которые все еще болят после нескольких часов долбежки. Но все равно приятное, восхитительное, болезненное удовольствие разливается по его позвоночнику, которое только усиливается, когда Хуа Чен убирает пальцы и заменяет их своим членом.    — Все еще сердишься, Черновод? — Спрашивает Хуа Чэн гордо - раздражающе, — как будто не он так явно добивается стонов изо рта Хэ Сюаня каждым медленным движением бедер. Хэ Сюань предпочитает игнорировать его, крепко зажмурив глаза и сосредотачиваясь только на ощущении, что его трахают. Это достаточно просто; Хуа Чэн всегда был хорош в этом, в отвлечении его, в том, чтобы заставить его чувствовать себя так хорошо, что это все, о чем он может думать, в том, чтобы помочь ему временно забыть, почему именно он так полон ярости.    — Вот так, — говорит Хуа Чэн немного благоговейно, когда Хэ Сюань откидывается на него.    — Прекрати болтать, — говорит Хэ Сюань, совершенно не имея этого в виду. Хуа Чэн ухмыляется и просовывает руки под спину Хэ Сюаня. От этого прикосновения глаза Хэ Сюаня распахиваются, и прежде чем он успевает отреагировать, Хуа Чэн тянет его вверх, пока тот не усаживается к нему на колени. Новый ракурс позволяет Хуа Чэну проникнуть в него глубже, минуя все воспаленные места, на совершенно новую, очевидно, очень чувствительную территорию. Из-за этого движения Хэ Сюань сдерживает то, что, вероятно, было бы возмутительно громким стоном. Он прикусывает губу и обхватывает руками плечи Хуа Чэна, сильно раскачиваясь, пока практически не ощущает член Хуа Чэна у себя в животе. На этот раз он не может удержаться от громкого стона, и он выходит громким. Губы Хуа Чэна изгибаются там, где они упираются в шею Хэ Сюаня.     — Хороший мальчик, мне нравятся звуки, которые ты издаешь для меня. Хэ Сюань хочет обругать его, но все, что срывается с его губ, когда он открывает рот, - это беспорядочные звуки, когда хватка Хуа Чэна крепче сжимается вокруг его талии, чтобы он мог подвинуть его вперед, чтобы каким-то образом войти в него еще глубже. Этого действия достаточно, чтобы лишить Хэ Сюаня дара речи. Ошеломляющее чувство наполненности настолько отвлекает, насколько этого хочет Хэ Сюань, член Хуа Чэна лично вытесняет все плохие, злые чувства с дороги, пока не остается только жгучее удовольствие, а в его груди бушует жар. Хэ Сюань обнаруживает, что откидывается назад, его рука сжимает собственный член, когда Хуа Чэн тянет его вперед, пока они не оказываются грудь к груди, его рот прижимается к уху Хэ Сюаня, когда он бормочет самые грязные, но в то же время самые сладкие слова. Даже после того, как он проделал это примерно в четвертый раз за сегодняшний вечер, Хэ Сюань так же, как и всегда, зациклен на чувствах, которые пронизывает в нем Хуа Чен. Глупая рыба, снова и снова соблазненная приманкой, поймана на удочку. Он не думает, что когда-нибудь устанет от этого. Море внутри Хэ Сюаня вздымается, когда он кончает, волны внутри него становятся красными от жара. Несмотря на это, он держится за Хуа Чэна, сильно впиваясь пальцами в его лопатки, боясь, что его снесет. И Хуа Чэн цепляется за него в ответ, привязывая к берегу, когда он тоже заканчивает.   Хэ Сюаню не доставляет удовольствия думать о том, что они с Хуа Чэном делают друг с другом. Он не видит смысла размышлять о том, что с ними будет, когда он уже знает, знал с самого начала, что с ними ничего не случится. С ними ничего не может случиться, и, возможно, поздно ночью, когда демон рядом с ним по иронии судьбы согревает его постель, это причиняет Хэ Сюаню боль где-то глубоко в груди. Однако боль легко игнорировать, она теряется в волнах всей другой боли и ярости, которые там есть. В любом случае, легко не думать об этом, поскольку Хуа Чэн, похоже, довел до совершенства искусство убеждаться,  что Хэ Сюань неспособен связно мыслить.  Он преуспевает в этом, даже на публике, когда Хэ Сюань не должен позволять себе терять свои запреты. Это один из таких случаев. Завсегдатаи игорного заведения болтают по другую сторону развевающихся красных занавесок, в то время как Хуа Чэн прижимается к Хэ Сюаню, еще глубже вжимаясь в его тело. Хуа Чэн давным-давно зажал рот Хэ Сюаня рукой, когда Хэ Сюань, как и следовало ожидать, стал немного чересчур громким. Он наклоняет его над низким столиком, другую руку прижимает к его затылку, его рот шепчет непристойности прямо ему в ухо.    — Интересно, что бы они все подумали, увидев, как ты наклонился ко мне, так стараясь не закричать, — рычит Хуа Чен, подчеркивая свои слова резким движением вперед, отчего Хэ Сюань сжимает пальцами край стола. Хэ Сюань может себе это представить. Красные занавески раздвигаются, открывая его и Хуа Чэна, сплетенных вместе, их одежды задрались до бедер, когда Хуа Чэн своим членом проделывает новое пространство в теле Хэ Сюаня. Одна эта мысль подводит Хэ Сюаня гораздо ближе к краю, и он прикусывает большой палец Хуа Чэна, чтобы удержаться от крика. Вдалеке он слышит шум за занавеской. Возможно, крики. Хэ Сюань слишком растерян, чтобы разобраться в этом, потому что Хуа Чэн все еще входит в него, его движения немного резковаты, как будто он тоже вот-вот достигнет своего пика. А потом: Раздается шелест занавесок, далекий голос, и Хуа Чэн кричит:     — Вон! Его голос разносится по всему игорному заведению, достаточно громкий, чтобы сотрясти стены и заставить затрепетать красные занавески. Это слово немедленно сопровождается звуком топающих шагов, когда посетители, по-видимому, покидают зал. Только тогда Хэ Сюань понимает, что кто-то по какой-то причине попытался проникнуть за занавески, почти увидел их. И Хуа Чэн еще сильнее прижался своим телом к телу Хэ Сюаня, пытаясь скрыть его от посторонних глаз. С осознанием этого приходит понимание того, что сила, стоявшая за его криком, была продиктована чувством собственничества . Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел Хэ Сюаня таким. Хэ Сюань сильно кусает руку Хуа Чэна и кончает без прикосновения.    — О, — шепчет Хуа Чэн ему на ухо, замедляя свои толчки, чтобы вызвать у Хэ Сюаня оргазм, растянуть его еще немного. Это так чертовски хорошо, что Хэ Сюань думает, что он, должно быть, хнычет, а его тело обмякает на столе.    — Я не знал, что Черноводу понравится мысль о том, что за ним будут наблюдать, — мурлычет Хуа Чен. Говоря это, он продолжает двигаться внутри него, проходясь по всем нужным точкам, которые стали слишком чувствительными после его оргазма.    — Это...это не... , — Хэ Сюань начинает говорить, пытаясь объяснить, что его довела до крайности не мысль о том, что за ним наблюдают, а скорее тот факт, что Хуа Чэн был взбешен тем, что кто-то увидел его таким вместо этого. Но затем Хуа Чен прижимает большую руку к его затылку, чтобы удержать его, и начинает трахать в животном темпе, выбрасывая все мысли прямо из головы Хэ Сюаня. Как только Хуа Чэн входит в него, вызывая его второй оргазм, Хэ Сюань обнаруживает себя сидящим на троне Короля Демонов в красной мантии, накинутой на его плечи. Сам Король опускается перед ним на колени, вытирая влажной тряпкой высыхающие пятна на его ногах.  Что-то в этом зрелище заставляет грудь Хэ Сюаня сжаться.     — Неужели...,— Хэ Сюань колеблется, когда Хуа Чен поднимает на него взгляд, его единственный глаз мерцает в тусклом свете игорного притона. —Кто-нибудь видел?    —Нет, — немедленно отвечает Хуа Чен, переключая свое внимание обратно на внутреннюю поверхность бедер Хэ Сюаня. Влажная ткань ощущается теплой на его коже. — Я бы не позволил им увидеть тебя. Хэ Сюань чувствует необъяснимое желание протянуть руку и запустить пальцы в волосы Хуа Чэна. И это то, что он делает — сжимает пряди длинных черных волос в свободном кулаке, большим пальцем поглаживая висок Хуа Чэна. — Они могли видеть. Ты был ... возбужден.    — Я бы не выпустил их отсюда, если бы они это сделали,— спокойно говорит Хуа Чен. Он целует внутреннюю сторону колена Хэ Сюаня и встречается с ним взглядом. — Я бы уничтожил их прежде, чем они смогли бы уйти. Хэ Сюань закрывает глаза и, когда его пальцы крепче вцепляются в волосы возлюбленного, понимает, что, возможно, с болью, которую он почувствует, когда Хуа Чэн неизбежно покинет его, будет не так легко справиться, как он когда-то думал. Все еще стоя перед ним на коленях, Хуа Чэн подносит два пальца Хэ Сюаня к своему рту. Остаток ночи пропадает в удовольствиях.   …  У Хэ Сюаня бывают плохие ночи. Ночи, в которые его преследует смерть, и последние дни его жизни. Когда он не чувствует ничего, кроме зияющей пустоты в животе, такой широкой, как пещера, что это больно. С годами он стал лучше справляться с этой болью, с этим голодом , и ему редко бывает настолько больно, чтобы что-то с этим делать. Сегодня все по-другому. Острая боль, которая будит его, напоминает о первых годах его загробной жизни. Когда все было свежим, новым и таким мучительным, ему казалось, что он умирает во второй раз. Этого достаточно, чтобы заставить его беззвучно ахнуть, рука метнулась к животу, как будто он мог физически обуздать боль. Он сгибается пополам и прижимается лбом к коленям, резко втягивая воздух, скорее от комфорта, чем по необходимости. Он не чувствовал себя так почти столетие. Хэ Сюань бесшумно выскальзывает из постели, боль пронзает его, как сердцебиение, и тихо выходит из комнаты, чтобы не разбудить мужчину, с которым он делил постель. От боли кружится голова, когда он, спотыкаясь, пробирается по длинным коридорам, одной рукой прижимаясь к стене в качестве опоры, а другой сильно впиваясь в живот. Когда он входит, на кухне темно, и мир вокруг кажется ему сном, когда он сильно ударяется о стол, с грохотом опрокидывая тарелки на пол. Он спотыкается в темноте, руки слепо тянутся к чему-то, что могло бы ему помочь.  А потом, как какой-то клейкий монстр, он начинает пожирать. Горстями он запихивает сухой рис в рот, и тот оседает в желудке, как крошечные, пронзающие иглы. Сушеный перец чили обжигает язык, чья-то еда, которую еще не успели очистить, прилипает к щекам, когда он торопится запихнуть ее в рот. Фруктовый сок стекает по его подбородку, капает на мантию, смачивает волосы. Этого недостаточно . Он обнаруживает, что лежит на боку, что-то мокрое прилипло к его щеке там, где оно прижато к полу. Слишком больно что-либо делать, кроме как смириться с этим, его желудок вопит от всей еды, которую он только что съел. Вот так Хуа Чен находит его. Свернувшийся калачиком на полу, как ребенок, прижав колени к груди, он молча умоляет боль оставить его.    — А-Сюань, — бормочет Хуа Чен, кладя руки на изгиб спины Хэ Сюаня. Он успокаивающе поднимает ладони вверх, пока не подносит их к своему лицу, нежно обхватывая его щеки. — Скажи мне, где у тебя болит.    — Там, где всегда болит, — задыхается Хэ Сюань, его голос полон боли даже для его собственных ушей.    —Хорошо, с тобой все в порядке.  Хуа Чэн убирает руки от лица Хэ Сюаня только для того, чтобы немедленно поднести их к нижней части свернувшегося калачиком тела Хэ Сюаня. Новая боль пронзает его, когда пара сильных рук поднимает его, и Хэ Сюань утыкается головой в грудь Хуа Чэна, чтобы заглушить протяжный стон. Хэ Сюань думает, что, возможно, потерял сознание где-то по пути, потому что следующее, что он помнит, это то, что он сидит в теплой ванне, прижавшись спиной к груди Хуа Чэна. От теплой воды ему становится немного лучше, но затяжная боль все еще достаточно сильна, чтобы он снова подтянул ноги к груди. Хуа Чен хмыкает в знак согласия, проводя намыленной рукой по липкой еде на левой руке Хэ Сюаня. Это не смущает, хотя, вероятно, так и должно быть, но это не первый раз, когда Хуа Чен обнаруживает его таким, покрытым грязью на своей кухне. В те дни, когда Хэ Сюань не изнемогает от голода, Хуа Чэн беззлобно поддразнивает его по этому поводу, шутя о долге, который быстро растет вместе с аппетитом Хэ Сюаня.  Но теперь нет поддразнивания, просто губы Хуа Чэна скользят по изгибу плеча Хэ Сюаня, когда он заканчивает его мыть. — Давно не было так плохо. Хэ Сюань кивает, его собственная рука лежит на вогнутой поверхности живота. Боль ревет внизу, настойчиво давя на ладонь.  Хуа Чен в последний раз успокаивающе целует Хэ Сюаня в затылок и помогает ему выбраться из ванны. Они возвращаются в постель. Хуа Чэн завернул Хэ Сюаня в одну из своих больших красных мантий, прежде чем они забрались под одеяла. Халат пахнет им, сладко, как цветы, и аромат только усиливается, когда Хуа Чэн обнимает Хэ Сюаня за торс и притягивает к себе.  “Все еще больно?” Спрашивает Хуа Чэн, когда Хэ Сюань напрягается от внезапного приступа боли.  Хэ Сюань рассеянно гудит, закрыв глаза. Вот так, вымытый и в объятиях своего возлюбленного, в постели, которая пахнет им самим, он думает, что мог бы почти полностью забыть о боли.  Хуа Чэн осторожно убирает руку Хэ Сюаня, которая защищающе лежит на его животе, и заменяет ее своей. Его пальцы скользят по коже, большой палец касается пупка. Таким образом, он посылает в него импульсы духовной энергии в попытке успокоить боль. Это не совсем помогает, но превращает рев голода во что-то приглушенное, во что-то более тихое. Голод больше не будил его в ту ночь.     … Я хочу убить его .    — Мин-сюн? Я хочу разорвать ему горло голыми руками, пока его кровь не потечет с кончиков моих пальцев.    — Мин-сюн. Оторву его гребаную голову от тела, раздавлю его череп каблуком, заставлю его почувствовать ту же боль, что и они —    — Мин-сюн! Хэ Сюань отрывает взгляд от Ши Уду и, мысли которого все еще затуманены яростью, смотрит на мужчину, сидящего справа от него. — Что?    — Тебе следует постараться выглядеть немного менее скучающим во время этих встреч, — тихо говорит Ши Цинсюань, и милая улыбка украшает его не менее красивое лицо. Это была бы еще более красивая улыбка, если бы у него не были такие же черты лица, как у его брата. Хэ Сюаня тошнит. Вскоре после этого встреча завершается, и Хэ Сюань пытается хотя бы притвориться, что слушает, как Ши Цинсюань болтает рядом с ним. Сегодня он рассеян, раздражен и не желает играть роль бога земли, которого изображает.  Его мысли возвращаются к более раннему утру, и его раздражение немного спадает, когда он вспоминает прощальный поцелуй, который Хуа Чен подарил ему, когда они выбирались из постели.  Двинув губами, он вспоминает, что тот самый поцелуй затянулся намного дольше, чем следовало, в результате чего они вдвоем вернулись в постель всего через несколько минут.  Хэ Сюань хочет вернуться в тот момент, сбежать от обжигающего света небес и вернуться в темный уют постели и объятий своего возлюбленного. Рядом с ним голос Ши Цинсюаня повышается на октаву, прерывая мысли Хэ Сюаня. Хэ Сюань моргает и следит за его взглядом. К ним приближается Ши Уду. Хэ Сюань сохраняет бесстрастное выражение лица, когда останавливается перед ним и Ши Цинсюанем, но его кровь с ревом возвращается к жизни. Это все, что он может слышать — стук крови в ушах, в груди бурлят горячие, багровые волны. Они врезаются ему в грудную клетку, и, если бы он мог дышать, он думает, что сейчас уже хватал бы ртом воздух. Голос Ши Цинсюаня снова звучит в его ушах как-то отстраненно, но Хэ Сюань не сводит глаз с Ши Уду. На его собственном лице нет и намека на эмоции, когда он слушает, что говорит его брат, привлекательные черты его лица суровы и серьезны. Внезапный образ этих бесстрастных глаз, широко раскрывающихся от боли, когда кровь заливает его белую мантию спереди, вспыхивает в сознании Хэ Сюаня.  Взгляд Ши Уду обращается к Хэ Сюаню.    — Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает он ровным голосом.  Хэ Сюань обнаруживает, что ему трудно отвечать. Волны безжалостно бьют в его легкие, угрожая пролиться сквозь губы. Он проглатывает это, качая головой и выдавливая ответ.  Ши Цинсюань внезапно хватает его за руку, и Хэ Сюань вынужден скрыть отвращение. — Мин Сюн, не хочешь ли выпить вместе теперь, когда встреча закончилась? Хэ Сюаню требуется мгновение, чтобы ответить, его горло сдавило от гнева.    — Нет, — мягко отвечает он, а затем быстро извиняется. Уходя, он меньше осознает, что обеспокоенный взгляд Ши Цинсюаня задерживается на нем, и больше осознает отсутствие пристального взгляда самого Ши Уду.  Водяной Тиран сейчас не знает его, но он узнает . Сжимая пальцы в кулаки, с океаном ярости, пробуждающимся к жизни в его груди, Хэ Сюань спускается в царство смертных. Ярость нарастает внутри него к тому времени, когда он врывается в дом Блаженства, драматический треск стен, когда он входит, отражает сильную дрожь в его костях. Он несется по длинным коридорам, не обращая внимания на то, как слуги прячутся у него за спиной, и не останавливается, пока не входит в покои Короля Демонов.    — Итак, вам действительно нужно было оповещать весь город о своем присутствии? — Неторопливо спрашивает Хуа Чен. Он сидит, откинувшись на красный футон, вертя в руках бокал вина, в сопровождении трех женщин-призраков. Они находятся на разных стадиях раздевания и цепляются за руки и шею Хуа Чэна, пустые черные глаза поворачиваются, чтобы посмотреть на Хэ Сюаня. Одна из них растягивает губы в улыбке, обнажая рот, полный слишком большого количества очень острых зубов.    — Вон, — рявкает на них Хэ Сюань.    — Мы не подчиняемся вашим приказам, — говорит женщина, которая в данный момент перекинулась через плечи Хуа Чэна. Она утыкается лицом в шею Хуа Чена сбоку, отчего розовая ткань халата соскальзывает с ее худого плеча. Ярость все сильнее разгорается в груди Хэ Сюаня, но прежде чем он успевает что-либо предпринять, Хуа Чэн вздыхает.    — Вообще-то да, — говорит он женщине призраку позади себя и взмахом руки заставляет духов исчезнуть в облаках багрового дыма.  Дым еще не успел рассеяться, как Хэ Сюань скользнул на колени Хуа Чэна. Он сжимает его ноги своими бедрами, сильно прижимаясь к его груди и захватывая его губы в обжигающем поцелуе. Это все язык, зубы и остаточная горечь вина, а Хэ Сюаню нужно еще .    — Плохой день, малыш? — Спрашивает Хуа Чен, когда рот Хэ Сюаня впивается в его шею. Хэ Сюань игнорирует его вопрос, вместо этого задает один из своих.     —Ты трахаешься с ними?    — Хм?    — Эти женщины? — Уточняет Хэ Сюань. — Ты с ними трахаешься? И не похоже, что это должно иметь значение. На самом деле это не имеет значения, но если бы Хуа Чэн ответил утвердительно, Хэ Сюань, особенно в своем нынешнем состоянии, почувствовал бы, что он рассыпается. Просто задавая этот вопрос, он уже чувствует себя так, словно тонет.    — Нет, — говорит Хуа Чэн, и Хэ Сюань физически ощущает, как его собственные плечи опускаются от облегчения. Его ответ - единственная отсрочка, которая у него была сегодня, и он целует Хуа Чэна в челюсть в знак благодарности. Несмотря на это облегчение, ярость все еще бурлит под поверхностью кожи Хэ Сюаня. Это подстегивает его вперед, рот захватывает рот Хуа Чэна, а руки хватают его за щеки. Он хочет забраться внутрь него, зарыться под его кожу, и его действия отражают это желание, когда Хэ Сюань так сильно прижимается своим телом к телу Хуа Чэна, что становится больно.  Хуа Чэн, к счастью, кажется, улавливает настойчивость Хэ Сюаня. Его руки находят его лопатки, где он притягивает его еще ближе, их грудные клетки болезненно соприкасаются. Хэ Сюань на мгновение задумался, были бы они живы, смог бы он почувствовать учащенное биение сердца Хуа Чэна, бьющегося в унисон с его собственным.     — Пожалуйста, — Хэ Сюань поймал себя на том, что умоляет, когда зубы Хуа Чэна вцепились ему в горло. — Гэгэ, пожалуйста.    — Черт, — бормочет Хуа Чен. Одним быстрым движением он встает, едва давая Хэ Сюаню время привыкнуть, прежде чем подойти и уложить его на кровать. Он не нежен, когда просовывается между его ног, но, с другой стороны, Хэ Сюань не хочет, чтобы он был таким. Не сейчас. Острые ногти царапают одежды Хэ Сюаня, буквально срывая их с его тела. Они впиваются в недавно обнаженную кожу, создавая багровые линии на его груди, животе. Острая боль заставляет Хэ Сюаня выгнуться дугой, пальцы зарываются в волосы Хуа Чэна и тянут до тех пор, пока изо рта Хуа Чэна не вырывается рычание. Вскоре Хэ Сюань оказывается обнаженным под полностью одетым телом Хуа Чэна. Хэ Сюань чувствует тепло во всем теле, в голове туман, гнев сменяется жгучим желанием. Ему всегда нравилось, как легко Хуа Чен может заставить его не чувствовать ничего, кроме бессмысленного возбуждения, возбуждения, которое возрастает в десять раз, когда Хуа Чен не делает никаких движений, чтобы раздеться, а просто раздвигает свою мантию ровно настолько, чтобы иметь возможность вытащить свой член. Он готовит Хэ Сюань быстро, неаккуратно, растягивая скользкими пальцами один за другим, не давая Хэ Сюань шанса привыкнуть. Это обжигает, к тому времени, когда он вводит три пальца, но это только еще больше заводит Хэ Сюаня. Он такой твердый, что это причиняет боль, и его ноги не перестают дергаться по обе стороны от тела Хуа Чэна.    — Скажи это снова, — требует Хуа Чен, сильно сжимая пальцами чувствительное местечко внутри него. Хэ Сюань видит звезды, и он абсолютно понятия не имеет, что Хуа Чен хочет, чтобы он повторил. Он уверен, что на данный момент произнес так много непонятных просьб, ни одной из которых он не помнит.    — Скажи это.  А потом он убирает свои пальцы. Хэ Сюань задыхается от пустоты, сжимаясь вокруг пустоты. Он протягивает руку, чтобы слабо схватить Хуа Чэна за запястье, желая оттащить его назад, но Хуа Чэн легко меняет их хватку и поднимает обе руки Хэ Сюаня над его головой. Он наклоняется, пока их лица не оказываются в сантиметрах друг от друга, его единственный глаз горит желанием.    — Скажи это еще раз,— повторяет он. Что, блять, он хочет от него услышать? Хэ Сюань хватается за мысли в его голове, но они ускользают от него, как в попытке поймать скользкую рыбу. Он открывает рот, чтобы выразить свое замешательство И тут раздается щелчок.    —Боже, — выдыхает он, гордость переполняет его грудь, когда выражение темного голода появляется на лице его любовника. — Боже, пожалуйста, пожалуйста, трахни меня.  Хуа Чен не колеблется. Он смазывает свой член и входит в него. Это восхитительно обжигает, боль пронзает позвоночник после минимальной подготовки, которую он ему дал, но Хэ Сюань откидывает голову назад и, тем не менее, громко стонет. Хуа Чэн отпускает его запястье, чтобы схватить за бедра, но Хэ Сюань держит руки высоко над головой. Это заставляет кожу его живота растягиваться, создавая иллюзию члена Хуа Чэна, проникающего прямо под поверхность подтянутого живота.  Голос Хуа Чэна прорывается сквозь ревущий огонь в ушах Хэ Сюаня. — Не понимаю... Хэ Сюань смотрит на него снизу вверх, нахмурив брови, неуверенный в том, что он имеет в виду.    — Я не понимаю, как ты мог подумать хоть на мгновение, — Хуа Чен резко двигает бедра вперед, и теперь, когда он смотрит, Хэ Сюань понимает, что иллюзия того, что его член прижимается к животу, в конце концов, не иллюзия, и прямо под его пупком действительно есть выпуклость, когда Хуа Чен трахает его, — Что я бы даже подумал о том, чтобы трахнуть кого угодно, кроме тебя.  От его слов Хэ Сюань задыхается, жар разливается по его животу. Хуа Чен не дает ему шанса ответить и вместо этого начинает самозабвенно трахать его, крепко обхватив руками его бедра. Острые ногти впиваются в кожу там, и Хэ Сюань надеется, молится , что это оставит маленькие болезненные отметины. Хэ Сюань теряется в этом. Есть только Хуа Чен, его руки, его член и его рот, и, прежде чем он осознает это, его сотрясает оргазм. Это пронзает его насквозь, настолько сильно, что почти причиняет боль, и ему приходится крепко обхватить руками шею Хуа Чэна, ища что-нибудь, что могло бы удержать его во время него. Хуа Чен горячо кончает внутри него через несколько мгновений после этого. От его стона на ухо Хэ Сюаню по коже бегут мурашки, его губы встречаются с уголком рта Хуа Чена, чтобы запечатлеть там быстрый поцелуй. Хэ Сюань чувствует себя хорошо . В голове у него все еще было туманно, когда Хуа Чен выходит из него и начинает вытирать его между ног. Чувствуя себя счастливым и насытившимся, Хэ Сюань говорит: — Спасибо, гэгэ. Рука Хуа Чэна, лежавшая на бедре Хэ Сюаня, чтобы держать его ноги раздвинутыми, пока он моет его, немного напрягается. — Ты действительно хочешь, чтобы я трахнул тебя снова так скоро, потому что я это сделаю, если ты продолжишь меня так называть. Хэ Сюань мягко улыбается. — Пойдем, ляг со мной.  Его кожа буквально поет, когда Хуа Чен прижимается к нему всем телом. В какой-то момент Король Демонов тоже снял свою мантию, и Хэ Сюань выражает свою признательность, проводя ленивыми пальцами вверх и вниз по своему животу.     — Чувствуешь себя лучше?,— Спрашивает Хуа Чен после паузы. Хэ Сюаню требуется мгновение, чтобы ответить, его отвлекает рука, которая в данный момент тяжело лежит на его бедре, но в конце концов он кивает. — Да.    —Ты хочешь поговорить об этом? Хэ Сюань качает головой. Он не хочет говорить об этом, да и не находит в этом необходимости. Хотя внутри него все еще кипит гнев, гнев, который никогда полностью не пройдет, сейчас он спокойнее. Он спокоен, вот так убаюканный в объятиях Хуа Чена, кожа все еще гудит от его оргазма. Это именно то, что ему было нужно.    — Спасибо тебе, — снова говорит Хэ Сюань, утыкаясь лицом в шею Хуа Чэна, когда тот начинает погружаться в дремоту. Перед тем, как провалиться в сон, он слышит тихое: — Все, что угодно для тебя, Черновод”.   …   Даже когда его там нет, Хэ Сюань находит осколки Хуа Чэна по всему своему поместью.  Одинокая красная мантия, небрежно брошенная на стул в углу, как пролитая кровь, резко выделяющаяся на черном фоне. Прядь черных волос, длиннее его собственных, лежала, свернувшись, на подушке. Серебряная бабочка, порхающая по потолку, оставлена здесь, как будто владелец знал, что Хэ Сюань наслаждается компанией. Хэ Сюань не уверен, когда до этого дошло.     …  Демон Черных Вод влюблен в Собирателя Цветов под Кровавым Дождем. Осознание этого нахлынуло на Хэ Сюаня однажды утром и спокойно поселилось у него в груди, сразу за грудной клеткой. Хотя он не делал вдоха уже много лет, Хэ Сюань делает неровный и дрожащий вдох.  Хуа Чен сидит за низким столиком в другом конце комнаты. Его волосы собраны сзади во что-то растрепанное и непослушное, лоб нахмурен от сосредоточенности, когда он работает над картиной, разложенной перед ним. Тыльная сторона его пальцев испачкана чернилами, а повязка на глазу валяется на полу рядом с его ногой. На нем одна из черных мантий Хэ Сюаня. Хэ Сюань так влюблен. Встав с кровати, Хэ Сюань подходит к нему. Он смотрит на картину, ничуть не смущенный, когда понимает, что рисует кого-то, кто не является им. Он толкает колено Хуа Чэна босой ногой. Хуа Ченг поднимает на него взгляд, и прядь волос падает на глаз, который обычно скрыт. Когда Хэ Сюань наклоняется, чтобы убрать волосы за ухо, его большой палец задерживается именно под этим глазом.     — Пойдем со мной в постель? — Спрашивает Хэ Сюань. Без колебаний Хуа Чэн откладывает кисть и следует за Хэ Сюанем. После этого их объятия более спокойные, чем обычно, более нежные. Это оставляет у Хэ Сюаня ощущение, что он купался в солнечном свете после долгого времени без него.  Перед сном Хэ Сюань целует оба века Хуа Чэна, но не говорит ему о своей любви к нему. Он все равно думает, что, возможно, уже знает.     …   Когда Хэ Сюань просыпается, Хуа Чэна уже нет. Осознание этого на мгновение сжимает его грудь, как тиски, пока он не замечает, что его одежда все еще остается там, где он ее оставил, — скомканной кучей в ногах кровати. Хэ Сюань мгновение смотрит на них, прежде чем встать, затем продолжает поднимать красную мантию Хуа Чэна. Он оборачивает ей свое обнаженное тело, наслаждаясь запахом мужчины, который немедленно наполняет его нос, прежде чем выйти из спальни. За пределами комнаты его ждет серебряная бабочка, и по прибытии Хэ Сюаня она начинает порхать по темному коридору, который ведет за пределы поместья.  Он дрожит от холодной темноты, которая окружает его, когда он выходит из дома, который построил для себя. Обычно влажный холод его не беспокоит, но по сравнению с теплом, которое было раньше — под шелковыми одеялами, с блуждающими руками по его коже — здесь почти холодно.  Хэ Сюань плотнее запахивает одежду Хуа Чэна и босиком идет к пляжу, следуя за бабочкой, которая оставляет за собой искорки, похожие на звезды на земле. Вода сегодня спокойная, почти совсем неподвижная под темным небом, волны едва касаются песка. Это отражает спокойное море внутри груди Хэ Сюаня, которое успокоилось, как и предполагал Хуа Чэн. Точно так же, как это происходит каждую ночь, проведенную с ним.  Сам Хуа Чэн стоит по пояс в воде, его кожа смертельно бледна в лунном свете. Пока Хэ Сюань наблюдает, бабочка возвращается к своему владельцу, кружит над головой, словно давая понять Хэ Сюаню, что он нашел сокровище, прежде чем погаснуть сверкающей вспышкой света.    — Что ты здесь делаешь? — Спрашивает Хэ Сюань, сбрасывая халат на землю. Он пробирается до тех пор, пока вода не захлестывает его лодыжки, и наблюдает, как Хуа Чен отворачивается от неба, чтобы посмотреть на него.    — Присоединяйся ко мне. Хэ Сюань вздыхает, бормочет себе под нос всякую чушь о том, что их ждет теплая постель, но, тем не менее, заходит в прохладную воду. Он мгновенно соединяется с морем, и энергия взрывается под его кожей, когда вода чуть плотнее обнимает его ноги. Такое чувство, что он отец, воссоединяющийся с ребенком, но энергия, которая внезапно разливается по его венам, немного отталкивает. Он скучает по тому мимолетному спокойствию, которое было раньше, когда он мог притворяться, что он всего лишь человек, а не существо, управляющее приливами и отливами. Когда он подходит к Хуа Чэну, тот инстинктивно протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с его лица. При соприкосновении его пальцев с кожей океан заметно вздымается вокруг них, давя на талию. Хэ Сюань слышит отдаленный стонущий скрип своей рыбы-скелета, которая всегда становится немного эксцентричной, когда Хуа Чэн оказывается рядом.  Это смущает, потому что Хуа Чэн теперь знает, что все это значит, и он одаривает Хэ Сюаня ухмылкой, как только Хэ Сюань пожелал океану успокоиться, а рыбам утихомириться.    — Ты голоден? — Спрашивает Хуа Чэн, полностью поворачиваясь лицом к Хэ Сюаню. Хэ Сюань качает головой. С момента последнего инцидента он уже некоторое время чувствует себя сытым, но никогда не знает, когда пустота может вспыхнуть снова. Он все равно ничего не может поделать с тем, что его губы хотят изогнуться в ответ на вопрос Хуа Чэна, на то, что он достаточно обеспокоен, чтобы задать его. Вероятно, он предположил, что Хэ Сюань проснулся из-за голода, что случается достаточно часто, поскольку боль иногда становится слишком сильной, чтобы он мог заснуть. С тех пор, как это случилось в прошлый раз, всякий раз, когда это происходило, Хуа Чэн просыпался и сонно перекатывался через кровать, чтобы взять дрожащего и вспотевшего Хэ Сюаня на руки и, держась одной рукой за его живот, направлять духовную энергию прямо в него оттуда, чтобы облегчить боль до утра. Еще одна вещь, которую делает Хуа Чэн, заставляет сердце Хэ Сюаня закручиваться, как в запутанном водовороте.    — Тогда почему ты проснулся? — спрашивает Хуа Чэн.    — Почему ты это сделал? — Хэ Сюань переадресовывает, чтобы не отвечать на вопрос, не желая говорить ему, что заметил отсутствие его прикосновений даже во сне. Хуа Чэн тихо вздыхает и смотрит на небо. И Хэ Сюань сразу понимает, что это значит. Он подходит ближе к Хуа Чэну, пока их руки не соприкасаются, пока костяшки пальцев не встречаются под водой. Его глаза следуют за взглядом Хуа Чэна, где он знает, что Хуа Чэн ищет своего потерянного бога, как будто он найдет его среди звезд. Оглушительная боль в его груди при этой мысли - не совсем зависть, но все же что-то сродни ей. Хэ Сюань хотел бы, чтобы он мог злиться или ревновать, но он слишком много понимает в Хуа Чэне, чтобы чувствовать что-либо из этого. На самом деле, он лучше, чем кто-либо другой, понимает, как человек может жаждать чего-то так сильно, что это превращает его в совершенно другого человека. Это случилось с ними обоими, и именно поэтому Хэ Сюань берет руку Хуа Чэна в свою и поворачивается, чтобы вместе с ним посмотреть на небо. Большой палец Хуа Чэна скользит по костяшкам пальцев Хэ Сюаня. — Прошло почти восемьсот лет.     — Я знаю.    — Я чувствую его, — говорит Хуа Чен. — Я лежу ночью без сна и чувствую его в своей груди, как будто мое сердце все еще бьется. Ты понимаешь? Хэ Сюань не отвечает. Он не говорит, что единственное, что он чувствует, лежа ночью без сна в одиночестве, - это ярость, более сильную, чем Хуа Чэн когда-либо видел. Так далеко, когда Хуа Чэн будет лежать без сна, и его грудь наполнится сердцем, размеренно бьющимся для его бога, Хэ Сюань будет сидеть в постели и не чувствовать ничего, кроме гнева. Волны бьются о стены его поместья, с неба льется дождь, а Хэ Сюань хватается за себя, потому что он так зол, что это невыносимо . И он знает, что они вдвоем, по крайней мере частично, проводят время вместе, чтобы на время забыть об этих чувствах. Тогда Хуа Чэн поворачивается и заключает Хэ Сюань в объятия. Он прижимается губами к его губам и говорит приглушенным голосом с оттенком веселья: — Ты не был частью плана, Черновод.    — И ты не был частью моего, — говорит Хэ Сюань, и это самое честное, что он сказал сегодня вечером. — А теперь давай вернемся в постель. Руки Хуа Чэна скользят вокруг него, пока не касаются поясницы Хэ Сюаня. Он тянет его вперед, пока их груди не соприкасаются, и,  наклонившись, говорит:    — Сначала еще один поцелуй. Хэ Сюань позволяет себя поцеловать. Вокруг них океан вздувается и разбивается о берег.