Под омелой

Хан любит флирт. Это весело, это приятно, это украшает его жизнь – так почему бы время от времени не пофлиртовать в своё удовольствие со своими же мемберами? С кем же ещё-то, в конце концов, как не с самыми близкими людьми? Ладно, возможно, мемберы не всегда и не в полной мере готовы разделить с ним это увлечение – но это, конечно, не их вина, за полётом фантазии (и бесстыдством) Хана в принципе мало кто успевает. По крайней мере, они довольно часто подыгрывают по мере своих возможностей, и Джисон благодарен уже хотя бы за это. К счастью, у него есть Лино, вдвоём с которым они способны довести своим агрессивным флиртом до белого каления всё своё агентство и ещё парочку соседних. Минхо так легко подхватывает и дополняет все идеи Джисона, как будто они в прошлой жизни были одним человеком, а сейчас вдруг оказались поделены на два разных тела – они очень быстро становятся так близки, что от подозрений в том, что между ними нечто большее, чем просто дружба, наверное, не избавятся никогда. Но Хана это не беспокоит: они с Лино друг друга понимают, а бегать за теми, кто не понимает, и что-то им объяснять – пустая трата времени. Которое можно было бы потратить на написание новой песни. Или на безудержный флирт с, к примеру, Йени, который ужасно смешно шарахается, когда Джисон делает вид, что собирается его поцеловать. – Тебе надо найти девушку, – говорил ему Минхо раньше – не осуждая любовь Хана к флирту, а только добродушно покачивая головой, когда Джисон совсем уж разойдётся. – Или парня, – добавляет Лино теперь, когда они стали по-настоящему близки, так что секретов и тайн между ними совсем не осталось. Но у Хана нет времени ни на девушку, ни на парня, он слишком занят работой, а романтики всё же хочется – и просто для поднятия настроения, и для вдохновения на новые песни. Зато у него есть время играть с мемберами в перерывах между съёмками и выступлениями. Поцелуи – это его новая любимая игра начиная где-то с третьего года после дебюта. Правила очень простые: ты делаешь вид, что собираешься поцеловать кого-то из мемберов, и начинаешь медленно-медленно приближать свои губы к его. Проигрывает тот, кто первый отвернётся – и, как правило, это не Хан, хотя Лино удаётся выиграть время от времени. Сынмин обычно со смехом отталкивает его голову, Айен пытается сбежать или спрятаться за чьей-нибудь спиной, Бан Чан слишком уж кривляется, из-за чего сам же и начинает смеяться, а Чанбин и Хёнджин, хотя и включаются в соревнование, чаще всего сдаются первыми. Феликс… Феликс – совсем другое дело. Джисон проворачивает с Феликсом свой облюбованный приём: максимально приблизить своё лицо к мемберу, пока тот смотрит в другую сторону, медленно так, аккуратно, пока его не заметят боковым зрением и неизбежно не отшатнутся от неождианности. Это срабатывает почти всегда, почти со всеми, но Ёнбок не делает, как все – Ёнбок разворачивается к Хану и даже успевает обхватить ладонью его подбородок, прежде чем ошарашенный Джисон сам отшатывается в сторону, пытаясь унять сердцебиение. Такое с ним впервые. “Я наконец встретил достойного соперника”, – решает он. Феликс не отстаёт от Хана, очень быстро включаясь в игру и начиная проявлять инициативу, так что в следующих выпусках Толкера вскоре появляется новая рубрика под названием “Феликс и Хан пытаются поцеловать друг друга”, быстро завоёвывая популярность у стэй. Джисон не против такого фансервиса: с Ёнбоком это очень легко и весело, они по очереди ловят друг друга в какой-нибудь максимально неподходящий момент, чтобы вывести из равновесия. Хан испытывает совершенно новое ликующее чувство, когда ему удаётся смутить Феликса и заставить именно его первым уклониться от “поцелуя” – вероятно, потому, что смутить Феликса оказывается гораздо труднее, чем остальных, и частенько это сам Джисон вынужден отступить, застигнутый врасплох внезапно склонившимся к нему Ёнбоком. Хан старается не прибегать к такому фокусу слишком часто: чтобы не убивать будоражащую кровь новизну ощущений, чтобы это действо не приелось стэй и оставалось актуальной фишкой закадровых съёмок, и, конечно, чтобы сделать своё следующее “нападение” более внезапным. Феликс, кажется, солидарен с ним в этом вопросе, так что их маленькая игра, хотя и быстро становится среди мемберов чем-то привычным, на что они уже не обращают внимание, не приедается им и затягивается на несколько лет благодаря длительным промежуткам между “раундами”. Это просто развлечение, а не настоящее соревнование, они не ведут никакой счёт, и, может быть, именно поэтому Джисон не сразу замечает, как начинает проигрывать раунд за раундом. Он понимает это однажды, совершенно внезапно, когда, закинув руки на плечи Феликса и для пущей театральности привстав на цыпочки, тянется по-мультяшному вытянутыми губами к его лицу, а Феликс только улыбается в ответ и притягивает его к себе за талию. В глазах Ёнбока пляшут смешинки, всегда завораживающие Хана, а его веснушки сегодня как-то по-особенному очаровательны, и он даже не думает отворачиваться. Джисон приближается миллиметр за миллиметром, а Феликс всё так же улыбается, всё так же держит его, смотрит прямо в глаза и не двигается вообще. Хан склоняется совсем близко – так, что между ними, кажется, осталось пространство только для вдоха, да и то небольшого, и самое время кому-нибудь из них отступить, но его взгляд невольно опускается с сияющих глаз Ёнбока вниз, на его губы, и Хан вдруг понимает, что не хочет останавливаться. Что прямо сейчас ничто другое не кажется ему столь же привлекательным, как идея закончить начатое движение и прижаться к губам Феликса своими. “Я хочу поцеловать Феликса”, – понимает Джисон и отшатывается назад, произнося с наигранным смехом: – Аааааах, ты слишком силён, Ёнбок, мне тебя не победить! Это вызывает общий смех в помещении, и мемберы начинают наперебой давать Хану ужасно полезные советы, как заставить Феликса отвернуться первым (вроде “поешь чеснока” или “укуси его за нос”), пока сам Джисон, старательно улыбаясь, пытается унять бешеное сердцебиение. “Я хотел его поцеловать. Правда хотел”. * Это было всего лишь влияние момента. Хан Джисон – очень романтичный парень, он просто немного заигрался и поддался волнительному чувству. Всё-таки Ёнбок невероятно красив, и смотреть на него вблизи, да ещё и глаза в глаза – конечно, перед таким очарованием трудно устоять, но всё уже в порядке, это неуместное желание промелькнуло, как вспышка, и исчезло. Просто, может быть, им стоит на время перестать заигрывать в настолько романтической манере. Просто на всякий случай. И всё будет нормально, Хан уверен. * Спустя неделю Хан уверен уже не так сильно. Он пока не пытается взять реванш и смутить Феликса какой-нибудь внезапной выходкой – как, например, плюхнуться к нему на колени, прижимая к дивану, как он делал ещё совсем недавно, не испытывая при этом никаких трудностей вроде учащённого сердцебиения и затруднённого дыхания. Но почему-то вдруг становится неважно, находится Джисон на расстоянии пары миллиметров или в десяти метрах от Ёнбока: он всё так же чётко видит его чуть приоткрытые пухлые и такие заманчивые, мягкие даже на вид губы. Не смотреть на Феликса не помогает: даже если крепко-крепко зажмурить глаза, отвернуться и потрясти головой, видение всё равно никуда не исчезает, и Хан видит эти губы перед своими закрытыми глазами всё так же чётко. С побочным эффектом в виде обеспокоенного Ёнбока, который кладёт руку ему на плечо – чуть не вызывая при этом сердечный приступ – и участливо интересуется, всё ли с Джисоном в порядке. С Джисоном не всё в порядке, Джисона преследуют совершенно идиотские желания. Когда Феликс поблизости, и когда его нет рядом, и даже во сне – Хану так сильно хочется прижаться к нему поближе, сцеловать с его губ эту очаровательную улыбку, громко чмокнуть в кончик носа, чтобы заставить рассмеяться, а потом поймать этот смех своими губами и проглотить его… Это сводит с ума. * Джисон смотрит на время в телефоне – 4:30 – и с тяжёлым вздохом поднимается с кровати, а затем босиком топает по коридору в соседнюю комнату. Ввалившись без стука, он всем весом плюхается на кровать, так что оказывается лежащим наполовину на свободной части кровати, а наполовину – на ногах Минхо. – Что, – произносит тот, уткнувшись лицом в подушку и даже не удосужившись придать своим словам вопросительную интонацию. – Я хочу поцеловать Феликса, – без лишних предисловий жалуется Хан. – Ну так иди и поцелуй, тут недалеко, – бурчит Лино, явно не проникшись всеми масштабами трагедии. Джисон с размаху шлёпает его ладонью по заднице, чтобы лучше донести свои чувства по этому поводу: – Ты не понимаешь! Я правда, по-настоящему хочу его поцеловать! – и, запнувшись, тихо, почти робко признаётся: – Очень сильно. Минхо наконец поворачивает голову, а затем, чуть приподнявшись, щёлкает выключателем настольной лампы и, щурясь от света, внимательно смотрит на Хана. И молчит. Глядя на его хмурое лицо, кто-нибудь мог бы подумать, что он желает избавиться от незваного гостя, но Джисон знает, что это приглашение к разговору, поэтом начинает говорить: о “поцелуйной игре”, о том, как Феликс начал всё время выигрывать, и как Хану захотелось не отвернуться, а довести дело до конца, и как он теперь не может выкинуть эту идею из головы. Говорит он, кажется, слишком долго и подробно для почти пяти утра, потому что в какой-то момент Минхо начинает клевать носом. – Эй, ты слушаешь? – Джисон тычет пальцем ему в щёку – не сильно, всё-таки чувствуя себя виноватым за то, что разбудил друга посреди ночи. С другой стороны, в прошлый раз, когда Лино срочно понадобилось обсудить с Ханом какие-то сложности своих взаимоотношений с очередной девушкой, ему не помешало даже то, что Хан в этот момент принимал душ, так что тут они квиты. – Я слушаю, – распахивает глаза Минхо, отмахиваясь от руки Хана. – Ты рассказывал о том, как влюбился в Феликса. – Чего?! – возмущённо вскакивает на ноги Джисон. – Влю… Да я… Ни в кого я не влюбился! Я просто хочу его поцеловать! И всё! Лино отвечает ему долгим пристальным взглядом, а затем покладисто кивает головой: – Ладно. Тогда просто поцелуй его – и всё пройдёт. – Да как я могу “просто” его поцеловать! – возмущается Хан. – Это же… Это же Ёнбок… Он смущённо замолкает, не зная, как объяснить свою мысль, но Минхо и не настаивает, вместо этого спрашивая: – А как давно Феликс перестал первым отворачиваться в этом вашем соревновании? – Хм… Где-то… Месяца два назад, наверное, – припоминает Джисон, чуть нахмурившись. – А что? – Да так, просто спросил, – хмыкает Лино и зевает. – Ладно, если не можешь поцеловать его просто так, поцелуй под предлогом. – Каким? – Ну раз не хочешь целовать под предлогом вашей игры, тогда под омелой поцелуй, Рождество же скоро, – с этим словами Минхо окончательно опускает голову обратно на подушку. – Точно! Спасибо! – обрадованный Хан вскакивает с постели и, быстро выключив свет, чтобы Лино не пришлось самому тянуться, уходит к себе. Под омелой. Отличная идея. И всё пройдёт. И ни в кого он не влюблён. * Новогодне-рождественские праздники в айдол-группе – вещь весьма условная и не поддающаяся календарно-временным рамкам: из-за плотного праздничного расписания, когда они буквально нарасхват и мечутся между съёмками в одних шоу и прямыми эфирами в других, собраться вместе хоть в какой-нибудь вечер – уже удача. И неважно, будет ли этот вечер на самом деле рождественским, новогодним, или, вот как сегодня, просто каким-то промежутком между этими двумя датами – и да, Хан даже не совсем уверен, какое сегодня на самом деле число, время для него сейчас измеряется количеством часов, которые он может поспать, прежде чем нужно будет снова вставать и следовать расписанию. Но это сейчас неважно – важно то, что Чан всё-таки каким-то чудом выбил им один-единственный свободный вечер, который они могут целиком посвятить только празднованию всех зимних праздников разом, без присутствия посторонних людей с камерами и указаниями, кому где встать, как улыбаться и с кем говорить. “И кого целовать”, – подсказывает Джисону его одержимый новой идеей мозг, потому что целовать очень хочется именно одного конкретного человека, который, как назло, ходит и целыми днями улыбается этими своими губами, смотреть уже невозможно просто! Общежитие для празднования выбирают путём бесчестной игры в камень-ножницы-бумагу, и хотя Айен не перестаёт возмущаться и ныть, обвиняя мемберов в жульничестве (небезосновательно, конечно), все они знают, что Бан Чан на самом деле счастлив, что вся группа соберётся именно у них – а значит, и макнэ возмущается лишь для вида. Хан даже совершенно бескорыстно вызывается помочь с украшением помещения, с праведным негодованием оскорбляясь, когда его встречают абсолютно необоснованными подозрениями в уклонении от помощи с готовкой. Впрочем, все довольно быстро соглашаются, что ради общего блага Хана всё равно не стоит подпускать к еде до того момента, как всё, что нужно будет с ней сделать – это положить в рот, пережевать и проглотить, так что Джисон получает официальное назначение на украшение дома, чем бесстыдно пользуется, чтобы повесить омелу в стратегически важном месте: над дверным проёмом между кухней и общей комнатой. И для особо непонятливых снабдить её маленькой карточкой с надписью “Kiss”. Праздновать они начинают, конечно же, с еды, и без какой-то особой развлекательной программы – этого добра им хватает и в бесконечных съёмках разнообразного контента, как праздничного, так и регулярного, так что наедине друг с другом хочется немного отдохнуть от бесконечных конкурсов. Все понимают, что такое цивилизованное начало не убережёт их от неизбежного хаоса: вопрос только в том, кто в этот раз первым начнёт разрушительные действия – и Джисон полностью готов взять эту роль на себя. Дождавшись подходящего момента, когда Йени зазевается в дверях, Хан указывает пальцем на омелу и громко говорит: – Кто под омелой – тот целуется! Расчёт очень точный: с тем же успехом он мог бы указать на макнэ и сказать: “фас!”, потому что Чанбин, Хёнджин и Бан Чан тут же срываются с места, чтобы успеть добежать раньше, чем недоумевающе озирающийся по сторонам Айен поймёт, в чём дело. Первым успевает их лидер: оправдывая своё звание кенгуру, он настигает невинную жертву в один длинный прыжок, после чего возмущённый макнэ, как раз заметивший омелу над своей головой, получает очень громкий чмок в кончик носа. Игра началась. *** План Джисона хорош в своей простоте: дождаться, пока под омелой окажется Феликс, оказаться там вместе с ним, быстренько осуществить своё навязчивое желание и забыть об этом. Никаких проблем возникнуть не должно. Омела соблазнительно висит над дверным проёмом, Феликс ещё более соблазнительно ходит туда-сюда, помогая накрывать на стол, соблазнительно прикусывает свои соблазнительные губы, сосредоточенно стараясь не уронить слишком большое количество одновременно взятых в руки тарелок, – и эта его сосредоточенность на помощи другим почему-то тоже кажется Джисону самым соблазнительным зрелищем на свете. Наверное, он сходит с ума. Иначе как объяснить тот факт, что он всё ещё не подошёл поближе к омеле и не завершил начатое? Бан Чан ловит под омелой Сынмина и Лино, Чанбин затаскивает Хёнджина и всё пытается не упустить Йени, который пробегает опасную зону почти на скорости звука, Хёнджин хватает поочерёдно всех, включая самого Хана, и оставляет у них на щеках ужасно мокрые поцелуи, вызывающие только смех. И этот момент должен был наступить, конечно, Джисон даже вроде как учитывал его в своих планах – как нечто незначительное. Что-то, что не имеет к нему и его желанию целоваться с Феликсом никакого отношения (потому что ни в кого Хан не влюблён, понял, Лино?): Феликс оказывается под омелой с кем-то другим. Не с Ханом. Ёнбок просто относит на кухню опустевшую миску из-под чего-то, когда сталкивается практически лоб-в-лоб с Чанбином, идущим в противоположную сторону. Они даже не придают этому никакого значения – только улыбаются друг другу, одновременно уступая дорогу, когда Минхо – вот же предатель! – свистит с другого конца комнаты и требует: – Поцелуй! Хану должно быть всё равно. Он просто немного слишком увлёкся идеей поцеловать Феликса, он вовсе не хочет состоять с ним в каких-то там серьёзных отношениях, которые гарантируют, что все его поцелуи будут зарезервированы исключительно для одного человека, что за глупости. И даже если бы хотел: поцелуи под омелой – просто шутка между друзьями, они все тут уже успели перецеловаться, и никто не придаёт никакого значения этим поцелуям, поэтому даже… Даже если бы он не просто хотел, а состоял с Феликсом в настоящих, серьёзных отношениях, если бы идея Лино не была такой уж сумасшедшей и Хан на самом деле был влюблён – даже тогда поцелуи под омелой всё ещё оставались бы просто шуткой, и никаким не поводом для ревности. Джисон ничего такого и не чувствует на самом деле: он смотрит со стороны, как Ёнбок и Чанбин воспроизводят по памяти свой “тот самый” нашумевший поцелуй из парка, но поменявшись ролями: Феликс держит Чанбина за горло, смачно чмокая его в щёку, а Чанбин орёт – по словам Лино, ничуть не тише, чем орал в микрофон Феликс. Это смешно и весело. И вообще ничего не значит: ни для Чанбина, ни для Феликса, и ни для одного из зрителей, включая Хана. Если подумать, Джисону не нужен был предлог в виде омелы: у него всегда был предлог в виде их “поцелуйной” игры, всё, что нужно было сделать – довести его до конца. Не отворачиваться. А потом притвориться, что не успел, или отпраздновать победу, объявить об окончании игры – можно было придумать любое оправдание, Хан в этом хорош, и никто бы не подумал ничего лишнего: ни мемберы, ни Феликс. Это была бы просто шутка, которая ничего не значит. Как и поцелуй под омелой. “Я так не хочу. Я хочу, чтобы это что-то значило”, – настигает Джисона несвоевременное откровение. Хан не просто хочет поцеловать Феликса. Он хочет, чтобы Феликс поцеловал его. Он хочет, чтобы Феликс хотел поцеловать его. Какими бы соблазнительными ни были губы Феликса, Джисону, оказывается, больше не нужны поцелуи, которые ничего не значат. Он не хочет один случайный шуточный поцелуй. Он не хочет ни к чему не обязывающий флирт. Он хочет Ёнбока – себе, целиком, со всеми его тёплыми улыбками, смешинками в глазах и загребущими руками, притягивающими в объятия всех, кому повезёт оказаться поблизости (но Минхо всё ещё неправ, абсолютно точно неправ). Это открытие ошеломляет, а желание поцеловать Ёнбока, вместо того, чтобы благоразумно исчезнуть хотя бы на время, тут же возвращается с новой силой: чмокнуть его в кончик носа, который морщится, когда Феликс смеётся. Поцеловать каждую веснушку на лице, костяшки пальцев, краешек уха, эту соблазнительную впадинку на шее… Чанбин уже давно сидит на своём месте и о чём-то весело переругивается с Сынмином, Феликс сходил на кухню и вернулся, зачем-то остановившись в дверном проёме, под омелой, и глядя на замершего напротив него Хана. Это идеальный момент – тот самый, который Джисон и хотел подстроить, когда придумывал свой план. Ему это больше не нужно. Ему нужно совсем другое. Шумно выдохнув, Хан быстро разворачивается и ретируется в ванную, где долго плещет себе в лицо холодной водой. Он избегает приближаться к омеле до конца вечера, игнорируя вопросительно изогнутую бровь Лино и странно-пронзительный взгляд Феликса. *** Улечься спать ввосьмером в общежитии на двоих – задача непростая, и проще было бы разойтись по своим собственным комнатам, тут идти-то всего ничего, но никто никуда не собирается: вместо этого они тянут жребий, чтобы решить, кто где будет спать. Из спальных мест в наличии кровати Бан Чана и Айена, на которые решено втиснуться по трое, и не такой просторный диван в общей комнате, куда лягут ещё два человека. Сомнительная удача выпадает Феликсу и Лино, так что Хан, вытянувший комнату Бан Чана на пару с Сынмином, чувствует одновременно облегчение и разочарование от того, чего ему не придётся сегодня делить одну постель с Ёнбоком: он не уверен, может ли себе сейчас доверять. Поддавшись умоляющему взгляду Чонина, Хан даже соглашается поменяться с ним местами, что вызывает наигранно возмущённые вопли у Чанбина и Хёнджина, хищно нацелившихся тискать макнэ всю ночь, и спать они ложатся так же весело и шумно, как делают всё остальное. Некогда думать о провалившемся плане, непрошенном откровении, не пригодившейся омеле и странных взглядах Феликса, и это хорошо. Но некогда только до тех пор, пока все наконец не укладываются, не выключают свет и не затихают, постепенно прекратив перетягивать одеяла, воровать подушки, толкаться локтями и перешёптываться. И Хан остаётся наедине со своими мыслями, потому что заснуть он сейчас, наверное, не смог бы и под наркозом. Он перебирает в голове все события последних месяцев, а потом, чуть поразмыслив, и целого года. В какой-то момент… В какой-то момент всё должно было измениться. Началось ли это тогда, когда ему впервые захотелось поцеловать Феликса, или раньше? Ах, надо было поцеловать его сразу, как только это идея пришла в гениальную голову Джисона! До того, как всё испортили внезапно вмешавшиеся в стройные планы более серьёзные чувств… желания. Но Хан ведь не зря зовётся гением. Он просто придумает новый план, более длинный и более коварный. План, который позволит ему не просто поцеловать Феликса один раз, а получить Феликса всего целиком, вместе со всеми его поцелуями. Это может занять какое-то время и потребовать куда более изощрённых ходов, чем простая омела, но в конце концов Джисон точно справится. С шумным вздохом он который раз переворачивается на другой бок: несмотря на громкие заявления, план почему-то никак не придумывается, и в голову вместо этого лезут всякие лишние мысли: Феликс ведь ни с кем сейчас не встречается? Что если Хан просто не в его вкусе? Может, ему нужно ещё подкачаться, чтобы мышцы стали заметнее? Может, написать Феликсу красивую романтичную песню? Он ведь просто хотел с кем-нибудь флиртовать, каким образом всё зашло так далеко?! После неизвестно какого по счёту вздоха и переворачивания с боку на бок Джисон получает чувствительный тычок под рёбра от Хёнджина и пинок коленом от Чанбина. – Перестань вертеться, если тебе нужно в туалет – просто иди, спать мешаешь, – бурчит хён, и Хан, не придумав ничего лучше, действительно встаёт и выходит. Ни в какой туалет ему на самом деле не нужно, но он снова умывается холодной водой и решает пойти посидеть на кухне с чашкой чая, раз уж всё равно не спится – может быть, так коварные планы будут планироваться лучше. В гостиной на диване лежит, раскинув руки, Минхо, и Хан быстро прошмыгивает мимо, поборов искушение остановиться, чтобы разглядеть спящего Ёнбока. Он машинально бросает взгляд наверх, проходя в дверной проём: омела там больше не висит, должно быть, её кто-то выброс… – Ты не спишь? – вырывается у него сразу, стоит только опустить взгляд с дверного проёма на кухню. Где за столом, забравшись на стул с ногами и сложив подбородок на согнутое колено, сидит Феликс, меланхолично глядя прямо перед собой – туда, где на столе лежит снятая с двери омела. Ёнбок вздрагивает и оглядывается, но, увидев Хана, почему-то опускает плечи и укладывает голову обратно на колено. – Ты тоже не спишь, – отвечает он наконец после долгой паузы. Разговор выходит какой-то неловкий, Джисон даже не может припомнить, когда это ему было настолько неловко с Феликсом: кажется, они прекрасно поладили с самого первого дня, даже несмотря на то, что едва могли понимать друг друга. Так и не придумав, что сказать, Хан вместо этого молча включает чайник, затем, в тишине дождавшись, пока он закипит, делает две чашки чая и ставит одну перед Феликсом, стараясь не задеть омелу. Феликс всё это время тоже молчит, но никуда не уходит, и Джисон откладывает все свои коварные планы на потом, решив, что гораздо важнее узнать, что беспокоит Ёнбока. – Ты в порядке? – спрашивает он, пытаясь заглянуть Феликсу в глаза, но из-под нависающей над ними чёлки ничего не видно. Ёнбок как-то неопределённо пожимает плечами и обхватывает предложенную чашку двумя руками. Это вообще какое-то безобразие, Феликсу не полагается быть грустным, все причины его грусти должны быть официально запрещены законом. Недолго думая, Хан протягивает руки вперёд и обхватывает ими ладони Феликса поверх чашки чая. Вот теперь на него наконец-то поднимают взгляд: внимательный, ищущий, и что бы Ёнбок там не искал – Джисон надеется, что он это найдёт, поэтому распахивает глаза пошире, корчит какую-то глупую рожу и, не мигая, смотрит в ответ. Кажется, это правильная реакция, потому что Феликс вдруг фыркает и, легко освободив ладони из не слишком крепкой хватки Хана, ерошит ему волосы на голове, а потом спрашивает, снова наклонив голову: – Почему ты ушёл? Хан не сразу соображает, когда и куда он ушёл, пока Ёнбок не кивает выразительно на всё ещё лежащую на столе омелу и не повторяет свой вопрос: – Почему ты меня не поцеловал? Ты разве не этого хотел? Стоит глубокая ночь, все в общежитии спят, и кругом так тихо, что Джисону кажется, что он слышит этот звук, с которым его челюсть падает куда-то на пол. – Как ты?.. Откуда?... Тебе Лино сказал?! – Нет, – Феликс снова фыркает, но он не кажется таким уж весёлым – скорее, немного настороженным, – я заметил это, потому что ты уже несколько недель всё время пялишься на мои губы. Я ошибся? – Н-н-нет, – признаётся Джисон, потому что скрывать, кажется, нет смысла. Но он никак не может переварить странную реакцию Феликса: тот зол? Расстроен? Хан сделал что-то не так? Но он ведь даже не успел ещё ничего сделать… – Тогда почему? – продолжает допытываться прямолинейный Ёнбок. – Больше не хочешь? Феликс никогда не любил намёки и недомолвки, и Хан со временем научился ценить в нём это качество: мало с кем можно быть настолько же предельно откровенным, как с Феликсом, не подбирая тщательно слова и не смягчая свои эмоции, а просто произнося и показывая их, как есть, красивы они или уродливы. – Ещё сильнее хочу, – предельно честно отвечает Джисон. Наверное, в привычной шутливой манере, подняв градус флирта до уровня, когда окружающие перестают понимать, шутит он или сошёл с ума, у него это вышло бы легче. Но это вышло бы совсем неправильно – не так, как нужно для этого разговора, поэтому, глядя на вскинувшего голову при его последних словах Ёнбока, Джисон храбро продолжает: – Просто теперь мне этого мало. – Да? – Феликс внезапно улыбается – по-настоящему, а не как до этого – и подаётся вперёд: – А чего ещё ты хочешь? Хан пока не слишком задумывался об этом вопросе, определив его для себя расплывчатым термином “всё”, но Феликс улыбается, его красивые губы изгибаются в такой выразительно-притягательной манере, и в глазах загораются эти искорки… А Джисон всего лишь человек, даже если частично инопланетянин, он не может этому сопротивляться: – Я хочу держаться с тобой за руки под столом, чтобы никто не видел. И держаться с тобой за руки на виду у всех. Ходить на свидания. Целоваться когда угодно, а не только под омелой. По-настоящему, а не в шутку. Хочу сидеть в углу и шептаться о чём-то, что понимаем только мы вдвоём. Смотреть фильмы, укрывшись одним одеялом. Хочу написать тебе миллион песен, таких слащавых, что даже ты покраснеешь, когда будешь их слушать. Хочу обнимать тебя… типа вообще всё время. И обсуждать с тобой всё самое интересное. И всё самое скучное, и… Хан бы, наверное, всё болтал и болтал, не в силах остановиться – а как тут остановишься, когда с каждым его словом улыбка Феликса становится только ярче? – но Феликс протягивает руку через стол, а Джисон машинально протягивает свою в ответ и затыкается, завороженно глядя на их переплетённые посреди стола пальцы. Вот так вот просто. – Я думал… – начинает было Ёнбок, а затем останавливается, прочищает охрипшее горло и начинает заново: – Я думал: если я не могу получить больше, то я возьму хотя бы поцелуй. – Йааааа, Феликс! – Хан возмущённо дёргает его за руку, потому что Феликс заслуживает получить гораздо больше, чем ему когда-либо приходило в голову – нужно как-то вытащить из его головы эту дурацкую идею, что можно довольствоваться малым! – Я пытался не быть жадным, – Ёнбок качает головой и их руками одновременно. К этому можно и привыкнуть. – Ну а я вот жадный, и что с того! – заявляет Джисон. – Ты можешь получить гораздо больше, чем какой-то один поцелуй! Феликс улыбается, и Хан чувствует, что всё внутри него переворачивается, как будто его сердце – нет, вообще все его внутренности поют, и он может сделать всё на свете… – Пойдём на свидание? – спрашивает Ёнбок. Губы Джисона сами собой расплываются в глупой улыбке. Свидание. С Феликсом. Сутки назад он думал, что ему нужен всего лишь поцелуй. Вот же дурак-то! – Первого января, – отвечает он. – Почему первого января? – У нас нет никакого расписания, и все будут отсыпаться после празднования Нового Года, так что будет не слишком людно, – какой продуманный план, какой Хан молодец, вот что люб… вот что серьёзные разговоры с людьми делают. – Хорошо, – соглашается Феликс, и Джисон внезапно чувствует, как стремительно куда-то двигается вместе с табуреткой, на которой сидит: это Ёнбок, вытянув ноги, обхватил ими ножки табуретки Хана и теперь тянет его к себе. Джисон, конечно, не сопротивляется – едва успев издать удивлённый возглас, он вдруг оказывается нос к носу с Феликсом и расплывается в довольной улыбке. Теперь их табуретки стоят вплотную, и надо куда-то девать ноги, так что Хан, особо не задумываясь, закидывает левую ногу на колено Феликса, пока тот, хихикнув, делает то же самое со своей левой ногой и коленом Хана, придерживая Джисона за поясницу для равновесия, а потом тянется рукой куда-то ему за спину. – Но ждать слишком долго, – добавляет Ёнбок, а затем кивает наверх. Задрав голову Хан видит ту самую веточку омелы, которую теперь держит над их головами рука Феликса. – Ах, ты хочешь свой поцелуй прямо сейчас? – Джисон сейчас не смог бы перестать ухмыляться даже под страхом смерти. – Разве нам не нужно подождать окончания первого свидания? – Но это ведь не поцелуй после свидания, это поцелуй под омелой, – копирует его капризные интонации Феликс. – Кто под омелой – тот целуется. Не я придумал это правило! Это серьёзный аргумент. А ещё более серьёзный аргумент – то, что Феликс определённо хочет поцеловать Хана. Более того – он его непременно поцелует. Сам. Не в шутку и без толпы подначивающих мемберов вокруг. И это будет что-то значить. Джисон вынужден додумывать все эти мысли позже, потому что его тело уже отреагировало за него, успев раньше мозга: вот его руки тянутся к плечам Феликса, чтобы притянуть его к себе, вот Феликс сжимает его талию своей рукой крепче, прижимаясь ближе, вот они оба наклоняют головы и… о. О. Кажется, у Хана прямо в голове взрывается фейерверк. Кажется, Феликс роняет омелу – а может, и вовсе бросает, потому что теперь его вторая рука зарывается в волосы Джисона, и это так приятно, но ещё приятнее то, как зубы Феликса чуть прикусывают нижнюю губу Хана, и вкус его губ, когда Джисон пробует их языком, и то, как они приоткрываются, чтобы впустить его… Может быть, дело в том, что Ёнбок великолепно целуется. Или просто вечер откровений для Джисона на сегодня пока ещё не окончен. Но все эти чувства, называть которые по имени он упорно избегал целый день… Или целые несколько недель, потому что Минхо был прав, а Хан ошибался. Он влюблён в Феликса. Как можно было это сразу не заметить? Хан собирается целоваться с ним целую вечность, чтобы возместить упущенное время. *** Джисон обнимает Феликса за шею и прижимается поближе, наклоняет голову, хлопает глазами, вытягивает губы трубочкой… Феликс отвечает ему тем же, но одну руку коварно смещает вниз, на задницу, и нахально подмигивает, из-за чего Хан невольно начинает ухмыляться: игра претерпела некоторые изменения в правилах с тех пор, как они начали встречаться. Их губы, кажется, всего в нескольких миллиметрах друг от друга, когда в них прилетает диванная подушка и раздаётся невозмутимый голос Сынмина: – Это не смешно, когда вы делаете это по-настоящему. – Ха, я выиграл! – довольный Джисон поднимает кулаки в воздух в победном жесте, а Ёнбок, поставивший на то, что первым их остановит Йени, начинает оглядываться. – Ты сжульничал! – возмущённо говорит он, увидев, что глаза макнэ всё это время были надёжно закрыты ладонями Минхо. – Да, я подло сжульничал! – не отрицает Хан, а затем, прижав руку к сердцу и театрально хлопая глазами, интересуется: – Ты собираешься меня наказать? Расплывающийся в хитрой улыбке Феликс не успевает ответить, потому что в этот момент Айен вырывается из рук Лино с криком: – Никто не хочет это слушать! – Похоже, это ничья, – констатирует Минхо. Хан любит флирт. И Феликса. Поэтому флиртовать с Феликсом – это его новое любимое занятие. (Хорошо, что Феликс тоже любит Хана, флирт и флиртовать с Ханом. Очень удачное совпадение.)