Мы встретимся в сети

      Владимир Семенюк, 19:35       А если серьезно, почему ты фотки не кидаешь?       Они познакомились совсем недавно — и недели не прошло. Всего пара общих каток в «Контр-страйк» и сотня оскорблений — и вот Вова уже сбрасывает ссылку на свой Дискорд.       ХесусАВГН, 19:44       Причина есть.       Они болтают по звонку, пока Вова вперемешку с криками в микрофон делает комплименты чужому голосу.       Владимир Семенюк, 19:44       Не расскажешь? Не чужие же люди друг другу       Леша многозначительно молчит в ответ на «голос у тебя такой пиздатый, конечно, в другом контексте я б кончил, отвечаю» и неожиданно почти не препятствует чужому флирту.       ХесусАВГН, 19:47       Вообще-то чужие.       Вова жалуется на кипу несделанной домашки из универа, но снова зовет в звонок, проебывая все дедлайны в шутере.       Владимир Семенюк, 19:48       Я пытаюсь стать не чужим       Леша впервые рассказывает что-то о себе, увеличивая количество своих реплик в чате с двух до пяти, и Вова открыто радуется тому, что смог растопить сантиметр ледяной глыбы.

***

Горят фонари,

Я бы до зари с тобой мог говорить,

Но тебе снова пора,

Как всегда какие-то дела с утра

      Вова никогда не рассматривал общение по интернету как что-то долгосрочное и даже не надеялся, что тот парень из общей катки ответит ему на сообщение. Но он ответил и даже представился, и Вова посчитал это хорошим знаком: если уж такой загадочный человек позволил себе продолжить разговор, значит, стоит попробовать.       Общаться часто у них не получалось: Вова пусть и был распиздяем, наглухо забивать на учебу себе не позволял, хотя все равно старался делиться новостями и раз в неделю позванивать, чтобы вместе снова поиграть в какую-нибудь стрелялку. Леша в ответ никогда не рассказывал о том, чем занимается, и почему сам в сети появляется редко, а первым вообще никогда не пишет. А писал он и правда редко, гораздо реже, чем хотел бы слишком быстро привыкший к чужому вниманию Вова, который вдруг оказался слишком нетерпеливым: сплошь все пары просиживал, буравя телефон глазами, будто чем дольше он будет смотреть, тем быстрее ответит Алексей, а на каждое уведомление обнадеженно хватал в руки телефон. Но сообщения от Леши приходили всего пару раз в день: обычно около обеда — с ответом на неловкое пожелание доброго утра и ближе к вечеру. Именно тогда обычно начинались звонки.       Леша как-то проговорился, сказал, что у него время на четыре часа больше, а потом решил идти до конца — совсем чуть-чуть подумав, рассказал, что живет в Новокузнецке с самого детства и пока никуда переезжать не собирается. Правда, Вова так и не понял, «с самого детства» — это сколько? Но решил оставить этот разговор на будущее. Леша отвечал выборочно, не на весь поток собравшихся за день сообщений и вопросы про возраст всегда игнорировал — и неважно, заданы они был в чате или в звонке. Так и оказалось, что заинтересованный Вова открыл дверь в свою душу почти нараспашку, не стесняясь делиться всем, что происходило в жизни. А Леша пусть и реагировал далеко не на все, невольно запоминал почти каждую мелочь, брошенную даже совсем вскользь, неожиданно перенимая привычку Вовы, бережно хранящего каждую крупицу ранее не доступной информации.       Сам Леша поначалу даже не старался поддерживать контакт, отвечал на отвали и настолько редко, не желая никого к себе подпускать, что думал, что Вова быстро устанет. И от холода, и от явного нежелания поддерживать диалог, и от полной неизвестности, и вообще от всего. Устанет и сам отступит, откладывая Лешу на полочку с теми самыми странными мимолетными знакомствами, но пацан — едва переступившего порог совершеннолетия парня язык не поворачивался назвать по-другому — не обращал внимания на чужую отстраненность, не унимаясь даже через пару недель такого совершенно никакого общения. И тогда Леша сам не заметил, как постепенно начал привыкать к бессмысленным разговорам по вечерам, к абсолютно точно не нужной ему информации («А я вот чай вообще не понимаю, странная хрень, только кофе пью»), к чужой уставшей, но притом всегда улыбающейся физиономии на экране ноутбука: Вова в отличие от Губанова не скупался на нелепые фотографии, а в Дискорде сидел только с камерой, все подбивая Лешу самому показать лицо. Больше, конечно, в шутку, нежели всерьез, он никогда не настаивал и не выпрашивал, принимая чужое амплуа инкогнито, и Леша безоговорочно его за это уважал.       Не прошло и двух месяцев с их первого знакомства, как Губанов сам вдруг неожиданно заметил, что сильно уж прикипел к этому мальчишке и все чаще начал позволять себе откровенничать. Уже и про работу рассказывать не скупился — Вовины вмиг загоревшиеся глаза стоили того. Когда он узнал, что Леша, оказывается, работает по той же специальности, на которой Вова вот уже заканчивает второй год, не отказал себе в удовольствии сказать, мол, будет у кого помощи просить. Как оказалось, тоже шутки ради — хотя Губанов, в общем-то, против помочь и не был.       Время летело, май перевалил за половину, и вот Вова уже представить не мог свою жизнь без ежедневной бессмысленной переписки. Он почти перестал фильтровать сказанное, болтая обо всем на свете, ведь и Леша больше не отталкивал, теперь Леша сам, не стесняясь, поддерживал любые диалоги и даже иногда подыгрывал Вовиному бесконечному флирту. Раньше он казался неуместным, и Леша только закатывал глаза, пропуская мимо ушей сомнительные комплименты, но теперь Вова то ли прокачался в своем образе шутника-романтика, научившись использовать их уместно, то ли комплименты эти стали настолько привычными, что уже не смущали, то ли сам Вова так гармонично вписался в чужую жизнь, что без этого неизменно балагурного тона Леша перестал воспринимать свои вечера. А может, все вместе.       Владимир Семенюк, 15:27       Слушай, а тебе самому как нравится, чтобы тебя называли? Ну типа, ты везде Хесус, но ты говорил, что тебя Леша зовут… Короче, как обращаться к тебе?       ХесусАВГН, 15:30       Ты за все два месяца ко мне не обращался, зачем тебе?       Владимир Семенюк, 15:30       А я, может, Леш, начать хочу. Ну так?       ХесусАВГН, 15:32       Тогда лучше Хесус. Или Хес. Не люблю по имени.       Вова и правда начал чаще обращаться к нему, вот только непонятно, зачем уточнял: заметку про имя он нагло проигнорировал, коверкая его, как только можно, — и «Лешенька», и «Леха», и «Алеша». И если поначалу Губанов хоть как-то пытался его осаживать, со временем привык и к этому. У Вовы его имя всегда получалось каким-то особенным, какими бы ни были интонация или смысл фраз:       — Леша, блять, да я ебал тебя, ты че на месте стоишь, а?! — он ругался в трубку, активно щелкая мышкой и клавишами, а Губанов от этого «Леша» лишь молчал и продолжал прожигать замершего на месте бойца глазами, обдумывая обращение.

***

      — Нихуя ты при параде, конечно. Небось для меня так вырядился? — засмеялся Леша, стоило только чужому лицу появиться на экране.       Сегодня Вове исполнилось двадцать лет — первый юбилей, который он встретил осознанно. На такой значимый день он не стал отказывать себе в удовольствии и без зазрения совести разоделся в новую футболку с разводами, нацепил цепочку себе на шею и даже как-никак уложил волосы — а такое Леша от него замечал впервые: Вова никогда не видел в этом смысла.       — Мне сегодня двадцать исполнилось. С друзьями был. Мы выпили чуть-чуть. Ты извини, что набираю в таком состоянии, помню, что тебе такое не нравится, но мы совсем немного. Юбилей, сам понимаешь, и я все же хочу с тобой поболтать, — и правда, в чужих глазах даже через экран был заметен веселый блеск.       Вова до этого всего один раз писал Леше подвыпившим, но стоило Губанову заметить веселое и не совсем осознанное настроение, как он тут же с самой серьезной интонацией, на которую только был способен, дал понять, что в таком состоянии вести диалоги не намерен. И Вова, даже если и напивался, сам в такие моменты не тревожил: понял, что это важно. Но сейчас Леша готов был дать ему поблажку: день рождения и правда можно считать уважительной причиной, да и в количестве Вова не соврал — собирал слова в предложения, да еще и вполне себе разумно. В общем, почти незаметно.       — Ты не рассказывал, что твой день рождения сегодня. Поздравляю тебя. Двадцать лет — это и правда значимая цифра. Добро пожаловать в клуб стариков, скоро начнешь седеть, — Леша усмехнулся, пока Вова со скептической улыбкой на лице закатывал глаза и облокачивался щекой на ладонь, устремляя внимательный взгляд в камеру.       — Жаль, что я не вижу сейчас твое смеющееся лицо. Нет, ты что, я ни капли не намекаю, — глаза только сильнее заблестели, загораясь азартом и привычной игривостью.       — Да заебал ты, Вов, — Леша цокнул, открывая фронталку телефона, осматривая себя и поправляя нерасчесанные волосы. Он точно не был готов сделать это сейчас, но… — Считай это подарком на день рождения, оболтус, — завозился, откладывая телефон и наконец нажимая курсором на иконку камеры внизу экрана, подпирая голову кулаком.       Было неловко. Очень неловко и, по-видимому, не только ему: Вова застыл с широкими от удивления и неверия глазами и расплывающимися в улыбку губами. Леше даже показалось, что парень на миг протрезвел. Вова никогда — ну, может, только в самом-самом начале — не рассчитывал всерьез увидеть своего собеседника, а теперь смотрел прямо на него, такого красивого, нервно барабанящего пальцами по столу и бегающего тревожным взглядом то по экрану, то за его пределами.       — Блять, я… Это было пиздец неожиданно, ты знаешь? Сука, ну какой же ты красивый, и чего ты раньше не решался? — он затараторил, даже не пытаясь скрывать улыбку до ушей.       Теперь, немного отойдя от шока, он наконец рассмотрел того, с кем непрерывно общался последние несколько месяцев и кого был готов назвать другом, пусть и ни разу его не видел. Ну, теперь увидел. И ни капли не пожалел, потому что сердце вдруг забилось сильнее, пуская по телу непонятную, но приятную дрожь. А от того, как уголки чужих губ приподнялись, Вова и вовсе был готов растечься лужицей под своим столом.       — Я рад, что сюрприз удался, я не готовился, — Леша пожал плечами, с трудом задерживая взгляд на чужих слегка сощуренных серых глазах.       — Спасибо большое. Это, наверное, лучший мой подарок.

***

             Лето наступило незаметно, а июнь пролетел слишком стремительно, и Вова, раздобревший от начавшихся каникул, теплого солнца, ранних рассветов и ярко-зеленой травы, сделался вдруг даже активнее, чем обычно. Заскучавший от нечего делать он писал несколько раз в полчаса, да при этом еще и такую несвязную хрень, что Леша на нее лишь снисходительно улыбался, обещая вечером позвонить и провести время вместе. Сам он продолжал работать и поэтому, как бы грустно ни было, постоянно быть на связи не мог. Спустя всего несколько месяцев на место холодной отстраненности и нежелания пришла какая-то непонятная тяга, которую Леша старательно избегал, не разрешая себе доводить мысли до конца. Хотя постоянное желание ответить Вове на сообщение, сделать комплимент, позвонить или рассказать о какой-нибудь совсем незначительной мелочи едва ли получалось игнорировать.       Все чаще в голову стали лезть непрошеные мысли о том, как же красив на самом деле Вова с этими его невероятными глазами, постоянной улыбкой на светлом лице и какой-нибудь цветной парилкой в руках, которые Хесус хоть и не любил, но на то, как элегантно Вова выпускал дым изо рта, отправляя его куда-то в потолок, не мог не засматриваться. И от того становилось тревожно: что-то просыпается внутри, оттаивает, позволяет какому-то вроде совсем незнакомому человеку курить и даже не выебывается, и ему это точно не нравится.       Вова предпочитал не думать о том, что чувствует. Мысли и эмоции смешивались, туманили рассудок, но Семенюк знал точно: ему нравится разговаривать обо всем на свете, ему нравится слушать и смотреть, ему нравится думать, ему нравится. Пока в голове у него была каша из новых чувств, он не решался вешать ярлыки ни на себя, ни на Лешу, ни на их взаимоотношения. Да и зачем эти ярлыки нужны? Он просто чувствовал, и необязательно было как-либо это называть. И хотя сейчас, не обремененный временем, он получил десятки тысяч бесполезных минут, которые мог бы потратить на обдумывание самого себя, только принимать какое-то решение все равно было страшно. Ему нравилось то, что происходило сейчас, его полностью устраивали свои чувства, и он не видел никакого смысла ничего менять. Да и, по правде говоря, не хотел: кто знает, чем обернется его рефлексия, если он вдруг решит вывалить все свои мысли Леше? Он только-только сумел наладить с ним контакт и уговорить перестать бояться и уж точно не хотел терять весь прогресс.       — Это ты так рано встал или еще не ложился? — Леша вместо привычного места на кровати стоял перед экраном, вытирая волосы небольшим белым полотенцем. — Я сейчас немного собираюсь, можешь перезвонить через полчаса, у меня будут свободные двадцать минут. А то сейчас я буду с феном, ни разговаривать, ни слышать не буду.       Вова позвонил сразу же, как только увидел «в сети» у контакта. И абсолютно плевать, что время только-только перевалило за пять утра, а Семенюк за ночь не сомкнул глаза ни на минуту, ему очень хотелось увидеть и услышать Лешу.       — Не ложился. Да ничего, я просто посижу, понаблюдаю, — он зевнул, скрещивая руки на столе и умещая на них подбородок, и устремил внимательный взгляд в экран.       — Дурак ты, Вов, всю нервную систему себе посадишь. Спать нужно, — Леша бросил полотенце на спинку стула и потянулся куда-то за экран, возвращаясь уже с феном в руке.       — А я что, виноват, что ли, что у нас время разное, и ты ложишься, когда у меня только семь, — недовольно и совсем тихо пробурчал Вова.       Леша на это лишь замер и пронзительно всмотрелся в экран, прищуривая глаза, молча рассматривая чужое лицо несколько секунд. От этого выражения стало неожиданно не по себе, и Вова неловко отвел взгляд, утыкаясь в стакан с карандашами и ручками. Выхватил одну, поперебирал в пальцах, покрутил, пощелкал.       — Дима, кстати, недавно к неврологу ходил, таблеточки вот теперь от бессонницы своей пьет. И ему, между прочим, помогает. А ты сам понимаешь, если уж Дима с его, по его же словам, безнадежной бессонницей начал спать, то тебе точно поможет. Ты подумай об этом, нервы беречь надо, ты молодой еще, — он, напоследок кивнув Вове, показывая, что временно отключается от диалога, потянулся к фену и наклонился.       — Да, я видел у него в телеграмме, он писал, — бросил Семенюк, но уже не был услышан.       Дима — это какой-то очередной стример из Лешиной тусовки. Он совсем-совсем недавно рассказал ему, что помимо работы инженером-программистом, оказывается, ведет стримы на Твиче — играет в хоррор-игры и иногда болтает про политику, где и зарабатывает свой основной доход. Вова, если честно, никогда не интересовался таким, но теперь, раз уж там можно было лишний раз послушать Лешин даже и искаженный фильтрами голос, стабильно пару раз в неделю захаживал и ставил на фон, пока делал домашку.       Когда шум фена в динамике стих, Вова пару секунд поразглядывал Лешу, зевнул и уже хотел было попрощаться и со спокойной душой пойти спать, но вдруг замер: Леша, закончив сушиться, набрызгал в ладонь какой-то полупрозрачной жижи и принялся растирать ее в руках, позже намазывая на волосы. Все мысли в голове на мгновение остановились, оставляя место только образу измазанных в какой-то любимой Лешиной маске длинных пальцев, аккуратно перебирающих русые пряди. Весь он был какой-то нездорóво худющий, и если обычно вся эта худоба вызывала лишь беспокойство, сейчас чужие запястья с проглядывающей косточкой, по-аристократичному элегантные пальцы, умело разбирающиеся с волосами, заставили что-то внутри Вовы перевернуться и невольно слишком задуматься. Несмотря на утреннюю прохладу, в комнате стало жарковато.       — Вов? Эй, Вов, ты, по-моему, завис, сеть проверь, — обратил внимание Леша, даже не отрываясь от укладки.       — Не-не, я тут, задумался просто. Ну ладно, я, наверное, спать пойду, ты прав. Удачи там, держи в курсе, не пропадай, — поспешил закончить Вова. Не дай бог еще заметит его вдруг заалевшие щеки и заблестевшие азартом глаза.

***

      Чем больше времени проходило, тем больше эмоций и чувств зарождалось в Вовиной голове, и тем сильнее он задумывался над тем, что их связывает с Лешей. Впервые в жизни человек из интернета вызывал у него такие чувства. Каждое его сообщение заставляло Вову бросить все дела, тут же хватая телефон; теми утренне-ночными разговорами он дорожил так, как не дорожил самыми ценными украшениями; чужой голос в динамике — особенно по утрам, немного хрипловатый, сонный, когда Леша только собирался на работу и либо в редких случаях болтал с Вовой по Дискорду, либо записывал голосовые сообщения с каким-нибудь очередным дурацким сном — каждый раз отдавался чем-то теплым и щемящим в груди; от томного полушепота, с которым Леша иногда в шутку поддерживал Вовин флирт, от тонких длинных пальцев, которыми Леша постоянно что-то перебирал, от пронзительного взгляда, которым Леша одаривал его из-под прищуренных век, внутри все сжималось и горело. Интересно, чувствовал ли Леша то же самое? Такой поначалу отстраненный и холодный, но растаявший теперь, мог ли он ощущать весь тот спектр поглощающих Вову эмоций, знал ли, как это вообще назвать?       И как бы Семенюк ни старался уверить себя в том, что его одолевает лишь очень, очень близкая — пусть и не по расстоянию — дружба, он понимал, что это не то. Он дружил с Сашей, дружил с Даней, дружил с Максом, но ни один из них не вызывал это что-то, хоть отдаленно напоминающее Вовино отношение к Леше. Называть его странные метания любовью рука не поднималась, и он лишь недовольно поджимал губы каждый раз, когда его неуместные размышления доходили до этой точки: они утыкались в стену, тупик и упорно отказывались искать выход. Вова застрял на одном месте и не знал, что делать дальше. Еще пару месяцев назад его полностью устраивало «мне нравится чувствовать, а что именно я чувствую — похую», но теперь хотелось конкретики. Для начала найти ответ хотя бы в себе, а потом аккуратно пробовать искать его в Леше, но у Вовы всегда все не как у людей.       Владимир Семенюк, 02:37       Леш, а ты бы переспал со мной в реальной жизни?       Если бы я приехал       Не сказал прямо, как стоило бы, но все равно испугался, вырубая телефон и отбрасывая его на кровать — путаться в одеяле. То ли с горечью, то ли со страхом, то ли с предвкушением подумал о том, что Леша ответит только часа через три. Все это выглядело как его привычная шутка, приправленная долей флирта, — в этот раз даже не приправленная, а в наглую так засыпанная, да еще и с горкой — но внутренне Вова все равно дрожал: «А если Леша поймет, что в этот раз я серьезно, и пошлет меня куда подальше? А если Леша не поймет, что в этот раз я серьезно, и ответит таким же несерьезным флиртом?».       Не желая снова погружаться в чувства на долгие часы, он рухнул на кровать, поплотнее заворачиваясь в одеяло, и прикрыл уставшие глаза, уже через двадцать минут мирно вдыхая-выдыхая сквозь сон под громкий стук собственного сердца. За последние дни он только и делал, что гулял по городу, накапливая усталость: все же Леша был прав, нормализовать сон стоило, иначе он заебется ходить потом по врачам, спасаясь от хронической бессонницы. Вова, если честно, никогда не гулял так много, как сейчас, да и города дальше своего района не видел, а теперь узнал, что, оказывается, у него есть на что посмотреть.       ХесусАВГН, 06:03       Ебать у тебя вопросы.       Я не знаю.       Леша на такой Вовин выпад почти не удивился: обычное дело. Хотя, конечно, так открыто потрахаться он еще не предлагал, но, видимо, они уже достигли такого уровня юмора. И пусть Лешин ответ не подразумевал за собой серьезного продолжения, и вряд ли они хоть когда-то вернутся к этому вопросу, но сегодня, в свой законный выходной, когда занять мозги — не допустить лишних мыслей — нечем, Леша невольно задумался об этом слишком долго. Слишком долго для человека, который почти полгода бегал от ненужных размышлений, от ненужных эмоций и чувств, которые его, такого закрытого и абсолютно точно бессердечного, внезапно настигли. Губанову двадцать шесть, и за последние десять лет Вова — первый, кто сумел вытащить его из своего беспросветного кокона комплексов и загонов, безответных вопросов. Наверное, нельзя запрещать себе чувствовать впервые за десять лет. Наверное, в этом нет ничего плохого.       Владимир Семенюк, 10:48       Лучше не вопросы ебать, а меня       Ну вот тебе пища для размышлений       Доброе утро       Он проснулся рано, так, как вынудили его просыпаться ежедневные прогулки. Уже не хотелось валяться в кровати весь день, досматривая сны, не хотелось бездельничать. Вова никогда бы не подумал, что простой свежий воздух по несколько часов в день может вытянуть его из едва ли не предсмертного состояния в такие по-настоящему яркие дни. И Леша сыграл в этом не последнюю роль, за что Вова не уставал его благодарить. Даже если сам Хесус неизменно отнекивался и был полным дураком.       Вопрос остался без ответа, и даже если Леша пообещал подумать, возвращаться к этой теме он, очевидно, не собирался, да и Вова, переспав с этой сомнительной мыслью, — жаль, что не с Лешей, — понял, что сказанул хуйню, и что ночью все же стоит спать, а не думать. Уже через пару часов они шутили в Дискорде, больше не упоминая утреннюю неловкость.

***

Чем-то вяло текущим наполнены рвы,

Изо рта идет пар, мы не выше травы,

Это мог быть ночной кошмар, но увы

Тебе это не снится

      Пришла зима, принося за собой лишь тяжелое чувство на душе. Вова возвращался домой измотанным и настолько уставшим, что сил разговаривать уже не было, а Леша молча наблюдал за чужим ухудшающимся состоянием, не зная, что и предпринять. Он предлагал помощь, просто не мог этого не сделать, но Вова упорно отнекивался, уверяя, что «все у меня в порядке, это просто период такой». Леша ни на секунду ему не верил, но и сделать ничего не мог — старался лишь всегда быть на связи и готовым к любым разговорам. Хотя и их стало в разы меньше: в камере Вова показывался таким заебанным, даже и не пытаясь что-то из себя строить, и болтать ни о чем, кроме как о завалах на учебе, смертельном холоде на улицах и дырявых кроссовках, не мог. А когда ловил себя на том, что вот уже битый час жалуется ни на что, прерывался, извинялся и сбрасывал. Не хотел, чтобы Леша слушал его «незначительные» проблемы, и стыдился того, что не может прекратить это делать и вновь вернуть «старого» Вову. Никакие уговоры не помогали, и как бы тяжело ни было за этим наблюдать, не имея возможности ничего сделать, Леше приходилось смиряться с чужим состоянием. Он и сам думал — зима кончится, все пройдет.       На Новый год Леша так и не смог приехать, хотя обещал постараться. Никакого отпуска ему никто не собирался давать, а бросать высокооплачиваемую работу было попросту глупо, хотя он уже несколько раз порывался — Вова его останавливал. Наступил две тысячи двадцать второй, несмотря на красивое число принося за собой лишь больше бед и страданий. Читать новости было страшно и уже невыносимо, но Леша упорно продолжал обсуждать их на стримах, где, кстати, уже как полгода не скрывал лицо. Подписчиков становилось неожиданно больше, Хесус постепенно набирал популярность, и «осторожность в высказываниях» все чаще начала проскальзывать в их с Вовой диалогах. Леша помнил про ответственность за свои слова, помнил, что Вова беспокоится, но прекращать не собирался.       Наступило шестнадцатое февраля, и жизнь пошла по пизде.       Владимир Семенюк, 11:23       Нам на завтра столько назадавали, нахуй все это, я не пойду завтра, говорят, война начнется вообще.       ХесусАВГН, 11:23       Да херня это все, Вов, какая война, угораешь, что ли?       Владимир Семенюк, 11:25       Да все уже, вон, Крым не поделили, скоро начнут делить в прямом смысле.       Леша на такое неодобрительно качал головой и проводил целые лекции о том, почему же начались конфликты, и почему речь о войне вообще зашла. Вова хмурился, жмурил глаза и устало наблюдал за чужими эмоциями, не имея сил даже просто сменить тему. Слушать про политику снова и снова не хотелось: он уже наслушался, интернет кишмя кишит. И без того было страшно и хуево, но теперь, когда Леша перенес внешние тревоги в их личную переписку, общаться стало вдруг так сложно. Вова корил себя за это чувство: он ведь понимал, как важны были эти дискуссии Леше. Только вот самому Вове так осточертели все эти «Крым наш» и «Крым Украины» из каждого утюга, что слушать и поддерживать Губанова уже не было ни сил, ни желания.       А потом наступило двадцать четвертое февраля и самое ужасное Вовино утро.       ХесусАВГН, 08:56       Утро.       Охренеть, мы начали войну.       Вова распахнул глаза, первым делом залезая в переписку, не веря тому, что читал. Но ведь война — это то, что бывает с другими… Война — это бесконечные смерти, кровь и голод, взрывы, стрельба, пули… Это что-то про прошлое, про время, когда люди не умели договариваться словами, что-то про их бабушек и дедушек, но никак не про них.       Владимир Семенюк, 09:31       Доброе утро. Серьезно?       ХесусАВГН, 09:31       Серьезно.       Если бы Вову спросили, как прошел его день, он бы не ответил, потому что ходил он как в тумане. «Война началась, слышали?», «Да не война это, это спецоперация, они закончат за пару дней», «Да они вообще первыми на нас напасть хотели, вы вообще слышали, это наши разведчики все узнали раньше, мы должны были защищаться», «Так этим пидорасам и надо» — и все как в вакууме. Вова не слышал, Вова не видел, Вова не помнил и помнить не хотел. Как из-под толщи воды он отвечал на вопросы, разговаривал с однокурсниками, хотя и этого делать не хотелось: только единицы соглашались поговорить на отдаленные от войны темы.       Леша не знал, что и делать. Было совершенно непонятно, что будет дальше. Кто-то говорил про «Киев за три дня», кто-то — про настоящую третью мировую, кто-то вообще ничего не хотел слышать, даже сейчас, когда война напрямую стучалась в окна, оставаясь вне политики. Тем же утром он выложил в свой телеграмм-канал емкое «хуй войне» и запустил стрим непривычно рано. Всего пару дней назад обсуждающий войну в Казахстане, на которую у всех мнение было одно, Леша был почти уверен, что в этот раз будет по-другому. И оказался прав, как бы ему ни хотелось ошибаться. Столько хейта на него не лилось даже в самом начале «карьеры», но он знал, что так будет, был готов к тому, что даже самые преданные зрители и модераторы могут уйти. День был тяжелый и невыносимый, было сложно и страшно, но донимать и так занятого и, Леша был уверен, отрешенного Вову не хотелось, а поэтому стрим продлился долго. С длинными разговорами, обсуждениями, попытками шутить и отвлекаться, но все равно неизменным напряжением и испугом. Никогда Хесус не банил такое большое количество людей.

***

      Вова звонил все реже и реже, а когда все-таки собирался, говорил лишь о том, что Хесус занимается чем-то опасным. Что сейчас открыто говорить о политике — настоящий приговор, и множество заключенных за несогласие это только подтверждали. Все чаще вместо привычных разговоров их звонки превращались в ссоры и недопонимания, и как бы им обоим ни хотелось прекратить и вернуться к обычному общению, флирту, комплиментам, разговорам ни о чем, никто не хотел идти на уступки и принимать позицию второго. Вова, на самом деле беспокоясь о Леше, правда просил помолчать, перестать так нагло критиковать власть, осуждать военные действия, требовать изменений, а Леша, совсем не понимая, почему Вова не противится, почему молчит и своим молчанием поддерживает убийства, спорил и просил его самого выходить на митинги. В ссорах прошел март, и Губанов отпраздновал свой день рождения в гордом одиночестве, так и не рассказав Вове о дате.       — Леш, ты слышал? Там за посты и высказывания сажают, пожалуйста, удали посты, — он с уже привычно уставшим лицом глядел в экран, и Леша с горечью находил в чужом взгляде беспокойство.        Вова переживал, а Леша никак не мог изменить его отношение. Но и свое менять не собирался.       — А чего, не дождешься меня из тюрьмы? — он искренне старался разбавлять диалог шутками, потому что смотреть на хмурого Вову было просто невыносимо. Последний раз он видел его улыбку, наверное, еще в августе.       — Я серьезно, Хес. Я не хочу, чтобы ты сел, — шутки Вову не брали, и когда Леша впервые услышал из его уст «Хес», по-настоящему запаниковал.       Он так привык к чужому нежному «Леша», что собственное же прозвище показалось каким-то совершенно чужим. Вова отстранялся, и это было очевидно, но Хесус искренне не мог понять, почему — ведь он беспокоился, сам об этом говорил и показывал всеми действиями, но все равно отстранялся.       — Я не буду молчать, Вов. Это меньшее, что я могу сейчас сделать — быть против.       Разговор снова уперся в тупик, и Вова, недовольно поджав губы и скосив глаза, бросил трубку, спешно прощаясь. Ему было страшно и больно от того, что Хесус, тот самый Леша, которого он по кусочкам учил открываться и доверять, которого он, похоже, по-настоящему полюбил, даже ни разу не встречаясь в живую, которого он так боялся потерять, может внезапно исчезнуть из его жизни, причем Вова об этом не факт что узнает. Гораздо проще ведь было уйти самому: раз Леша не собирался осторожничать, рискуя в любой момент оказаться за решеткой, Вова, не желая растягивать боль ни себе, ни Хесусу, закончит страдания первым.       Было больно и сложно, но Вова постепенно привыкал не хвататься за телефон тут же, как на него придет новое сообщение, учился не отвечать на чужие вопросы и не заходить в чат по несколько дней, узнавал, какого это — растворяться. Наверное, стоило сказать прямо, написать какое-нибудь длиннющее сообщение с выдуманной причиной, по которой Вова вдруг решил обрубить контакты, но он решил поступить по-скотски и просто постепенно пропасть, не объясняя причин и оставляя Лешу лишь тревожиться, беспокоиться и без устали спрашивать, все ли в порядке.       Когда Вова стал отвечать раз в два дня, Губанов почти не удивился: смотря на всю тенденцию за последние месяцы, их общение именно к этому и шло, и он с ужасом ожидал того дня, когда Вова пропадет насовсем. Спустя неделю без ответа Леша, пусть и понимая, в чем на самом деле заключалась причина, отправил парочку обеспокоенных сообщений и даже позвонил один раз. Сообщения, как и прошлые, были проигнорированы, а звонок даже не сброшен — просто остался висеть, пока в трубке не зазвучал автоответчик. А спустя еще две недели он сдался и написал Саше Зубареву — как оказалось, их общему другу. Он однажды скинул Леше какую-то дурашливую и очень старую общую фотку, где Вове едва исполнилось пятнадцать, и Губанов едва его узнал, но когда порасспрашивал, выяснил, что мир все-таки очень тесен. Саша лишь удивился Лешиному вопросу, но сказал, что с Вовой общался еще вчера, хоть на малую часть успокаивая Лешину иррациональную тревогу. С Вовой все было в порядке, а это главное. И пусть он не захотел больше продолжать общаться, выбрав худший способ — позорно сбежать, ничего не говоря, Леша был готов принять его решение, оставляя свои чувства при себе.       Он скучал безмерно, жалея об испортившей все зиме, всю жизнь бы отдал ради того, чтобы снова услышать чужой тембр не только в сохраненных голосовых сообщениях, но не имел права вынуждать Вову возвращаться. Может, он просто догадался о том, что иногда Лешу преследовали не только искренне дружеские чувства, которые он упорно отказывался охарактеризовывать, и решил уйти, пока не поздно? Хотя поздно стало еще в тот момент, когда Леша, совсем не готовясь, включил камеру на своем ноутбуке.       Кто ж знал, что всего спустя полгода Вова вернется, слезно выпрашивая прощение у Хесуса, который, вообще-то, никогда на него в обиде и не был. Просто не мог.

***

Мог быть славный денёк,

Но звонок — тебе грозит срок за пару строк.

Да, тут так себе вайб,

Видимо, пора. Ну что ж, бывай, родный край

      Затяжные ссоры постепенно начали превращаться в традицию. Хотя бы раз в пару месяцев они обязательно начинали спор по совершенно незначительной причине, перерастающий в долгое молчание и очередное «больше никогда». Хесус ненавидел это самое «никогда» так же сильно, как ненавидел «навсегда», потому что и то, и другое значило одну и ту же ложь. Сначала: «Да я больше никогда тебе и слова не скажу, гандон лицемерный», — а потом: «Прости, пожалуйста, я был не прав». И хоть недопонимания начали походить на привычку, легче не становилось: каждый раз одинаково сложно было привыкнуть к пустоте в чате или тишине в наушниках. Зато каждый раз, когда они снова — в основном молча, без всяких объяснений — мирились, Леша чувствовал такое облегчение, какого не чувствовал никогда. Он знал, что это ненадолго, и не мог не ощущать перманентную тревогу где-то на фоне, но чужое довольно улыбающееся лицо в камере определенно стоило всех ожиданий и страданий.       Леша, когда смотрел в Вовины, пусть и с недавних пор слегка потухшие, но все равно задорные глаза, был готов простить ему абсолютно все. И ссоры, и оскорбления, и молчание, и безразличие. Так хотелось, чтобы и Лешины глаза значили для Вовы нечто большее, что-то, что смогло бы пошатнуть его уверенность в своей позиции, что-то, что могло бы побудить его к активным действиям, но… но теперь Леша не имел права просить от него этого. Их отношения стали совсем другими, даже несмотря на то, что они продолжали возвращаться друг к другу, минуя сотни ссор, как раньше уже не было и вряд ли когда-нибудь будет.       Свой следующий день рождения Леша снова отпраздновал в одиночестве — хотя, справедливости ради, и Вова уже второй год оставался без поздравлений. Двадцать четвертого февраля две тысячи двадцать третьего года, ровно через двенадцать месяцев после начала полномасштабной войны, Вова, насмотревшись на как в воду опущенного Лешу, в очередной раз высказал ему все, что думает про его «зацикленность на политике». Леша не мог осуждать Вову за то, что он устал от постоянных «серьезных» разговоров, ведь они просочились даже в дружбу и точно начинали ее портить и расшатывать. И снова из-за абсурдного «ты не хочешь меня понимать, значит, и я не буду» они замолкли на слишком долгие несколько месяцев.       И именно тогда, в эти долгие несколько месяцев, Леше пришла повестка в суд. Он, если честно, даже и не думал о том, что его на самом деле могут посадить за высказывания. Ведь Леша — простой парень из Новокузнецка, о котором знают дай бог пара тысяч человек. Но, оказывается, даже такими незначительными лицами интересовались власти. Губанов даже думать не стал — собрал все накопленные деньги, нанял адвоката на позволительную сумму и поспешил как можно скорее покинуть страну.       ХесусАВГН, 11:57       Вов, мне срок обещают. Я в Америку еду срочняком, короче. Просто, чтобы ты знал.       Но сообщение висело непрочитанным.       Америка не встретила его с распростертыми объятиями: старые проблемы не успевали решаться, как появлялись новые. И в этот, наверное, самый тяжелый период своей жизни Леша думал о том, как сильно ему не хватает Вовы. Именно сейчас, когда он мигрировал, оставив позади любимую страну, друзей, память и прошлую жизнь, пытался выживать в совершенно незнакомой культуре, так еще и без знания языка, страдал от навалившихся сложностей и переживал все это в одиночку. Очень хотелось просто взять и расплакаться кому-то в плечо, а даже если не в плечо, то просто поныть в голосовом сообщении или звонке. Но от Вовы — ни слуху ни духу, поэтому рыдать от тяжести, свалившейся на его худую и хрупкую спину, приходилось в подушку.

***

      Недели превращались в месяцы, а месяцы — в целый год. Снова наступил треклятый февраль, который Леша встречал вместе с Вовой, но провожал вновь в одиночку. Шестнадцатого февраля две тысячи двадцать четвертого года Алексей Навальный, главный Российский оппозиционер, был убит в тюрьме. Леша тогда сбросил Вове подтвержденную новость и пропал из сети на целую неделю, не отвечая ни на сообщения, ни на звонки, заставляя Семенюка знатно так понервничать. Ни дня не прошло, когда Вова не писал бы обеспокоенное сообщение, пусть и с совсем простым «поставь хотя бы просто реакцию, я хочу знать, что ты живой», но Леша продолжал молчать. И в конце концов Вова сдался. Опять.       Владимир Семенюк, 17:21       Леш, иди нахуй. Я, блять, беспокоюсь за тебя всю неделю, не знаю, куда себя деть, не знаю, что с тобой, жив ли ты вообще, а ты не удосуживаешься даже простое «ок» мне написать. Это не твоя смерть, Леша. Я так заебался, знаешь, сил уже нет с тобой мучиться, сил нет о тебе беспокоиться и думать 24/7. Не пиши мне, блять, заебал. Еще хоть что-то, сука, напишешь, и я заблокирую тебя нахуй.       И поэтому февраль Леша снова заканчивал один.       Он правда не хотел больше тревожить Вову, колыхать открытую рану и ему, и себе, — да и заблокированным тоже быть не хотелось — но позволил себе последнее сообщение. Спустя пару недель, когда речь о выборах активно шла вот уже полтора месяца, Леша, полностью смиряясь с тем, что это точно конец, написал Вове «последнюю прихоть».       ХесусАВГН, 14:33       Вова, я знаю, что ты не собираешься идти на выборы. Но, пожалуйста, если тебе хоть сколько-нибудь важно наше общее прошлое, я прошу тебя, сходи, поставь подпись. За кого угодно, только бы не за Путина, Вов. Это важно. В первую очередь для будущего России. Я знаю, что ты не хочешь в это лезть, я знаю, что тебя это раздражает, но, Вов, пожалуйста. Чем меньше незаинтересованных и безразличных, тем больше шанс на счастье.       А на следующий день вместо привычных аватарок увидел однотонную синюю с буквой «В». Все-таки заблокировал, сдержал свое слово.       А на своих первых в жизни выборах президента Вова ставил подпись за Даванкова.

***

      Это был Вовин первый перелет, и он, если честно, очень переживал. И потому, что на самолете ни разу до этого не летал, и потому, что в совершенно другой стране находиться в одиночку было страшно, и потому, что на свадьбе он тоже должен был побывать в первый раз. Саша Зубарев, давным-давно переехавший в Китай, наконец-то решился сделать своей любимой предложение. И Вова узнал об этом чуть ли не первым, чем не мог не гордиться. Но над принятием приглашения думал долго: ему казалось очень серьезным испытанием самостоятельно прилететь в чужую страну. Но все оказалось гораздо проще, чем он представлял: в аэропорту его уже встречал Саша, дальше почти везде водя Вову за собой. Уговорил поселиться в том же отеле, приглашал вместе прогуляться по магазинам, рассказывал о предстоящем торжестве и гостях. Всех друзей война разбросала по разным концам света, но почти всех получилось собрать здесь, в Турции, и Саша не раз упоминал, как же рад был тем, что на его первой свадьбе он будет в окружении тех, кого и так давно не видел. Он не раскрывал имен, но Вова и так догадывался о некоторых: все-таки общие друзья у них тоже имелись.       Осенью в Стамбуле было невероятно жарко, пусть и ветрено, и Вова ежесекундно жалел о том, что надел строгую рубашку вместе с брюками. Выглядеть хотелось официально, презентабельно и уместно, так что он предпочел комфорту страдания. Зато друг будет определенно рад, и ради этого Вова был готов потерпеть. Тем более, с водоема, на берегу которого и расположилась процессия, надувал прохладный ветер, так что Семенюк был почти уверен в том, что простоит все несколько часов у перил.       Видеть старые лица было очень приятно. Он так давно не встречал большинство собравшихся, что не брезговал крепко обнимать каждого, кто, узнав, подходил поздороваться. Он точно был благодарен Саше за возможность встретиться со всеми теми, кто несколько лет был так далеко. От этого на душе становилось очень спокойно и тепло, будто не было в его жизни последних двух лет, и они все по-прежнему были хорошими друзьями, в любой момент готовыми приехать и помочь.       Вова задумчиво разглядывал водную гладь, медленно покачиваясь с носков до пяток. Будучи «под крылом» Саши, он прибыл на место самым первым и поначалу крутился только возле жениха с невестой, но позже ушел ждать сюда. Гости постепенно собирались, и Зубарев иногда подходил сам — правда, совсем редко: был слишком занят хлопотами. Он тоже волновался, это было заметно невооруженным глазом, и Вова не намеревался его беспокоить. В руках он крутил ягодную парилку, которую привез с собой из России, рискуя уронить ее в воду, но от перил не отходил: ради такой романтичной и киношной картинки он готов был пожертвовать единственной электронкой — оказалось, в Турции они были запрещены, и купить он ничего себе не сможет. Возможно, завтра придется переживать перелет без никотина. Но это завтра, а сегодня — лучший за последние два года день.       Рядом с ним на перила неожиданно оперся человек, но Вова и взгляда не бросил: Саша, кто ж еще. Спустя секунду на Вовино плечо опустилась рука, и он только мельком обратил внимание на то, как непривычно крепко, но в то же время невесомо держалась чужая ладонь. Не типичная для Саши хватка.       — Все еще травишь свой организм? Знаешь, если на упаковках электронных сигарет не пишут этих страшных «импотенций», «инфарктов» и «недоношенностей», это еще не значит, что они безвредны, — раздалось над ухом, и Вова замер, боясь повернуться.       Конечно, он не мог не узнать этот голос. В жизни он звучал немного по-другому, не искаженный расстоянием и сетью, но изменения были такими незначительными, что сомнений не было. Тут-то Вова и понял, почему рука сжимала плечо так крепко — Вове тоже не терпелось бы поскорее дотронуться, сжать, и Леша определенно хотел удостовериться в том, что все реально, — но в то же время совсем невесомо — худющие пальцы, на которые Семенюк так любил засматриваться. Он поднял глаза и, несмотря на то, что последний раз они переписывались полгода назад, несмотря на то, что обида все еще иголками колола сердце, несмотря на то, что он обещал себе больше не прощать, не спрашивая разрешения, не предупреждая, сжал в объятиях, утыкаясь носом в шею. Глаза вдруг намокли, руки задрожали, сердце бешено забилось.       — Полегче, ты ж меня, такого костлявого, сломаешь. Или задушишь, — и все-таки за шуткой у Леши не получилось скрыть дрожь в голосе. Он обвил руками чужую спину, несмотря на собственные же слова, крепко прижал к себе, примыкая к пахнущей отельным шампунем макушке.       — Уебок, — Вова легонько ударил Лешу кулаком в предплечье. — Это тебе за все три года, — он шмыгнул носом, даже не стесняясь проронить пару слез.

***

Я на кухне заварю вторяки

И не стану тебе ныть о любви,

А просто рухну в космос в твоих глазах

И буду летать там, как астронавт

      — Прости, у меня нет кофе, только чай. Да и вредно на ночь, — Леша возился у полки с чайником, втыкая его за короткий провод в розетку и наливая воды из бутылки рядом. — Хотя если ты чай совсем никак, я помню, ты не любишь, я могу тебе здешний кофе заварить.       — Тут не кофе, а извращение какое-то. Я не против чая, — Вова разглядывал чужую спину, щекой упираясь в кулак.       Леша кивнул и потянулся к черной кожаной коробочке на полке — обычно в таких лежат всякие пакетики. Хотя Вова был почти уверен, что именно этот чай Леша привез с собой или где-нибудь купил: Ричарда в отелях не клали. Чайник шумел, Губанов возился с пакетиком, Вова его разглядывал и не мог отвести глаз. Все еще не верилось, что они наконец-то увиделись, Вова точно не так представлял их встречу. Но он даже не удивился тому, что внутри ничего не протестовало против этой встречи, хотя опасался, что отпустить обиду никак не получится. Но нет — все же они пережили столько разногласий и ссор, каждый раз снова возвращаясь, что теперь, когда они встретились лично и наконец-то собирались поговорить, не убегая и не отнекиваясь, все точно решится.       — Что, пожалел для меня отдельного пакетика? — пошутил Вова и, не дожидаясь, когда кружка окажется на столе, сам принял ее из чужих рук. Конечно, потому что хотел лишний раз дотронуться до Лешиной кисти.              Но Леша посмотрел на него серьезно, шутки не оценил:       — Хочешь, я переделаю?       — Да я шучу, нет конечно, — Вова закусил губу, отводя неловкий взгляд, пока Губанов приземлялся на стул напротив.       — Извини, сегодня так много всего произошло… Ну, сам понимаешь. Я пока не соображаю, — он поводил одноразовой ложечкой в кипятке, но она быстро свернулась от температуры.       Замолчали на несколько секунд, пока Вова аккуратно отпивал глотки из кружки, пробуя и привыкая к вкусу.       — Персик? — наконец спросил он, пытаясь догадаться и занять чем-то неприятную тишину.       — Да, персик и мята. Нравится?       Вова пожал плечами. Леша был прав, чай Вова не любил, и он был очень удивлен, что Губанов вообще об этом помнил: упоминал об этом совсем мельком, буквально между делом.       — Леш, нам все равно нужно поговорить. Я теперь тебя не отпущу, пока мы не разберемся со всем, — Вова отставил белую кружку, наконец-то переводя внимательные глаза на Губанова, больше не стесняясь разглядывать его лицо. С последнего видео-звонка он ни капли не изменился — разве что волосы чуть отросли, хотя Леша неизменно укладывал их в высокую «башню».       — Скорее, это я тебя не отпущу. Номер-то мой, — несмело улыбается Леша, заглядывая прямо в глаза.       Ночь была длинная. Теперь всё говорили без утайки, максимально честно, не боясь быть осужденным или высмеянным. Вова вначале сказал, что «искренность — это красиво», и Леша не посмел ему перечить. Да и не смог бы, на самом деле, ведь и сам порядком устал от напряжения, неопределенности, недосказанностей между ними. Теперь можно было смело держать чужие подрагивающие пальцы в своих ладонях, не избегать касаний и взглядов, не молчать и не спорить. Не скрывать слез. Упорно разбираться в чувствах, эмоциях, копаться в прошлом. Но все еще не думать о будущем. В Вовином рюкзаке лежал билет на завтрашний самолет обратно в Москву, но он, наверное, прямо сейчас, поглаживая хрупкие пальцы, смотря в чужие ярко-голубые в темени комнаты глаза, готов был забыть про него и остаться в этом моменте на всю жизнь. Но так было нельзя. Вова не был готов.       — Леша, я помню, что ты считаешь меня трусом. Я хочу, чтобы война кончилась, но я не готов ради этого садиться в тюрьму или менять всю свою жизнь, переезжая в другую страну. Я не готов. И я хочу, чтобы ты тоже меня понял. Я знаю, что тебе не все равно на будущее России. Теперь ты можешь говорить все, что хочешь, в пределах закона США, но, Леш, прошу, не надо вынуждать меня делать то же самое, — Вова поджал губы, высказывая наконец то, что больше всего беспокоило его все эти годы.       — Я тебя понимаю. Я люблю тебя, Вов. Прости, — он поджал губы, отводя глаза.       Все внутри было против такого смирения, против бездействия, но… но это Вова.       — Разблокируешь меня? — с надеждой спросил Вова.       — Только если ты меня тоже.       — Тоже люблю? Или тоже разблокирую? — он улыбнулся и сощурил глаза.       — И то, и другое.

Нас разбрасывает хаос, сентябрь словно во сне,

Сопротивляться нет сил, время икс настало!

Нас разбрасывает хаос по глобусу, как бисер,

Друг друга не найти здесь — мы встретимся в сети