Прямо по курсу, моряк

Знал ли Бог, когда призывал Своего Сына на землю, что условием возможности безусловной любви является неизбежное предательство?

У Средиземного моря, сентябрь 1463 года (Лисе 5 лет).

      — Два кочана капусты. Один мешок муки. Пять яблок, — Дженни считает на пальцах, — Один, два, три, четыре, пять.       — Ты так хорошо считаешь, милая. Сколько тебе лет? — лавочник опускается на колени с хрустом, чтобы оказаться на уровне глаз с Дженни, — Давай, я завяжу мешок потуже, — предлагает он, протягивая большую, грубую руку, кожа которой слегка окрашена в свекольный сок так, что это, вероятно, пугает Дженни.       — Нет! — она резко отдёргивается, ловко пользуясь рефлексами человека, который недавно перерос неуклюжесть младенчества, — Это мой мешок. Мооой. Хочу проверять его, — Она прижимает его к груди, — Мне шесть.       — Ладно, тогда отнеси это домой к матери, — он поправляет очки, и блеск на его линзах кажется зловещим, учитывая, что сквозь занавески проникает совсем немного света, но его улыбка искренняя. Так или иначе, Дженни не знает ничего лучше, кроме как грубо толкнуть дверь, царапая её ладонями, пока лавочник не даёт тяжёлой древесине сильный толчок, освобождая её.       — Спасибо, сэр. — Она хорошо воспитана, не слишком грамотна и не аристократка, но её отец — серебряных дел мастер, а значит, умеет читать и считать, потому что имеет хоть какое-то соприкосновение с дворянством. Раз в месяц к ним приходит учитель. «Никогда не забывай о манерах», — каждый раз укоряет Айрин.       С момента пробуждения до самого сна Дженни знает, что нужно соблюдать все правила.       Тем временем по улицам несётся босоногий ребёнок, поднимая в воздух облако пыли.       — Осторожно, осторожно! — она лавирует вокруг коренастого пекаря с внушительным животом, но сбивается с пути и едва успевает увернуться от следующего препятствия — человека на лошади.       — Двигайся! — лошадь пугается и встаёт на дыбы.       Ей везёт дважды, но не в третий раз — она сшибает Дженни с ног, рассыпая весь её драгоценный груз из плохо завязанного мешка.       — Эй, смотри, куда идёшь! — пыль въедается в ладони Дженни, грудь ноет от внезапного удара. Мои яблоки. Один, два, три, четыре… где пятое? Она осматривает землю, смущённо встаёт и смахивает ногой пыль с отпечатка, который оставила на земле. Ей почему-то стыдно, что она лежала в грязи.       Другая девочка всё ещё пытается подняться из неловкого положения — растянувшись на животе, с прижатым ко лбу лбом, не успев выставить руки для смягчения удара. Пыль забивается ей в нос, из разбитого колена тонкой струйкой течёт кровь.       Дженни замечает, что на ней нет обуви. Она приседает рядом и трясёт её за плечо, но та не реагирует, лишь тяжело дышит от напряжения и нехватки кислорода.       — Эй, куда ты так торопилась? — Дженни пытается схватить её за плечо и помочь подняться, но девочка упрямо сжимает руки под собой, и больше ей не за что ухватиться. — Давай, дай мне руку, — Когда та даже не делает попытки пошевелиться, Дженни заглядывает в пространство между её шеей и плечом и видит, что руки девочки крепко обхватывают один-единственный багет.       — Отпусти хлеб, чтобы я могла помочь. — У Дженни это звучит с отточенной дикцией аристократки, и девочка замирает. Настаивая и чувствуя лёгкое раздражение — раз уж им обеим теперь пришлось испачкаться, то уж самое меньшее, что могла бы сделать эта девочка, — это послушать, Дженни повторяет, — Можешь подогнуть колени и встать? — В её глазах вспыхивает фирменный маминым жест — закатывание глаз.       Высвобождая руки из-под хлеба, который крепко прижимала к груди, девочка медленно подгибает короткие ножки под туловище и, опираясь на них, поднимается, распрямляя окровавленные колени, чтобы встать. Она на несколько дюймов ниже Дженни. Глядя на неё с любопытством, Дженни наклоняется, чтобы поднять хлеб, не отводя глаз от девочки ни на секунду.       — Вот, держи.       Нерешительно та обхватывает его рукой. На мгновение Дженни чувствует, насколько их руки близки, но девочка тут же прижимает хлеб обратно к груди, разрывая связь.       — Мне надо идти, прости!       Она не успевает и на пять сантиметров отступить, как рука Дженни хватает её за бицепс, притягивая обратно, но теперь хотя бы Дженни держит её, так что резкий рывок не заставляет её снова упасть.       — Почему ты так спешишь?       Девочка мотает головой с гримасой, закусывая губу, будто физически сдерживает себя от слов. У неё нет одного переднего зуба. Всего лишь ребёнок.       — Сколько тебе лет? — Дженни наклоняется ближе, пытаясь представить, как бы отреагировала её мама, вспоминая, каким спокойным должен быть голос взрослого. Мне нужно звучать, как большая девочка, говорит себе Дженни, — Как тебя зовут? — Это не самая плохая попытка, и девочка достаточно успокаивается, чтобы ответить.       — Пять, — бормочет она. — Я… Лиса. — Она слегка поворачивается из стороны в сторону, буквально на пару сантиметров туда-сюда, держа багет, словно маятник.       — Ты слишком маленькая для пяти лет. Мне шесть, — с гордостью сообщает Дженни.       — Голодная, — только и говорит Лиса, и Дженни не совсем понимает.       — М-м?       — Нет еды. Мама ушла. — Эти слова сопровождаются всхлипом, — Голодная, — снова ноет Лиса.       — Ты купила этот хлеб? — спрашивает Дженни. Лиса одета в лохмотья, на ней нет обуви, и Дженни это кажется странным. Лиса хмурит брови неравномерно, но не произносит ни слова, просто качает головой, — Ты его украла? — Дженни нервно трёт крестик, который носит на шее.       — Что значит “украла”? — Лиса смотрит на неё с непониманием. Вздохнув, Дженни пытается объяснить иначе:       — Не заплатила, — Лиса всё ещё глядит на неё с абсолютно пустыми, широко раскрытыми глазами, и Дженни забывает, что не все понимают слова так же хорошо, как она. Она роется в кармане в поисках монет и делает жест, будто протягивает их Лисе, чтобы та отдала ей хлеб в ответ, хотя тот едва шевелится в её крепком захвате. Наконец, на лице Лисы мелькает проблеск понимания, её брови взлетают вверх. Она отвечает с застенчивой улыбкой:       — Нет денег. Я бегу».       В наступившей тишине Лиса задумывается о том, чтобы снова сорваться с места, но взгляд Дженни словно пригвождает её к земле, и её ноги не двигаются.       — Помоги мне собрать еду с земли, — распоряжается Дженни, указывая на разбросанные повсюду продукты, надеясь, что Лиса поймёт. Слегка раздражённая, она молится, чтобы мама вернулась позже обычного, чтобы у неё было время помыть яблоки и капусту, но сначала надо сходить к колодцу.       И ей нужно накормить Лису. Это то, чего бы от неё хотел Бог.       — Хорошо.       Приседая неуверенно, балансируя на ногах, Лиса берёт мешок и аккуратно складывает внутрь каждый предмет, при этом всё ещё держа хлеб под локтем. Затем она завязывает мешок куда туже, чем Дженни когда-либо смогла бы, и протягивает ей с гордым ухмылкой, высовывая язык через щербину в зубах. Её рука вытянута непривычно прямо, будто она всё ещё учится двигаться, и Дженни не знает, почему у неё возникает желание ущипнуть Лису за щёку. Это то, что её мама делает с ней, когда чувствует особую нежность.       — Молодец, Лиса. Хочешь пойти ко мне домой и поесть? — Дженни протягивает руку, но Лиса просто смотрит на неё. — Еда, — уточняет Дженни, ловя ладонь Лисы своей, пока та, наконец, позволяет Дженни взять её маленькую, но шершавую и окровавленную руку в свою тёплую, большую.       Когда они приходят домой к Дженни, та разжигает огонь под горшком, который стоит на решётке над очагом, в нём осталась утренняя каша, превратившаяся в слипшийся ком.       — Садись, — говорит она, указывая на стул у обеденного стола.       Девочка кивает с послушанием и вразвалку идёт к столу.       Пока каша нагревается, Дженни берёт нож и отрезает два ломтика багета, пытаясь двигаться уверенно и по-взрослому, даже когда Лиса следит за ней, вертя головой и щуря подозрительные глаза.       — Не переживай, — смеётся Дженни, кладя один неуклюже криво отрезанный кусочек в грязную ладонь Лисы. Второй она тут же засовывает в рот, и Лиса издаёт сердитый всхлип, стуча кулачком по столу.       — Всё в порядке, Лиса. Я подогреваю тебе еду.       Лиса не понимает, пока Дженни не ставит перед ней миску.       — Ешь.       Она жадно заглатывает пищу, потому что ребёнок в её возрасте ещё не научился скрывать голод. Дженни внезапно вырывает ложку у неё из рук и прячет за плечом.       — Эй! — возмущённо ноет Лиса, тщетно пытаясь дотянуться до ложки своими короткими руками, особенно сидя за столом.       Дженни смахивает пятнышко каши с её щеки и подтягивает ложку поближе, но всё равно не отдаёт.       — Мама говорит, если есть слишком быстро, живот заболит.       Лиса наклоняет голову набок, раздумывая.       — Мед-лен-но, — демонстративно тянет слова Дженни, лениво давая им упасть с губ.       Лиса смотрит на ложку, затем обратно на Дженни, прежде чем повторить:       — Мееед-лееенн-ннооо.       Когда Лиса доедает, Дженни забирает её миску и задумывается. Мне нужно к колодцу. Но я не могу оставить Лису здесь. Но мне нужно помыть продукты, а значит, нужна вода. Но пока Лиса смотрит на неё с таким ожиданием, Дженни не может сосредоточиться, поэтому просто садится за стол.       — Давай подождём мою маму, Лиса-я.       Они сидят за столом, просто глядя друг на друга. Дженни не знает, что сказать, потому что привыкла говорить только тогда, когда с ней разговаривают, а Лиса вообще молчит, так что теперь они обе в тишине. Это немного тревожит — лицо Лисы. Щёки у неё ещё детские, пухлые, но кожа землистого оттенка. В уголках носа запёкся засохший сопливый налёт, а губы потрескались от сухости. Дженни мельком думает, не принести ли ей жира, но вспоминает, сколько труда мама вложила в его очистку, и что мясо сейчас добыть непросто.

***

Левит 24:17: «Кто нанесёт увечье другому, тому будет нанесено такое же увечье: 20 — перелом за перелом, глаз за глаз, зуб за зуб; какое повреждение он нанесёт другому, такое же будет нанесено ему».

***

      Дженни размышляет о последствиях. Если я украду мамино сало для вора, смогу ли я взять на себя ее наказание? Вор за вора?       В конце концов она решает не делать этого. Это просто такой порядок в мире, что одни дети становятся смелыми, а другие — трусливыми. В этом нет ничего врожденного. Вместо того чтобы действовать, Дженни позволяет своим глазам бегать по грязному ребенку, желая чего-то, чего она еще не понимает.       Когда приходит мама Дженни, если она и смущена тем, что грязный ребенок сидит за их столом, она этого не показывает.       — Как прошел день, мама? — Дженни спрашивает весело, с фальшивой уверенностью ребенка, который учится лгать — хотя ложь сидит рядом, явно видимая.       — Устала, — отвечает мама Дженни. — Подружилась с кем-то?       — Она была голодна. Я встретила ее, когда покупала еду. — Дженни показывает взглядом на рюкзак на кухне. Мама подходит и открывает мешок. С присущим материнским терпением она не делает замечаний по поводу пыли на еде, потому что уверена, что Дженни расскажет ей историю позже. Дженни не лжет. Даже если сама предпочитает предшествующие признания и покаяния, ее дочь ужасно честна, совсем не как ее отец, и единственное, о чем она молится, это чтобы Дженни такой и осталась.       Мама Дженни присаживается рядом с Лисой, которая сидит неловко за столом.       — Как тебя зовут, милая девочка?       — Ли-са, — отвечает Лиса, прерываясь на всхлип.       — Где твоя мама, Лиса? — мама Дженни говорит мелодично, с теплым древесным тембром, который Лиса никогда раньше не слышала; она не знала, что люди могут быть такими мягкими. Этот голос обволакивает ее уши, как мед, и делает ее сонной. Лиса зевнула, и Дженни засмеялась рядом с ней. Тепло, — думает Лиса. Мне тепло.       — Пивная девка, — говорит Лиса.       Дженни вскрикивает и шлепает Лису по руке.       — Лиса! Не ругайся, особенно перед мамой! Бог не одобряет этого! — Дженни в отчаянии крестится и смотрит в потолок, молясь с крепко сжатыми руками.       — Все в порядке. — Мама Дженни осуждающе смотрит на неё, морщины глубоко отпечатываются на ее лбу, она кладет палец на губы. — Тсс, Дженни. Давай послушаем Лису. — Дженни тут же сутулится под ее упреком.       — Она работает в таверне? — снова спрашивает мама Дженни, пытаясь уточнить, с тревогой в животе, что, вероятно, она не понравится ответу. Она берет Лисины руки, замечая, что они поцарапаны и розовые от смеси порванной кожи и высохшей крови, наклоняется и медленно говорит: — Всё в порядке, ты можешь мне сказать, дорогая.       — Что такое таверна? — прежде чем мама Дженни успевает отреагировать, Лиса говорит, подражая маме: — Я просто простая пивная девка. Ты принесла хлеб?       Это было бы комично, если бы не было так грустно — грубый, рычащий голос, который выходит из маленького ребенка, как пальто, на три размера больше, чем её горло.       — У тебя есть папа, Лиса-я?       — Иногда. Много мужчин. — Лиса пожимает плечами, как будто это ничего. А что она действительно знает?       — Один и тот же или разные? — Лиса вытирает спину руки о нос, делая паузу, чтобы подумать. — Мммм, разные. Иногда они секретные. «Иди на улицу, когда они приходят», — снова подражает Лиса, хотя Дженни не уверена, что Лиса понимает все эти слова. Но в этом есть какой-то страх у ребенка, который знает слово “секрет”, но не понимает, что значит “красть”. Который может сказать слово “девка”, не понимая его значения.       — Ты называешь их папой, Лиса?       Девочка качает головой.       Смущение, которое появляется на лице Дженни, исчезает почти быстрее, чем успевает появиться, когда мама Дженни бросает на неё строгий взгляд.       — Лиса, папа Дженни скоро вернется, хорошо? Я что-то у него спрошу. Ты можешь пока посидеть с Дженни? Я схожу к колодцу за водой.       Это ошеломляет. У Лисы начинают гореть уши от всех слов, вылетающих изо рта мамы Дженни, быстрее, чем она может их обработать, несмотря на медленный ритм её голоса. Лиса начинает плакать, её тело подрагивает от маленьких всхлипов. Как магнит, Дженни гладит ту же руку, по которой только что шлёпала: «Тсс, Лиса. Сиди со мной. Это всё.»       — Папа скоро вернется домой?       — Да, дорогая, — отвечает её мама, прищипывая щеку Дженни. — Ему просто нужно закончить ковку, так как он получил заказ на целую партию сабель для команды. Её рука скользит вниз и гладит крестик на шее Дженни. — Ты такая хорошая девочка, Дженни-я.

В середине океана, декабрь 1484 года (Лисе 26 лет)

      — Ну, кто эта девушка, из-за которой ты весь на нервах, скип? — произносится с насмешкой, которая больше выдает любопытство, чем озабоченность. Одновременно волна накрывает край палубы, обрызгивая его и Лису, но Лиса не ощущает этого. Она старается не слышать его над ревом воды, позволяя бескрайности океана унести звук, чтобы он не вернулся к её ушам. Буря усиливается, но её гнев исчез, далеко ушел от того, как она раньше раздувала его в себе из-за каждой задержки. Холод теперь вполне ей подходит.       — Не говори чепуху, капитан, — криво усмехаясь, она поправляет рукав куртки, который прилип к её предплечью от веса морской воды, вытягивая руку, чтобы привести рукав в порядок, хотя тот почти не двигается.       — Лиса, — начинает он.       — Ты с ума сошел? Не говори моё настоящее имя на…       — Расслабься, вся команда ниже палубы, так как чертовски холодно, — он плюет в воду, собрав неделю слизи из трещин своего горла. — Мы с тобой одни, кто следит за водой.       От резкого удара её позвоночник встряхивает, когда он делает ещё шаг и оказывается рядом, сильно и методично хлопнув по её спине, как будто знает, что может. Его ладонь остается плоской на спине Лисы, словно передавая защиту или, может, предупреждение, прямо в месте нарушения её личных границ.       Эффект немного снижается из-за того, что он еле стоит прямо.       — Никто не знает твою тайну, кроме меня, понятно? Я её держу уже десять лет, не собираюсь начинать сейчас.       Одиночество узнает одиночество, поэтому она решает довериться его словам, даже если эти слова — фальшивое золото.       Она выдыхает, опираясь головой о перила палубы, размышляя, сможет ли он схватить её за воротник достаточно быстро, если она решит перепрыгнуть через перила и утонуть прямо сейчас.       — Капитан знает всё о своей команде, понимаешь? Даже когда они срут.       — Отвратительно, капитан. Не говори мне такого. Его дыхание, воняющее алкоголем и дымом из плохо очищенной трубки, горячее на ухе Лисы, когда он наклоняется, чтобы заговорить снова. Он всегда становится слишком навязчивым с ней в таком состоянии, и теперь они вдвоем, наедине, с несколькими невысказанными истинами между ними. — Что это значит, так это то, что я знаю, что ты хранишь портрет в своей шляпе, так как ты никогда не позволяешь никому его трогать. Но ты никогда не показываешь его, как другие парни, свои портреты жён, так что я предполагаю, что у тебя есть еще один секрет.       — Прекрати.       Игнорируя её, он, заплетающимся языком, выговаривает: — Обычно ты исчезаешь, как только мы пришвартуемся, чтобы увидеть кого-то, никогда не присоединившись к нам на напитки в первую ночь. Я понимаю, ты не любишь нас так. А потом становишься грустной, когда нам снова нужно выходить в море.       — Прекрати, — снова жалобно говорит Лиса, её женский голос выходит из глубины её живота, где он обычно скрывается под грубым тембром её обычной речи. Ей холодно, её кости болят, и это боль, которую он никогда не поймет, даже если он её капитан. Пожалуйста, прекрати. Слезы выступают на глазах, но она даже не чувствует их на обмороженных щеках.       — Но ты пришла ко мне раньше, захотела выйти на день раньше, глаза опухшие от слез и воняешь алкоголем. Мы оба знаем, что я не терплю плохую команду.       Лжешь, думает Лиса. Половина твоей команды — это некомпетентные пьяницы, люди, которые не смогли бы работать на другом корабле. Ты имеешь в виду только меня, потому что я единственный способный матрос.       И девушка. Которая любит другую девушку. И он знает это.       Когда Лиса не отвечает, он снова бьет её по спине, хихикая, а затем, шатаясь, уходит на другую сторону палубы, пару раз спотыкаясь. Только когда Лиса уверена, что он исчез из виду, она снимает свою шляпу и достает сложенную бумагу. В безопасности складок находится рисунок, который она сделала Дженни, когда ей было 15, прямо перед тем, как она решила стать моряком. Графит почти исчез там, где складки сгибаются от того, как много раз она её складывала. Детали лица Дженни начинают тускнеть, размывая её в кого-то, кого она не может узнать.       Это, наверное, подходяще, ведь ты теперь кто-то, кого я больше не узнаю. Она задается вопросом, носит ли он с собой фотографию Дженни, как она носит её. Любит ли он её так, как она. Или, может быть, он любит её так, как она не может.       Бог может и не одобрять насилие, но он его вполне свободно раздает. Каждый получит свою порцию меча, думает она. Когда моя очередь, я могу либо выбрать жизнь в море, либо стать убийцей. Она пытается вспомнить, как толстая кожа на его шее, с того краткого взгляда, который она успела увидеть, стоя в доме Дженни, как если бы это было на самом деле его домом, как если бы Дженни действительно была его, но она позволяет мысли исчезнуть, уносясь ко дну океана. У неё есть полсердца, чтобы выбросить эту тонкую бумагу за борт, позволяя ей плавно спуститься в воду, чтобы море проглотило её историю целиком, утопило её за неё, потому что она не может похоронить её сама.       Но вот в чем проблема. У неё только полсердца, чтобы сделать это.       Если я убью твоим отцовским саблей, чьего прощения мне искать?

За столом у Дженни, июль 1465 года (Лисе 7 лет)

      — Моисей тот, кто расступает Красное море, а не Ной, — ругает Лиса Дженни. Она пыталась учить Лису читать и писать почти весь год, хотя её собственное письмо всё ещё полно ошибок.       — Я написала Моисей, — пожимает плечами Лиса. Она нетерпелива, потому что Дженни не особенно хорошая учительница, даже если она и милая подруга. Подруги, вот что Дженни говорит Лисе.       — Ты знаешь, что значит «подруга», Лиса? — Лиса покачала головой. — Это когда два человека проводят много времени вместе и им нравится друг друга.       — Хорошо, Дженни. Подруги, — отвечает она, счастливая.       Это было два года назад, несколько месяцев после того, как она уничтожила яблоки Дженни, и Лиса думает, что начинает понимать это, хотя в такие моменты она не уверена, почему ей вообще нравится Дженни.       — Нет, Лиса. Это Н, а не М, — её строгий палец указывает на недостающий штрих в её букве, показывая всему миру неграмотность Лисы. Хмурясь, Лиса бормочет: — Прости, Джен. — Дженни теперь восемь, как раз в тот возраст, когда дети начинают точно понимать, сколько они знают, и она обязательно будет тыкать это Лисе в лицо каждую минуту дня.       Но она не злится. Не на Лису — не может.       Понимая, что что-то не так, Дженни тянет Лису к себе, обнимая её сбоку.       — Всё в порядке, Лиса, — она шепчет ей в ухо, — Ты стала намного лучше в последнее время. — Отстранившись на несколько дюймов, Лиса поворачивает голову и улыбается, внезапно почувствовав себя достаточно умной, чтобы продемонстрировать свою новую улыбку, теперь когда зубы уже выросли.       — Да, Джен? Я теперь умная, как ты? — Поцелуй. Дженни целует её в пухлую правую щёку.       — Самая умная.       Остался ожог на коже в том месте, где Дженни её коснулась. Тело Дженни всегда горячее, как у ребёнка, который вырос рядом с огоньком, излучающим уверенное тепло.       Положив карандаш, Лиса зевает.       — Устала, — бормочет она, — Голова болит.       — Давай помолимся, а потом можно будет немного вздремнуть, хорошо? — Дженни тянется через колени Лисы, чтобы взять Библию, которая лежит рядом. Она по краям потрёпана, переплёт почти полностью оторван от страниц, но набита до отказа записями: записи Дженни для себя, записи Лисы, пытающейся успевать за Дженни, и исправления Дженни в записях Лисы. Их общая драгоценность.       Дженни начинает читать свою любимую молитву, написанную карандашом на первой странице в её неуверенном почерке, несколько слов зачёркнуты и аккуратно переписаны её отцом.

Господи, сделай меня орудием Твоего мира:

где ненависть, там да буду сеять любовь;

где ранение, там прощение;

где сомнение, там вера;

где отчаяние, там надежда;

где тьма, там свет;

где печаль, там радость.

О, божественный Владыка, даруй мне,

чтобы я искал не столько утешения, сколько утешал,

не столько понимания, сколько понимал,

не столько любви, сколько любил.

Ибо в даянии мы получаем,

в прощении мы прощаем,

и в умирании мы рождаемся для вечной жизни.

      — Аминь, — говорит Лиса, зажмурив глаза. И затем, на всякий случай, — Я тебя люблю, — Она не открывает глаз, пока не заканчивает последнюю фразу, но как только её веки слегка приподнимаются, она обнаруживает, что лицо Дженни слишком близко к её — она, наверное, не услышала, как Дженни двинулась, пока её глаза были закрыты. Глаза Дженни почти как будто спрашивают: меня? Или Бога?       Только с течением времени Дженни осознает величие любви Лисы.       — Можем немного поспать, Джен?       Идя по коридору, держа друг друга за руки, Дженни упоминает, что её отец тоже делает Лисе крест, так как у него осталось много серебра от последнего заказа. Как обычно, рука, которой Дженни не держит Лису за руку, теребит крест, висящий на её шее.       Лиса останавливается, отталкивая Дженни.       — Дженни, я не могу взять крест твоего отца.       — Почему нет? — Дженни делает шаг назад, чтобы снова идти рядом с Лисой, — Он делает его для тебя.       — Серебро дорогое, — Лиса сжимает кулаки. Трясущись, её нервная привычка, Лиса продолжает смотреть на пол. Доски скрипят, когда Дженни тянется и обвивает Лису зажатый кулак, кладя указательный палец под выступающую кость запястья Лисы, как перчатка. Даже спустя два года Дженни всё ещё выше Лисы, её пальцы длиннее, но у неё короче поводок.       — Это не кража, если он тебе его дает, Лиса-я.       Это не неправильно, хотя Лиса всё ещё кажется неуверенной. Но она оставляет это и позволяет Дженни вести их в её комнату. Ползая под одеялом, Дженни притягивает тело Лисы к себе, как если бы Небо послало её на землю только для этой цели. Волосы Лисы пахнут домом, когда Дженни прижимает лицо к её затылку, но Дженни решает, что это просто пыль, задержавшаяся на коже головы Лисы.       Это её последняя мысль, прежде чем она засыпает.       После того как солнце садится, Лиса начинает шевелиться в темноте, окутывающей их двоих, её тело реагирует на страх раньше, чем разум успевает это осознать. Её движения только заставляют Дженни прижать Лису крепче, не давая ей пошевелиться. Лиса всё ещё сонная, почти успевает устроиться, вытягиваясь и чуть не ударяя Дженни по лицу. Бормоча, она говорит Дженни, что ей нужно пойти домой, чтобы принести еду маме.       — Она, наверное, ещё не пришла с таверны, Лиса.       То, что Лиса слышит: она, наверное, всё ещё тусуется с мужчинами, которые не её отец, хотя Лиса не понимает ещё всей тяжести этого, только что отец Дженни говорит ей не посещать маму на работе, даже если Лиса скучает по ней, потому что «там много мужчин, которые не твой отец».       — Спи, Лиса, — Рука Дженни ложится на шею Лисы, заставляя её чувствовать себя немного задушенной, но не так, чтобы Лиса этому не радовалась. Используя руку Дженни как шаль, Лиса прячет лицо, утыкая подбородок в сгиб руки Дженни.       — Хорошо, Джен.

В церковных скамьях, ноябрь 1484 (Лисе 26 лет)

      — Лиса?       — Лиса? Что ты здесь делаешь?       Дженни узнает Лису только по силуэту ее тени перед собой. Бездвижная, как мученица, застыла во времени, Лиса поклонилась с согнутыми коленями и лбом, прижатым к полу собора. Лунный свет ударяет по ней, и она прикована к этому месту. Ее спина поднимается и опускается в судорогах, быстрее шагов Дженни, стремящихся к ней.       — Лиса, — повторяет она, стоя теперь прямо за ней. Я не дам тебе уйти снова, думает Дженни, хотя Лиса неподвижна. Ее волосы кажутся голубыми при свете, мягко падающими на плечи, подпрыгивающими с каждым ударом ее сердца. Встревоженная, Дженни двигается, пока ее тень не закрывает свет, накрывая Лису своей темнотой.       — Лиса, пожалуйста, — умоляет Дженни, когда Лиса снова оказывается под ней. Лиса, возможно, молится Богу прямо сейчас, но Дженни все равно будет умолять Лису так же. Даже если Дженни знает, что их роли должны быть наоборот, ведь именно она согрешила.

***

Откровение 21:8: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая.»

***

      Лгать в любви — это грех. Но, если сложить всё, что есть между ними, они, вероятно, попадают под все пункты.       Без ответа Дженни, голос Лисы эхом разносится по церкви, отскакивая от каменных стен, как пули.       — Господи, прости меня, ибо я согрешила. Я влюбилась в женщину вопреки твоей воле. Я искушала её годами, заставляя её наслаждаться плотскими утехами.       Задыхаясь, из груди Лисы вырывается сдавленный стон, разрывая молчаливое напряжение между ними пополам. Дженни почти падает на колени, чтобы молиться с ней, если только из-за привычки, но остаётся молчаливой, пока Лиса продолжает трясущимся голосом, заставляя себя слушать, как будто это её крест, который она должна нести.       — Прости её, она не виновата, — просит Лиса, хотя она знает, что это тяжёлое прошение перед Богом, — Простите меня, что я осквернила крест, который ношу, тот крест, который её отец милостиво дал мне. Прости меня, Отец, ибо я пред тобой.       Как только Лиса произносит слово «милосердие», потоп из её глаз вырывается наружу. Она не Лот, и она не заслуживает милосердия, у неё нет Авраама, который бы умолял за её спасение. Влага просачивается между её лбом и плиткой, каждая капля падает на миллиметры между её глазами и полом, собираясь там, поддерживая её тень. Это не чуждое ощущение, потому что её лицо ощущало то же самое все те годы, когда она стояла на палубе, смотрела в лицо океана, мокрая, холодная, одинокая. Всё время она гадала, когда Бог остановит шторм, спрашивая, помнит ли она её всё ещё.

Пожалуйста, помни обо мне сейчас.

      — Аминь, — звучит голос Дженни за её головой. Через дрожащий вдох Дженни отвечает, сделав крест на груди. Лиса повторяет жест, хотя не видит, как Дженни это делает. Когда крест оседает неудобно в груди Дженни, она осознаёт, что не знает, что будет дальше. Она не совсем помнит все слова, но пытается всё же.       — Господи, Отец милосердия, через смерть и воскресение Его Сына Он примирил мир с Собой и послал Святого Духа среди нас для прощения грехов. Я прощаю тебя, дорогая Лиса, от твоих грехов во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.       Два громких и болезненных шага спустя, Дженни стоит на коленях рядом с ней. Она втирает молитву в спину Лисы, пытаясь успокоить дрожь, кончиками пальцев выводя слова на спине Лисы, которые она не может расшифровать. Наблюдая, как Лиса плачет, Дженни чувствует себя виноватой, и она чувствует себя еще более виноватой за то, что делает это из-за себя, за то, что хочет, чтобы Лиса перестала плакать, чтобы она могла чувствовать себя менее предательской.       — Иди сюда, Лиса, — шепчет она.         — Я не могу, Джен.        — Тебя не было три года, я не знала, вернешься ли ты. Ты должна понять, — Но это почти неправильно — просить Лису, потому что Лиса понимает. Вот почему Лиса здесь, унижаясь у ног Бога, чтобы попросить Его помочь ей отпустить Дженни. Лиса понимает больше, чем кто-либо другой, что она потеряла, что она не большой человек, в конце концов.        — Где твой сын? Ты оставила его дома? — почти говорит Лиса, хотя это неправда. Технически это дом родителей Дженни, но Лиса была там такой неотъемлемой частью столько лет, что она могла бы слиться с мебелью. Но в том-то и проблема, что мебель — это все, чем она когда-либо могла там быть. Место, где кто-то другой может отдохнуть, огонь, который кто-то другой может поджечь.        — У нас просто будет два отдельных разговора?       В ответ Лиса садится и смотрит на Дженни, мерцающие ресницы едва прикрывают оставшееся в ее глазах время.       — Чего ты от меня хочешь?       — Давай сбежим, Лиса. Мы можем забрать Джона и создать свою собственную семью.       Усмешка Лисы вырывается еще до того, как Дженни успевает закончить предложение. Не смей говорить мне это сейчас, Дженни, не тогда, когда я так слаба. Если бы я была слабее, я бы тебе поверила. Воздух дрожит перед лицом дезориентированного гнева Лисы.       Отшатнувшись от Лисы, Дженни чувствует, как каждая косточка в ее теле напрягается. Потому что Лиса, её Лиса, никогда не бывает такой злой — не та девчонка, которая кормит рыбой бродячих кошек, бродящих по деревне, которая лазает по деревьям, чтобы оставить орехи для белок, которая сделала трость матери Дженни из остатков дерева, когда никто, чёрт возьми, не мог действовать достаточно быстро, которая держит свою боль близко к сердцу, как родную сестру, которая бормочет «Я люблю тебя» на ухо Дженни, даже когда та спит, которая хранила один и тот же рисунок Дженни в её парусной шапочке в течение десяти лет, которая плакала после их первого секса, потому что она не заслуживает Дженни, не заслуживает того, чтобы втягивать ее в грех — её Лиса, её. Её, её, её, только не совсем.        Больше нет.        — Раньше ты всегда говорила о том, чтобы сбежать вместе, Лиса. Это была твоя мечта. — Её голос дрожит. — Ты больше не... Ты больше не хочешь этого? — Ты больше не любишь меня? — вот что она на самом деле имеет в виду, пытаясь спросить Лису честными глазами.        — Это были шутки, Дженни. Лиса встает, ее глаза серые, когда она смотрит за спину Дженни, но Дженни хватает Лису и резко дергает ее вниз, не отпуская, пока Лиса полностью не падает к ней на колени. Предвидя, что Лиса попытается сбежать, прежде чем Лиса успеет что-то осознать, Дженни сцепляет руки вокруг ее шеи, прижимая Лису к своей груди. Моя. Теперь ты такая сильная, но ты всё ещё слабее меня. Раньше я могла прижать тебя ко мне ровно за десять секунд. Так и должно быть. Это так естественно, когда сердце Лисы бьется рядом с ее собственным, и она удивляется, как она могла забыть это чувство настолько, чтобы отказаться от него. Ты всегда была моим лучшим другом, моей первой и единственной любовью.       — Ты же знаешь, что это были не шутки, Лиса, — Она рыдает, когда говорит это, тяжело дыша в волосы Лисы, и каким-то образом мышцы Лисы теряют свою борьбу, успокаиваясь, когда она сидит напротив Дженни, но не с ней, — Не для тебя, тогда. Ты была так серьезна. Мне жаль, Лиса-я, что я не понимала, пока не стало слишком поздно.       Раздражение внутри Лисы не утихает, но ее голос звучит тише, чем прежде.       — Что будут делать две женщины с ребенком в этом мире, Джен? Кто будет заботиться о нас? Кто даст нам работу?       Наконец, глядя в лицо Дженни, она спрашивает:       — Ты бы оставила здесь своих стареющих родителей?       Дженни не может ответить, потому что это она должна иметь здравый смысл — так было всегда — и ей не нравится, когда все наоборот. Приняв молчание Дженни за неизбежный ответ, Лиса оставляет слабый поцелуй на щеке Дженни.        — Давай действовать на земле, мы не Бог, — вздыхает Лиса. — Только его смертные сыновья, грешники.       — Мы могли бы разобраться, Лиса, — В качестве последнего средства Дженни усиливает хватку, оставляя засосы на коже Лисы, глубоко вдавливая свои обещания в ее кровеносную систему, ее мольбы переходят от слов к плоти, — Ты быстро всему учишься, у меня тоже есть свои навыки. Это могло бы быть легко, как всегда, что я твоя, а ты моя.       Лиса вздыхает что-то святое.        Мы лежали в твоей постели весь день, и нам некуда было идти. Наши тела слились воедино, словно мы были одним целым. Как же я хочу вернуться к этому.        В прошлой жизни Лиса знала, что нет ничего слаще прикосновений другого человека, что только через другого человека она может вспомнить, что у нее все еще есть тело, что оно теплое, бьющееся и живое. Поэтому Лиса смакует это в последний раз.        Но теперь я знаю, что ты делаешь, когда меня нет рядом, сидя дома с твоим телом, отмеченным звуками из чужих губ, пока я ходила по кораблю, умоляя о чем-то в океане, что могло бы сделать тебя моей.

Глава VI “La Regola Bollata” Святого Франциска Ассизского: «Да не присваивают себе братья ничего, ни дома, ни места, ни чего-либо другого… Прочно придерживаясь этого, возлюбленные братья, да не захотите иметь ничего другого под небом навеки».

      — Нас нет. Ты не моя. — А затем тише: «У меня ничего.»       Лиса сбрасывает руки Дженни с себя с ощущением окончательности, и решимость Дженни тает под напором Лисы, поэтому она отпускает Лису на этот раз. Щелканье её шагов по полу постепенно стихает, и эхо, которое разносится по собору, тоже затихает вскоре после этого.       — Ты не понимаешь, — говорит Дженни, когда она уверена, что Лиса давно ушла, направляя свои слова в следы её присутствия, в пыль, парящую в лунном свете. Дженни хочет сказать: «Если бы я могла превратить свою кожу в спичечный коробок, Лиса, я позволила бы тебе терзать меня, пока ты не насытишься.» Дженни не говорит: «А когда я сгорю, и ты увидишь, что внутри моего сердца, ты поймёшь, почему я делала то, что делала.» Дженни шепчет, сломленно: «Я забрала Его, чтобы спасти тебя.»       Но в конце концов Дженни позволяет Лисе уйти, потому что её отец всегда говорил, что есть одна истина под Богом, и это то, что никто не получает любовь, которой не заслуживает. Но условие для этого в том, что никто не может уйти от любви, которая принадлежит ему. На вершине самой большой скорби — глубина самой большой радости. А океан такой же большой, как мир, который создал Бог.       Никуда Лиса не сможет убежать, откуда Дженни не откопает её. Когда Бог выйдет из себя, и потоп поднимется, смыв все города, она найдёт Лису под землёй, как всегда, прижатую к земле, с руками, скрещёнными на груди.

Внутри таверны, март 1469 года (Лисе — 11 лет)

      — Ты в последнее время часто приносишь еду, Лиса, — Она наливает Лисе кружку медовухи, не имея других калорий для своей дочери. Немного проливается на деревянную стойку, когда она ставит её с чрезмерной агрессией матери. Лиса кашляет, чтобы скрыть свой испуг; ей никогда не нравились громкие звуки. Неуклюже отрывая руку от стойки, Лиса берёт кружку и кивает матери в знак благодарности.       — Семья Дженни дала мне немного остатков, вот и всё. — Она отводит взгляд от подозрительного взгляда матери и делает глоток.       — Ты много времени проводишь с Кимами, да? Кажется, они видят тебя больше, чем я, а я твоя мать. — Мать Лисы не ошибается. И чем больше Лиса об этом думает, тем больше её терзают сомнения, правильно ли Дженни учила её определению семьи. Но кто она такая, чтобы сомневаться в Дженни?       Лиса остаётся молчаливой. В конце концов, её мать усердно работает; это не её вина. Она не хочет снова спорить на эту тему. Это закон жизни: одни родители воспитывают через преданность, а другие — через труд.       — Слышала, ты теперь хорошо читаешь и пишешь, дорогая. Не думай, что ты лучше меня, ладно? — Воротник её матери запачкан потом и медовухой, у неё не хватает нескольких зубов, а волосы прилипли к лбу от грязного пота, который служит клеем, но она права.       Она всё равно остаётся матерью Лисы.       Отпив последние капли из кружки, Лиса вздыхает.       — Я бы никогда, мама. — Её голова немного кружится от медовухи. Она ещё не привыкла к этому, ведь только недавно начала приходить к матери в таверну. Но медовуха безопаснее воды, которая не из колодца, и Лиса думает, что это просто часть взросления. Может, это чувство вины за непослушание отцу Дженни заставляет стены кружиться вокруг неё, так что она благодарно принимает это.       Когда толпа мужчин шумно врывается в дверь таверны, Лиса понимает, что пора уходить.       — Увидимся дома, мама.       Мать Лисы не замечает её спотыканий, когда дочь направляется к двери. С чувством вины она знает, что Бог должен был разорвать её с пуповиной давно. Всё, что получено в смерти, теряется при рождении.

У двери Дженни, ноябрь 1484 года (Лисе — 26 лет)

      Есть столько всего, что Лиса должна сказать, но вот как всё должно начаться.       — Дженни, я… я дома.       Её первый удар по двери — отчаянный, с надеждой, что за эти годы Дженни не уехала. Лиса думает, что она не уехала. Её родители построили этот дом, кирпич за кирпичом, деревянная планка за деревянной. Её костяшки рук, несмотря на грубость, чувствуют, что вот-вот начнут кровоточить, когда вдруг дверь открывает мужчина.       — Эм, здравствуйте, могу я вам помочь? — он бросает взгляд на морской костюм Лисы. — Эм, сэр?       Лиса сбивается с слов и пытается что-то вроде: «О, наверное, ошибся адресом», хотя адрес не ошибочный, и слова вырываются у неё как-то коряво, пока Дженни не появляется за его спиной, держа на груди завернутого младенца.       — Кто там на двери, дорогой?       Это они — стоят друг против друга через порог, как всегда, когда Лиса заходила в их дом, как будто это действительно был их дом, а Дженни стояла на пороге, ожидая, что Лиса поцелует её в щеку, с буханкой горячего хлеба в руке, бормоча: «Лиса, Лиса, Лиса, ты дома», как обещание, и Лиса бормочет в ответ: «Давай сбежим, чтобы тебе больше не приходилось меня ждать». Но теперь они стоят через порог, и это уже не мост, а стена, разделяющая два диаметрально противоположных мира. Женатый учитель, холостой моряк, благочестивая матрона, низкий грешник.       Как только их взгляды встречаются, это ощущение превращается в прах.       Единственная мысль Дженни: она знает.       Единственная мысль Лисы: она меня оставила.       Обе они неправы — потому что Лиса не знает ничего, кроме образа, врезавшегося ей в глаза перед собой, как будто лак может когда-то значить больше, чем скрытая под ним краска. И Дженни вовсе не ушла, если копаться в деталях; Лиса ушла, а Дженни осталась. Но нет способа примирить два антипараллельных иллюзий, кроме абсолютной милости. А только Бог может это сделать. Иногда Бог молчит, однако. После разрушения Сихема мужчины могут только проглотить тот факт, что молчание Бога — это бедная компенсация для непримиримых истин, таких как то, что некоторые жизни могут быть принесены в жертву без всякой компенсации.       — Извините, я… ошибся домом, — снова заикается Лиса, последние слоги вырываются, когда её голова уже повёрнута в другую сторону. Её шаги яростно стучат по грязной дороге, вжимаясь в подушечки ног через изношенные ботинки, мучая её от кончиков пальцев до самой макушки. Путь, по которому она идёт, изменился с тех пор, как она была здесь в последний раз, и Лиса на мгновение теряется, не понимая, куда она идёт. Чёрт, три года, правда? Её лёгкие, наполненные солёной водой, не могут справиться с тем, как быстро она бежит, но она всё равно продолжает.       Лиса умеет только бегать.       Она знает, что Дженни не сможет её догнать.       Но сабля отца Дженни всё равно тяжело бьёт её по бедру, и Лиса понимает кое-что ещё. Люди быстро двигаются вперёд, корабли плывут ещё быстрее, но история вообще не двигается, вечная и удушающая. Земля под надгробием, но выше тела.       Когда она врывается в дверь таверны, Лиса осознаёт, что её мама, вероятно, даже не узнает её. Но это должно сработать, потому что всё, что ей нужно — быть замеченной, быть любимой, быть Лисой снова. Три года, не слыша своего имени, и она боится, что больше не будет знать, как на него реагировать.       Снимая шапку и распуская волосы, Лиса закручивает прядь своих чёлок вокруг пальца, чтобы обрамить лицо. Голова сильно чешется, но это проблема для потом. Придётся идти к реке помыться, потому что больше негде. Все океаны мира не смогут смыть грех с её рук.       — Что вам подать? — Мама даже не поднимает на неё взгляда. Это часть работы — быть занятой, бегать взад-вперёд, наполняя кружки, подавая заказы, снова набирая кружки. Это не значит, что это не пронзает ту нежную, уязвимую часть живота Лисы, которая всё ещё хочет быть дочерью своей мамы.       — Ма, это я. Ли-са, — она чётко произносит. Я ничей сын, но я всё ещё твоя дочь.       — Ах, ты вернулась, — отвечает мама, как будто она наблюдает за погодой. Ах, солнце вышло. Ах, Лиса вернулась. Но то, как Лиса сдувается под её равнодушием, ничто по сравнению с тем, как глаза Дженни просто пронзают её пустоту, всегда пронзали её пустоту, и она примет это. Она заслуживает этого, потому что она та, кто всегда уходит. И постепенно, день за днём, никто не будет её помнить. Мама забудет цвет её глаз, родинку на правой стороне подбородка, её первое слово, произнесённое вслух — «мама». А Дженни забудет голос Лисы, который говорит только сладкими шепотами, как её пальцы касаются щёк Дженни, как её язык обводит зубы Дженни, изгиб её М, когда она пишет библейские стихи, как её крест висел над Лисой, когда она врала ей.       Можно ли быть человеком, если никто не знает, кто ты? Истории о привидениях ходят по кораблю всю ночь, но именно на суше Лиса понимает, что разница между привидением и человеком не в плоти, потому что есть немало привидений, заключённых в теле. Разница заключается в сердце — в том, как оно бьётся только потому, что другие люди дают ему повод. Единственный человек, который когда-либо прижимал ухо к пещере сердца Лисы, была Дженни, единственное существо, которое распознало, что означает это биение, которое могло подтвердить, что то, что там есть, реально.       — Я… вернулась, да, — подтверждает Лиса, хотя это скорее похоже на попытку убедить себя, а не свою маму. Я вернулась. Лиса вернулась.       — Хочешь выпить? — Мама, сделав паузу, продолжает с невидимой туманной вуалью в глазах: — Извини, сегодня больше не будет бесплатных, я уже раздала несколько лишних. Нет слов для оправдания, но формальность настоятельно даёт о себе знать.       — Всё нормально, у меня есть деньги. — Лиса достаёт золотые монеты из грязных карманов, заработанные тяжким трудом на океанах, но почти бессмысленные для расхода сейчас.       — Вот это моя девочка, — смеётся мама, забирая несколько десятков монет, больше, чем нужно для медовухи, но это будет наказанием Лисы. Ей стоит привыкать к этому, ведь ей предстоит потратить всю оставшуюся жизнь на раскаяние.       Это сильно ударяет по задней части горла Лисы, потому что она не пьёт, когда работает, а работает она уже большую часть трёх календарных лет. Трезвость тяжела, но первый глоток всегда, всегда тяжёлее. Ей это нравится, хотя горечь заполняет пустоту в её рту. Когда начинает жечь глаза, и фигура мамы перед ней становится размыта, Лиса думает, что могла бы привыкнуть к слепоте. Прости меня, Отче, я больше не хочу видеть мир перед собой. Кружка размывается в несколько других, и мир тоже.       Она не уходит, пока не сядет солнце, чтобы продолжать спотыкаться в темноте, ища дом, который не существует. Когда её нога касается земли, она ощущает, что не может понять, где заканчивается одно и начинается другое. Это, в сущности, вопрос повествования. Тело, пол. Мимолётное знакомство, вечная любовь, иногда она думает, что это было одно, но она сделала из этого другое.       Единственное, что остается — это вернуться к океану, ждать под приливом, как устрицы, держа что-то огромного и ужасного под своей раковиной, ожидая, чтобы её вытащили на берег те, кто захочет оправдать её, вскрыть её и вырвать её желание из её запятнанной плоти.

В доме Дженни, апрель 1471 (Лисе 13)

      — Хочешь научиться кузнечному делу, Лиса, дорогая?       Голос мистера Кима без эмоций, но всё равно дружелюбный, хотя немного хриплый от дыма, которым он часто дышит.       Он любит Лису так, как любит Дженни, а может, и больше, потому что он знает, что у Дженни хватает нежности, чтобы принять её, а Лиса всегда получает только остатки от Дженни. (Дженни делает вид, что не замечает привязанности своего отца к Лисе, потому что она хочет, чтобы у Лисы тоже было что-то своё, хотя иногда ей всё равно больно.)       Мама Лисы, считает мистер Ким, слишком беспокойна, хотя Бог велит всем любить ближнего своего. Но он не может не надеяться, что что-то спасёт Лису от порчи и воровства. Он хочет дать ей что-то, во что она могла бы вложить свою энергию, это дикое существо с огнём в глазах и любовью в сердце.       С широко раскрытыми глазами и полная любопытства, Лиса отвечает:       — Это можно, мистер Ким?       — Я предлагаю, дорогая, — отвечает он, его борода подрагивает от смеха. Она начинает походить на Дженни, тем, как просит разрешения вместо прощения.       Лиса подражает всем, но она похожа только на Дженни.       Позже в тот день Лиса возвращается домой и находит Дженни за ужином, погружённую в свою Библию.       — Привет, Дженни, — Лиса возбуждённо выпаливает, не в силах сдержать радости. Дженни не поднимает глаз.       — У Айрин много домашки на этой неделе, я занята, — её голос строг и напряжён, а карандаш буквально рвёт бумагу от того, как сильно она его тянет по страницам.       — Библия не убежит, если ты будешь писать немного легче, — Лиса отвечает раздражённо, потому что она так хотела поделиться с Дженни своим днём, а теперь Дженни ведёт себя странно.       Отодвигая стул от стола, Дженни резко встаёт.       — Хорошо, ты можешь использовать Библию, раз так много о ней знаешь, — Дженни фыркает и начинает идти в свою комнату, но Лиса догоняет её с обиженным лицом.       — Дженни, извини. Прости, — говорит она, хватаясь за руку Дженни, чтобы не дать ей уйти, хотя она и не понимает, из-за чего Дженни расстроена, ведь она не видела её весь день. (Это то — вот из-за чего Дженни расстроена, но даже Дженни сама не знает этого о себе.)       Оттолкнув руку Лисы от себя, Дженни наконец поворачивается и смотрит на неё.       — За что? — спрашивает она с сарказмом. Но на щеке Лисы ожог, который, похоже, оставит некрасивый шрам, и Дженни мгновенно смягчается.       — Что с твоей щекой, Лиса-я? — она проводит большим пальцем по оголённой коже, отдергивая руку, когда Лиса морщится от боли.       — Извини, — пробормочет Дженни.       — Всё в порядке, просто немного печёт, вот и всё, — отвечает Лиса с непринуждённой веселостью, хотя Дженни уверена, что рана болит ужасно, но Лиса никогда не жалуется на боль, как замечает Дженни. Даже когда её лодыжка сильно распухла после того, как она упала с дерева, пытаясь достать для Дженни её воздушного змея, и сейчас тоже. Это заставляет Дженни задуматься, когда Лиса стала тем солнцем, с восходом которого она с нетерпением ждёт каждого утра, всегда ярким. Ей интересно, сможет ли кто-то ещё когда-нибудь сравниться с ней, казавшейся нескончаемо светлой.       (Она знает, что ответ — нет.)       — Давай почистим, ладно? — Дженни целует её в другую, неповреждённую щеку. — А потом ты мне расскажешь всё, что так хочешь мне сказать.       После того как Дженни приложила влажную тряпку к её лицу, Лиса позволяет всему вылиться наружу. Как отец Дженни показал ей свои кузнечные инструменты, разрешив ей вылить расплавленное серебро в форму, когда тяжесть ведра заставила её руки подогнуться — она наклонила его слишком быстро, и серебро злостно брызнуло обратно на её лицо.       — Бах! — Лиса драматично изображает звук, хлопая по своей другой щеке.       — Он должен был помочь тебе нести это, — вставляет Дженни. — Ты же девочка.       Хмурое лицо Лисы появляется сразу.       — Эй!       — Это правда, Лиса. Ты никогда не будешь так сильна, как парень.       — Я могу работать очень усердно и смогу носить это, как твой папа, однажды. Он говорит, что он тоже не мог это поднять, когда был учеником.       Это останавливает Дженни, потому что это правда — она видела шрамы от ожогов на руках своего отца, полученные во время ученичества. Но Лиса всё равно девочка, думает она, хотя не понимает, почему эта мысль её так беспокоит.       — Ладно, — продолжает Лиса, перебивая мысли Дженни, — она начинает рассказывать про разные этапы обработки серебра, создание форм, полировку готовых изделий, заточку мечей и так далее. Когда Лиса говорит, Дженни слушает. Благодарно, Дженни всегда впитывает каждую каплю каждого рассказа, который Лиса ей рассказывает, потому что она помнит, как Лиса была слишком застенчива, чтобы говорить, и ей нравится, что Лиса теперь уверена в себе, даже если это из-за того, что она занимается такими странными мальчишескими вещами, как кузнечное дело.       — Я рада, что мой папа тебя принял, — говорит Дженни, когда Лиса заканчивает. Даже если иногда ей завидно, это всё равно правда.       Лиса сияет.       — Я буду твоим рыцарем в сверкающих доспехах однажды, Джен.       — Перестань, Лис, — отвечает Дженни, но эти слова сладки на языке, даже если сами по себе они ничего особенного не значат.

Потерялась в море, сентябрь 1483 (Лисе 25)

      — Нам нужно починить корабль в следующем городе, который мы увидим, — сурово говорит её капитан. — Иначе мы никогда не доберёмся домой, и Бог оставит нас умирать здесь.       Лиса не реагирует, потому что она знает, что гнев не из-за неё — на самом деле она необычайно хорошо выполняет свою работу — а из-за стресса, мук, одиночества. Это то, что она усвоила за годы: люди почти никогда не злятся на тебя — они злятся на то, что ты представляешь для них.       Но Лиса понимает.       Они так долго в пути, что никто не уверен, смогут ли они вернуться домой. Ушли они в 1481 году, и по словам монаха из последнего города, в который они успели заехать, сейчас уже 1483-й. Время точит Лису, как и всех остальных, кто скучает по своей семье и хочет вернуться домой. Однако, в отличие от всех остальных, она не имеет права показать это, потому что для всех она — Скрипер, одиночка-матрос, сирота, мальчишка без дома, которого капитан приютил. А сирота не имеет ничего лучше делать, некуда лучше быть, чем на море.       Они не знают о картинке Дженни внутри её фуражки, о улыбке Дженни в её сердце.       Они не знают о голоде Лисы.       — Я знаю, — отвечает она, — мы починим его. Что ещё она может сказать? Их корабль полностью, безнадёжно повреждён в корме, дерево разорвано штормом, который выбросил их с курса. Даже если им удастся найти верфь для ремонта, всё равно потребуется ещё год, чтобы вернуться домой, потому что они пропустили поворот к каналу и им придётся обходить весь мыс континента, чтобы добраться назад.       Что означает, что им нужно больше золота, больше припасов, больше провизии и новые члены экипажа, чтобы заменить тех, кто утонул или прыгнул за борт. Множество нужд и так мало способов их удовлетворить. Всё, что Лиса может сделать, — это стоять на палубе по шестнадцать часов в день и выливать ведра воды через борт, пытаясь не дать кораблю утонуть, даже в самых сильных наводнениях. Пока они достаточно лёгкие, чтобы держаться на плаву, они не умрут.       Вот что капитан сказал ей строго, как бы предупреждая: «Ты должен убедиться, что мы не умрём».       Как бы мрачно ни были обстоятельства, Лисе не свойственно сдаваться — не когда единственный способ быть в этом мире для неё — это Дженни как её компас. И если Бог милосерден, Он позволит ей вернуться к Дженни ещё раз. Позволит снова спать рядом с ней. Позволит снова обвить своими длинными, стройными руками её грудь, как она каждое утро обвивает верёвкой мачты, когда поправляет паруса, как будто это часть кожи её рук.       Позволь Лисе снова умолять Дженни о будущем, которое она не может дать, о бегстве и независимости. Невозможность ничего не значит для Лисы. Верить в кровь завета, более густую, чем вода, — это значит сдержать обещание, несмотря ни на что, несмотря, несмотря. За эти годы Лиса усвоила одно: вечности не существует, но ещё пять минут, Джен всегда будет. Пять минут, и вдруг она дома.       Вспоминать — единственное, что успокаивает боль в её руках, которые, как ей кажется, могут быть повреждены навсегда от того, как они болят постоянно, и единственное, что утоляет бесконечный голод, который выходит наружу только в виде рвоты.       Лиса видит это на задней стороне своих век, пока работает: текстуру шерстяного одеяла Дженни, комковатость её подушек, которые уже не один раз, а дважды принимали на себя вес голов, с тех пор как Лиса была пятилетней, а Дженни шести. Её руки, наверное, в два раза толще, чем у Дженни сейчас, и она задаётся вопросом, будут ли они выглядеть нелепо огромными вокруг другой девушки — или может быть, плавание помогает, и она наконец станет мужчиной, который заслуживает Дженни. Мысль об этом заставляет её смеяться, потому что был момент, когда она была тощей, а Дженни всегда могла победить её на борьбе, прижимая её к земле на улице, пока Лиса не начинала собирать грязь в рот и не поливала Дженни грязной водой, чтобы заставить её отступить. Они снова и снова скатывались по земле, пока не начинали задыхаться, уставшие и голодные. После этого Дженни всегда позволяла Лиса поесть первой, говоря, что ей нужно расти, потому что она такая маленькая.       — Твои руки как короткие веточки, Лиса-я.       — Ветка не может быть короткой, Джен.       — Скажи это своим рукам, — подшучивала Дженни, пока Лиса не начинала смеяться, и Дженни не целовала её в щёку, уверяя, что они всё ещё лучшие друзья, «даже если у тебя глупо тонкие руки».       Эти глупо больше не тонкие руки, возможно, в конце концов приведут её обратно к Дженни, и поэтому она снова выливает ведро соли и молится о спасении. Это       Моисей раздвигает Красное море, а не Ной, тихо шепчет она.       Она задаётся вопросом, когда она наконец станет достаточно сильной, чтобы раздвигать море, согласится ли Дженни убежать с ней, по-настоящему, на этот раз.

Будь моей, всегда, я отведу тебя в Обетованную землю.

В кровати у Дженни, апрель 1472 (Лисе 14)

      — Дай мне свой палец, Лиса.       Лиса пытается нарисовать дерево снаружи — то, которое свисает с обрыва, наклоняясь к океану — на обрывках пергамента, оставшихся после урока Дженни.       — Прекрати, Джен, дай мне закончить эту ветку. — Однако она сдаётся, вскрикивая, когда Дженни щекочет её, пока она не роняет карандаш и не протягивает руку.       — Зачем тебе мой палец, Джен? — тяжело дышит Лиса, всё ещё смеясь и дыша ещё тяжелее, теперь когда Дженни сидит на её животе, с коленями по обе стороны от рёбер Лисы.       Озорно Дженни вытаскивает шнурок из кармана.       — Палец, сначала.       — Ладно, — фыркает Лиса, явно не злая, но прикидывающаяся такой, — Какой?       Дженни делает драматичный звук раздумья, прежде чем взять руку Лисы и выбрать её левый безымянный палец, подтягивая его, как одну карту из разложенной       руки.       — Этот.       Держась за палец Лисы на уровне своих глаз, Дженни поднимает её руку так, чтобы она казалась тянущейся к Небесам, и завязывает шнурок чуть свободно, завязывая узел в месте, где её костяшка встречается с ладонью.       Когда Дженни заканчивает, Лиса тянется ещё выше и прижимает руку к лицу Дженни, её ладонь касаясь носа Дженни. Она растягивает мизинец и большой палец, обвивая щеки Дженни и поправляя другие пальцы так, чтобы Дженни могла видеть сквозь образовавшийся промежуток.       — Ку-ку, — смеётся Лиса.       Неожиданно Дженни снова прижимает её к постели, сжигая её запястья своими руками по обе стороны от её головы.       — Я принесу тебе подарок, — шепчет Дженни в её шею. Лиса не понимает, что происходит, когда Дженни спокойно снимает завязанный шнурок с её пальца.       Она понимает это только через неделю, когда Дженни возвращается с серебряным кольцом, которое идеально подходит ей, с выгравированным внутри именем Ким.       — Чтобы мы совпадали, — говорит Дженни, надевая кольцо, — Это обещание.       Лиса не спрашивает, почему Дженни на колене прямо на свету. Они просто играют, как обычно. Играют в домик или что-то в этом роде.       После того как они оба надевают кольца, Дженни целует Лису в щёку, как обычно, но Лиса чувствует, что этот поцелуй задерживается немного ниже обычного, прямо у уголка её рта, в том месте, откуда она не может говорить.

Пришвартованы в чужой земле, июнь 1482 (Лисе 24)

      — Пойди выпей с нами, Скип, все равно нам тут застрять, так хоть развлечемся, — Лиса качает головой, голос хриплый от того, что она пытается притвориться.       — Я в порядке, думаю, пойду прогуляюсь, — Её живот сжимает от беспокойства, хотя она слишком опытна, чтобы страдать от морской болезни. Опыт не лечит тоску по дому, как это понимает каждый моряк. Кто-то пьет алкоголь, а кто-то вдыхает морскую воду. Лиса туже затягивает кепку на голове, тайно вжимая Дженни в свой череп и сквозь голову.       Капитан подходит сзади и присоединяется к Лисе и Кальвину, другому члену экипажа, который сейчас разговаривает с ней. По сравнению с Кальвином капитан всегда бьет Лису по спине сильнее, и иногда она не может понять, прикрывает ли он ее или нарочно ее ранит.       — О чём это вы тут шушукаетесь? — Трубка в его рту болтается опасно близко к углублению в его подбородке, покрытому небрежно обрезанными волосками, что напоминает качающиеся волны океана. Говорят, что капитан все больше и больше становится похож на свой корабль, чем дольше им управляет. Трубка качается, и он продолжает, предупреждая:       — Не собираетесь ли вы здесь устроить мятеж? — Это выходит с сарказмом, но с таким едким оттенком.       — Просто пытаемся уговорить Скипа выпить с нами…       — Кальвин пытается уговорить меня выпить…       Они говорят одновременно, быстро, потому что все знают последствия, если тебя назовут предателем. Но синхронность рождает слишком много нервозности, и Лиса избегает бокового взгляда Кальвина, полного тревоги, который, к счастью, сменяется облегчением, когда капитан смеется.       Капитан наклоняется, его указательный палец протягивается через живот с медовухой и испачканную рубашку и давит на ключицу Лисы, обвиняюще.       — А что мешает Скипу хорошо провести время с командой? — Когда он стоит над ней, Лиса внезапно понимает, что она вовсе не высокая для мужчины, и ей почти приходится смотреть вверх, чтобы увидеть его носовые волосы. Она упирается ногами в землю, сводя пальцы, чтобы стоять устойчиво. Такой, как она, воспитывалась в церкви доброго вора, непоколебимая в своих решениях.       — Не особо пью, капитан… По вашему приказу, сэр, — Лиса говорит это грубо, балансируя на грани между послушанием и неповиновением, напоминая ему, что ей не положено пить, потому что у неё самая ранняя вахта и самые большие обязанности на борту, а не потому, что она не предана его экипажу. Ведь верность — это всё, что она знает, вся её «деньги» — это слова, а не металл, как было с самого дня её рождения.       — Так приходи в таверну, Скип, без питья, и проблема решена, — Слюна летит через щель в его опухших губах из-за отсутствующих, сгнивших зубов, но Лиса не отстраняется, даже если это её отвратит, потому что она мужчина до мозга костей.       В следующей жизни, может быть, я смогу присоединиться к театральной труппе и возить Дженни по городам, где нас никто не знает и не задает вопросов.       — Есть, сэр, — ворчит она.       — Что тебя так гнетет, Скип? — Кальвин пытается шепотом заговорить с ней, шагнув в ногу с ней, они отстают на несколько хороших шагов от капитана. Лиса не пытается стряхнуть его; она понимает, что он моложе ее, даже младше, и так одинок, как шип среди более шумных и старших членов экипажа.       — Мы отсутствуем дольше, чем обычно, — Это преуменьшение, но приходится говорить так, чтобы сохранить хоть какие-то надежды. Они отсутствуют уже год, хотя их путешествие, как всегда, должно было длиться всего шесть месяцев.       — Да, но мы живы, — отвечает он, наивно. У него в голове слишком мало, чтобы беспокоиться, или, может быть, у него слишком много других забот, чтобы волноваться о времени, — К тому же, Скип, нам все равно нечем заняться, да?       Лиса знает, что это правда. Экипаж состоит из алкоголиков и неудачников, и других лумпенов, которые лучше бы всегда оставались в море, чем беспокоили свои семьи или били своих детей; так Лиса и оказалась среди них, тощий почти-мужчина без опыта плавания.       Может, я и есть как все остальные, грешница до мозга костей. Насколько я тоже мужчина.       Кальвин краем глаза смотрит на неё, а она отвечает ему тонкой улыбкой. Сначала она старалась избегать всех на борту, кроме как по рабочим нуждам, не желая попасться на свои ложи через беспечное времяпрепровождение — и особенно избегала его, опасаясь, что его плохая репутация за то, что он молодой и слабый, отразится на ней. Но он цепляется за неё, как позолоченная пластина, хрупкая, но верная, и после нескольких совместных путешествий она начала думать, что в нём, может быть, есть что-то восстанавливаемое. Хотя, конечно, она его не любит. Но и не пилит его, когда он цепляется за её хвост, вот и всё.       Даже она понимает, что среди воров есть верность.       Когда они приходят в таверну, Лиса занята тем, что наблюдает за свежими лицами, пока остальной экипаж спешит до самого дна бочки. Она давно не видела ни одного не-моряка. Куда бы ты ни пошел, цирк всегда разный и всё тот же. Разные вариации одной и той же симфонии, громкий смех, похотливые голоса, сладкие шепоты и грязные грешники — всё в одном помещении.       Черная кошка ходит взад и вперёд снаружи, голодная, как и она, пока Лиса не жалится над бедным созданием и не садится у двери, чтобы погладить его, давая себе повод уйти из-под взгляда капитана и Кальвина. С животными её оставляют в покое, по крайней мере. Никто не любит убогих и диких так, как Лиса.       Когда она чешет его за ухом, кот мурлычет ей у бедра, свернув шею, как якорь, чтобы лечь на неё в спираль. «Как тебя зовут, милый?» — шепчет она. «Хочу убедиться, что правильно запомнила.» Есть что-то особенное в том, чтобы говорить с тем, кто никогда не ответит.       Он наклоняет голову, когда рука Лисы замедляется, и она сдается. «Ладно, ты, безымянный призрак ночи, оставлю тебя в покое.» Она тыкает его нос и продолжает ласкать, пока его животик не распахнется перед ней.       Занятая тем, что тянет свои длинные руки в грязной дороге, Лиса вздрагивает, услышав шаги позади себя. Мгновенно кладет руку на саблю, встаёт, настороженная.       — Ого, полегче, тигр. Просто хотела посмотреть, что ты делаешь, — Это женщина, красиво соблазнительная, с шарфом, завязанным на её волосах, который Лиса замечает первым, потому что она почти такой же рост, как и Лиса, а верх её головы находится чуть выше уровня глаз Лисы, что само по себе является редкостью — настолько редкой, что Лиса отступает назад с чем-то вроде восхищения.       — Кто вы? — выходит одновременно подозрительно и умоляюще.       — Просто девушка, — отвечает она, крутя пальцами волосы, выбившиеся из ткани, — Просто девушка, которая увидела трезвого моряка в таверне, полном красивых женщин и пьяных мужчин, стоящего снаружи в одиночестве с кошкой.       — Это… — Лиса не может найти слов. — Это не ответ.       — Я не говорю своё имя, пока не встретимся дважды, — подмигивает она. — А тебя как зовут, красавчик? — В какой-то момент она сделала шаг ближе к Лисе, так что их груди почти касаются, хотя Лиса не помнит, как это произошло.       — Ты… Я.. я Джей, — лжёт Лиса.       — Джей? Как буква? — спрашивает она, приподняв бровь с любопытством, а уголок её губ закручивается в усмешку одновременно, — Забавно.       — Что-то вроде того, — завершает Лиса, потому что сама не понимает, почему сказала это. Как буква, как буква. Она прокручивает эту букву у себя в голове. Джей. Её язык делает крест за зубами, пытаясь воспроизвести её.       — Ну, Джей, хочешь прогуляться со мной? Твои ребята, похоже, не собираются уезжать в ближайшее время, — Она протягивает руку, пальцы касаются центра рёбер Лисы, и та почти тянется за ней, ведь её не трогали так долго. В этой женщине есть что-то мелодичное, что-то, что тревожит Лису. Но когда она колеблется ещё мгновение, женщина шепчет ей на ухо, — Я сделаю так, чтобы это того стоило. Я не вижу многого, на что стоит смотреть в эти дни.       Желание исследовать сразу исчезает.       — Не могу.       С озадаченным взглядом, потому что ей никогда не отказывают, она кладет руку между бедер Лисы. Она не выдает того, что, возможно, уже знает по выражению лица.       — Не работает?       Без эмоций Лиса отвечает:       — Я не работаю.       — Хм, — говорит она, — ну ладно, — и начинает отступать, её взгляд всё ещё задерживается на Лисе, внимательно её разглядывая. Когда она, наконец, разворачивается, чтобы идти дальше, она кричит через плечо:       — Меня зовут Мистери, мать блудниц! — Смех эхом отдаётся по улице, и Лиса тяжело глотает.       — Чёрт, кто это был, Скип? — это снова Кальвин. Весело пьяный и вполне довольный, он толкает её в бок. — Ты что, там что-то зацепил, пока был снаружи?       — Нет, — Лиса отвечает с каменным лицом.       Дома мама Дженни рассказывает ей о мастере по имени Дэвид, известном своими красивыми фарфоровыми изделиями. Мама работала на его семью, пока он был ещё ребёнком, и теперь, говорит она, он стал довольно привлекательным молодым человеком.       — Я показала ему твою фотографию, и он сказал, что ты красивая, как фарфор. — Дженни хочется ответить, — Я хочу быть красивой, как солнце, а не как его фарфор.       Прошел целый год тьмы.       — Подумай об этом, дорогая. Мы обе стареем.       Когда Дженни не отвечает, её мама добавляет:       — Твой отец может думать, что Лиса — его сын, но тебе стоит знать лучше, прежде чем весь город научит тебя этому уроку.       Дженни глотает.       — Да, мама. Можешь устроить нашу встречу?

Где-то в укромном месте, сентябрь 1472 года (Лисе 14 лет)

      Кольца прикреплены к их пальцам, как будто это просто часть их кожи, и так же, как и плоть Дженни плавится в кости Лисы. Уютно, по-домашнему, знакомо. Они лежат на траве снаружи, погружаясь в землю, и Дженни чувствует, как грязь прячется в её ногтях, когда её пальцы укореняются в земле. Она отворачивается от солнца, чтобы взглянуть на Лису, которая уже долго не отрывает взгляда от неба. Девочка, которая мчится со скоростью тысячи миль в час и говорит десять тысяч слов в минуту, как камень, неподвижна; Лиса никогда не перестает сводить её сердце с ума, заставляя её ждать её следующего шага.       — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Лиса-я?       Лиса не отвечает на взгляд Дженни, но иногда Дженни так даже нравится. Ей нравится смотреть, как Лиса смотрит на небо, как её глаза не отвлекаются от яркости, даже когда она щурится так сильно, что её брови соприкасаются. Часть облака отбрасывает тень на ту сторону лица Лисы, которая ближе к Дженни.       — Что-то великое, думаю, — размышляет Лиса. — Да, что-то великое, но что-то трагичное.       Дженни моментально садится.       — Что ты имеешь в виду, трагичное? — Её голос выходит сжато и низко. — Лиса… — она трясёт её за плечо. — Лиса?       С кривой улыбкой Лиса отвечает с легкостью:       — Все великие люди тоже трагичны. Иов, Ной, Авраам, все они, понимаешь?       — Ты хочешь быть Иовом? — Дженни не может скрыть удивление. — Ты ведь знаешь, что Иов потерял всё, да?       — Вот почему мы доверяем Богу, Джен, — Лиса играет с кольцом на пальце Дженни, скользя им вверх и вниз, чтобы её успокоить. Рука Дженни расслабляется в ладони Лисы, и Лиса наслаждается ощущением того, как поглощает её руку целиком, это одно из преимуществ того, что она выше Дженни, — Что такое потерять, вообще? Кроткие наследуют землю, ты мне это говорила.       Она подшучивает, но Дженни не может не беспокоиться, что за этими словами скрывается нечто другое. Лиса в последнее время выглядит грустнее, и Дженни расстраивает то, что Лиса не говорит ей, почему.       — Ты не знаешь, что говоришь.       Лиса пожимает плечами, её плечи вздрагивают, сдвигая травинки под ней.       — Может, я не знаю. Может, я просто хочу быть мужчиной, великим. — Лиса замолкает. — Кроме того, Джен, пока ты у меня есть, у меня есть всё.       Она выглядит грустной, даже когда говорит это, и Дженни начинает задумываться, не грустит ли Лиса из-за неё. Задумывается, знает ли Лиса, как она думает о ней ночью, когда она думает, что Бог не может читать её мысли в темноте.

      Ты меня ненавидишь, потому что я грешница, Лиса?

      — Один человек не может быть всем, Лиса.       Это звучит менее убедительно, чем она хотела бы.       — Для меня можешь, — Лиса связывает их пальцы, — Обещаю, ты такая.

Или ты ненавидишь себя, потому что тоже такая?

      Беспокойная, Дженни внезапно перекатывается на нее, прижимая ее так, как она всегда это делает, заставляя Лису молчать своим телом.       — Прекрати, Джен, я не хочу сейчас ссориться, — жалуется Лиса, но с такой серьезностью, что это заставляет Дженни замереть.       — Тогда не ссорься, — отвечает Дженни просто. Она устраивает конечности Лисы под собой так, как ей нравится, чтобы сесть на живот Лисы, раскинув ноги с обеих сторон, и прижаться, как ей удобнее.       Щёки Лисы ярко краснеют, и смотреть на нее слишком сложно, волосы расплылся на траве, она тяжело дышит под касанием Дженни, словно каждый её палец - это спичка.       Поэтому Дженни наклоняется и целует её. Лиса отвечает, её рот двигается так же. Это неловко и странно, с кучей зубов, угол наклона неправильный, потому что Дженни сидит слишком высоко на её торсе, чтобы наклониться должным образом, но Дженни всё равно наслаждается этим, потому что Лиса пахнет бесконечными возможностями, опьяняя её так, как она представляет себе, как мед в таверне опьяняет Лису. Когда Дженни отрывается, она спрашивает Лису:       — Это нормально?       Лиса стонет «да», но с закрытыми глазами. Тогда Дженни снова наклоняется, уговаривая Лису открыть рот, даже если ее глаза хотят остаться закрытыми.       Позже той ночью мама Дженни внимательно смотрит на Лису, когда они едят ужин вместе, а Дженни пинает её под столом.       — Будь нормальной, — шипит она, когда мама идёт снова вскипятить чайник.       Лиса краснеет, смущённая. В комнате Дженни тихо, если не считать роя сверчков, что эхом отражают голос Дженни.       — Почему ты хочешь быть мужчиной, Лиса? — Дженни не видит лица Лисы, только затылок, поэтому она кладет руку на её грудь, как будто это поможет ей почувствовать правду. Лиса кладёт руку на грудь дженни, единственную часть Дженни, которую она может иметь, и держит её крепко.       — Потому что.       — Потому что что, Лиса-я? — Дженни шепчет это ей в затылок, туда, где голова Лисы соединяется с телом, в то самое место, где была затянута петля на женщине, которую повесили на прошлой неделе за ведьмовство. Теперь Дженни знает — шея — это то место, где тело стремится к душе.       — Потому что у меня нет другого способа прожить всё так, как я хочу, кроме как быть мужчиной, — Лиса передвигает руку с ладони Дженни к своей груди, стирая ту жизнь, с которой родилась. Мир видит её и метит, но что с того, если она хочет быть отмеченной иначе, хотя бы раз?       — Ох, — это всё, что может сказать Дженни, но её рука следует за рукой Лисы, туда, где она особенно чувствительна, и Лиса задыхается.       С голосом, хриплым от чего-то ещё более тёмного, чем отчаяние, Лиса говорит:       — Давай убежим вместе, Дженни. Когда я стану мужчиной.       Это обещание, замаскированное под вопрос.       Иногда Дженни хочется просто похитить Лису, спрятать её от всего, что могло бы причинить ей боль. Закрыть в своей спальне, в этой самой кровати, где она сможет постоянно следить за ней и не позволить ничему сделать её несчастной. Если Лиса никогда не уйдёт, Дженни построит клетку, которая удержит даже Бога.       — Почему ты всё время зовёшь меня бежать с тобой, Лиса? Тебе здесь не счастливо, дома, со мной?       Лиса не поправляет её, не напоминает, что это не совсем её дом — что она лишь занимает его у Дженни на время. Вместо этого она отвечает:       — Потому что я не могу любить тебя так, как мне нужно, нигде, кроме другого места, где правила другие.       Но для Дженни правила одинаковы везде. На развилке, когда грех обнажается, один ангел становится Люцифером, а другой — Гавриилом. В попытке вернуть Лису обратно Дженни исправляет её логику:       — Бог видит всё, Лис. Его глаза — всевидящие.       Лиса глухо мурлычет в знак согласия, но Дженни знает, что эта тема для неё не закрыта. Вместо этого Лиса задаёт другой вопрос, заставляя её врасплох:       — Как думаешь, Иисус любил Иуду, Дженни?       — Иисус любил всех, Лиса.       — Ну а ты любишь меня?       — Конечно, — отвечает Дженни так, будто это даже не вопрос, как ответ, который всегда даётся без колебань, даже если вопрос уже растворился. Я люблю тебя, и мне это даже не предписано, как Иисусу.       Проходит несколько минут в тишине, и Дженни чувствует, как веки тяжелеют. Ей спокойно — даже если всё остальное рассыпается в прах, по крайней мере, Лиса знает, что Дженни её любит. Дженни тоже знает, что Лиса любит её, и этого достаточно, хотя бы на сейчас, чтобы заснуть под её дыхание, пока она ещё здесь.       — Как думаешь, Бог любил Агнца?       Но Дженни уже спит, и Лиса сворачивается в её груди, укладывая её руки вокруг себя, предлагая себя в утешение — что-то, во что Дженни может погрузиться всем телом, что-то, на что она может положить голову, что-то, на что может случайно пустить слюну.

У окна Дженни, 1479 год (Лисе 23)

      — Джен… Дженни, я вернулась.       Глубокой ночью Лиса стоит у окна Дженни под сернистым ночным небом, стараясь выглядеть незаметно. Когда она видит, как фигура под одеялом в кровати шевелится, подтверждая, что Дженни жива, она снова стучит, балансируя между тем, чтобы постучать достаточно громко, чтобы услышали ангелы, и достаточно тихо, чтобы Бог не услышал.       Наконец, после трёх стуков, Дженни просыпается, и Лиса выдыхает воздух, который держала в груди последние шесть месяцев. С трудом поднимаясь, Дженни отодвигает створку, слишком сонная, чтобы даже проверить, действительно ли это Лиса. Ведь кто ещё мог бы вернуться к ней домой?       — Лиса… — протирает глаза.       Дженни уже привыкла к этому. Каждые два сезона, шесть месяцев, плюс-минус, Лиса снова появляется в её доме, если может догадаться, что Дженни там. А если Дженни в этот момент обучает детей, выполняя женскую работу, как и подобает женщине, Лиса ждёт в таверне её матери до темноты. Затем она оказывается у её окна, стучит, как нищий, ждёт, когда её впустят, когда её простят за её грехи.       С каждым разом Лиса выглядит всё более измождённой: её черты заостряются в печали, кожа становится бледной, размытой, как те воды, в которых она проводит всё своё время.       — Дженни, это я, ты же знаешь. Я дома, — говорит она, держась за раму окна, просовывая голову в заколдованное пространство комнаты Дженни.       Её глаза всё ещё смотрят на Дженни так, как всегда. С благоговением.       Как будто она влюблена в неё.       Дженни почти жаль, что ей не ненавистно это сильнее.       — Я знаю, — бормочет Дженни в ответ, даже если это неправда.       Но когда длинные, измученные руки Лисы наконец-то протягиваются сквозь проём и обхватывают её, у Дженни не остаётся сил ненавидеть это — это удушение её собственного желания. Почти приятно, когда душит.       И когда пальцы Лисы отчаянно находят её, Дженни почти чувствует себя целой. Но Бог не даёт ей недостающего фрагмента, ведь между двумя женщинами, пытающимися стать единым, не бывает абсолютной милости. Так что Дженни больше не позволяет Лисе переворачивать её крест — не позволяла с тех пор, как Лиса вернулась в первый раз, и теперь им обеим остаётся только нести эту пустоту.       Извиваясь под грубым прикосновением Дженни, Лиса стонет что-то отчаянное, что-то более жалкое, чем просто удовольствие.       — Не двигайся, — строго говорит Дженни. — Кровать заскрипит.       — Дженни, пожалуйста… — выдыхает Лиса, сломлено. — Я скучала по тебе.       Её глаза закрыты.       — Открой глаза, Лиса.       Её глаза мокрые.       Сироп во рту. Дженни слизывает это чувство. Почти сладко — видеть, как Лиса плачет, наблюдая, как проклятый узкий металл, выкованный руками её собственного отца, дрожит в руках Дженни от ярости, как экзорцизм, совершаемый через кровь. Крест вращается, как детская карусель, не давая покоя.       Дженни нравится брать Лису вот так. Осквернять её за все разы, когда та оставляла её.       Но даже тогда Лиса не забывает сказать:       — Я люблю тебя.       Каждый раз, как молитву.       — Чёрт, Джен… я сейчас… — Лиса не успевает договорить, потому что Дженни прижимает ладонь к её губам, заставляя молчать. Но Лиса всё равно шепчет три слова в линии её ладони. Когда её челюсть расслабляется на последнем слове, Дженни не убирает руки, и Лиса прикусывает её, сжимая зубами, но без языка. Оставляя засос там, где Дженни и не знала, что может быть больно, прямо в центре ладоней.       Руки, которые не могут удержать Лису, но могут нести её раны — терпимый след от невыносимой боли жертвы.       Но этого никогда не бывает достаточно, чтобы Лиса осталась.       Когда припасы собраны, деньги капитана на исходе, а новый груз загружен, Лиса уходит. Снова, снова и снова. Девушка, которая не может остаться.       Жизнь вора — вечно в бегах.       В свой самый отчаянный момент, за день до того, как Лиса уходит снова, в этом бесконечном мгновении, когда она вновь теряет всё, как Иов, Дженни вдруг выпаливает:       — Ты ведь всегда в бегах, да?       Лиса вздрагивает от шока, потому что, несмотря ни на что, она так и не смогла привыкнуть к тому, что она — мальчик для битья Дженни.       Дженни воспринимает её молчание как разрешение продолжить.       — Это то, что случается, когда тебя изгоняют из Рая. Ты вынуждена вечно жить в свободном падении.       Ей даже в голову не приходит, к какой части она относится — к первородному греху или ко всем последующим. Я злюсь на тебя за то, что ты грешница? Или за то, что я тоже?       — Я много читаю Библию, — пожимает плечами Лиса. — На корабле не так уж много занятий, понимаешь?       Это чистая ложь, пустая фраза, не имеющая никакого смысла.       — В любом случае, иногда грех не кажется таким уж плохим.       Её голос поднимается, словно в вопросе, как будто она просит Дженни сказать, что порой грешник — святейший из всех. Это самое близкое к тому, что Лиса может сказать: Пожалуйста, попроси меня остаться и быть с тобой. Дай мне своё разрешение разрушить тебя.       — Да неужели?       Лиса торжественно кивает.       — Царь Ахав Тирский мог пасть в немилость Господа, быть изгнанным помазанным херувимом, но у него была Иезавель — самая прекрасная женщина в земле. Для него это стоило того.       — Ты думаешь, я — Иезавель?       — Нет, — грустно отвечает Лиса.       Бесполезные слова на грешных губах.       — Вот почему я только заимствую тебя, пока ты не будешь спасена.

На той же грязной дороге, где всё началось. Январь, 1475 год (Лисе 14)

      — Она ранена, Лиса. Ты должна помочь мне.       Сквозь всхлипы она говорит вполне разборчиво, но Лисе даже не нужно слышать её слова, чтобы следовать за ней.       Поэтому она позволяет Дженни взять её за руку, и они вместе бегут.       Когда они добегают до места, Лиса с трудом сдерживает рвотный рефлекс.       Нога матери Дженни вывернута под неестественным углом. Рядом с ней мужчина бешено хлещет своего коня.       Сдерживая тошноту, Лиса следует за Дженни, пока та не опускается на землю возле матери.       Лиса почти слышит, как хрустит позвоночник Дженни, когда она резко сгибается над матерью, рыдая в её живот, смачивая смятые одежды слезами.       — Мисс Ким, — Лиса сглатывает. — Нам нужно зафиксировать вашу ногу.       Будь храброй, приказывает она себе. Я могу быть храброй ради Дженни.       Дженни всё ещё тяжело дышит рядом с ней, но никогда не слишком далеко.       — Джен, побудь здесь немного. Я схожу за бинтами, пока ждём доктора.       Голова Дженни лишь чуть заметно двигается вверх и вниз над матерью, и Лиса гладит её по макушке, неосознанно поддаваясь импульсу, идущему откуда-то из девственной глубины её существа.       Спустя какое-то время Лиса возвращается с деревянной доской.       Её штаны порваны на коленях, превращённые в рваные шорты, а оторванные куски ткани она держит в руках — два лоскутка, обмотанные вокруг её запястий, с излишками, сжатыми в кулаках, словно наручники.       — После того как мы выпрямим её ногу, доктор сможет дать ей что-то, чтобы рана зажила. Кости срастаются естественным образом, поэтому нам нужно удерживать её как можно более неподвижной.       Её голос звучит хрипло, но не бездушно, достаточно мягко, чтобы глаза матери Дженни наполнились спокойствием, и Лиса благодарит Бога за то, что среди боли она всё же знает, что такое утешение.       — Дженни, моя лодыжка так сильно болит.       — Я знаю, Лиса. Просто полежи немного. Я могу принести горячие угли, тепло поможет. Подожди меня, ладно? Будь хорошей. Не двигайся.       — Хорошо, Дженни.       Иногда Дженни до сих пор задаётся вопросом, как она могла так глупо улыбаться, даже когда её лодыжка выглядела так, будто сам дьявол схватил её за ногу.       Лиса вдыхает и поворачивается к Дженни.       — Тебе нужно держать её неподвижно, потому что это будет больно. Но отвернись, ты слишком впечатлительная.       Обычно Дженни бы возразила, что именно Лиса всегда была самой впечатлительной из них двоих, но вместо этого лишь слегка кивает.       Хруст раздаётся, как гром. Землетрясение, сотрясающее тело изнутри.       Мать Дженни кричит Богу о пощаде.       Но вскоре её крики утихают, когда Лиса осторожно выпрямляет её колено, чтобы оно лежало ровно, и фиксирует шину — один узел выше бедра, другой ниже колена, посередине голени.       Нога теперь прямая, но полностью онемевшая.       Лиса задаётся вопросом, что лучше: чувствовать боль и знать, что твоё тело существует, или отказаться от тела и не чувствовать ничего?       Мать Дженни засыпает, переходя из первого состояния во второе, а Лиса всё ещё не уверена, что предпочла бы сама.       Наблюдая за телом матери, с Лисой рядом, Дженни осознаёт, каким неизбежным будет её будущее.       Когда Лиса заканчивает, она моргает, не в силах осознать, что только что сделала — какие движения совершили её руки, не подконтрольные даже её собственному разуму.       Всё ещё растерянная, она отступает назад, оставляя Дженни наедине с матерью.       Ей и не место здесь, когда придёт доктор.       Позже той же ночью Дженни спрашивает Лису, где она этому научилась.       Её пальцы водят по коже чуть выше колена Лисы, где та щекотлива, по обнажённому месту, оставшемуся от порванных штанов.       Лиса прикрывает глаза рукой, её голова словно набита ватой.       — Я просто подумала об этом, исходя из того, что знаю о теле, — отвечает она.       — Просто подумала? Вот так?       Неверие в голосе Дженни звучит резко, пронзительно, будто она воспринимает её как чудо, как нечто невозможное.       Лиса ненавидит этот оттенок в её голосе, с отчётливым чувством вины.       — Тебе нужна была моя помощь, — поправляет себя Лиса. — Ей нужна была моя помощь, и я просто позволила Богу вести меня.       Скрытые глазами Лисы, Дженни видит только изгиб её губ, вмятины, оставленные передними зубами, которые Лиса всегда нервно прикусывает, и то, как её верхняя губа подрагивает, когда Лиса время от времени втягивает воздух носом, хотя Дженни уверена, что сейчас Лиса не плачет.       Почти нечеловеческая, её кожа под светом приобретает фарфорово-слоновую гладкость, и это пугает Дженни — это неизвестное, лежащее в её постели. Беспокойство сдавливает горло, и Дженни хочется содрать с Лисы кожу, чтобы увидеть, какие кости скрываются под ней, что держит её в целости каждое утро, когда она просыпается.       Хочется проглотить её целиком, не разбирая на части.       Она жаждет этого — разобрать Лису до основания и снова собрать её внутри себя.       Она задаётся вопросом, так ли должен чувствовать себя человек перед Богом. Её мать говорит, что это должно быть похоже на пламя.       — Он входит в тебя и наполняет изнутри, — говорит она.       На следующее утро Дженни просыпается, и Лисы уже нет в постели.       От её отсутствия больнее, чем от веры.       Она старается отвлечь себя, ухаживая за матерью, когда Лиса возвращается, с тёмными тенями под глазами, выцветшими от недосыпа.       Её руки спрятаны за спиной.       Дженни вдруг понимает, что ей не нравится, когда она не видит рук Лисы. Не хочет знать, чем они занимаются, когда её нет рядом.       — Ладони вперёд, — сипло говорит она.       — Я сделала трость для твоей мамы.       Голос Лисы звучит неуверенно, почти призрачно. Она всегда немного боялась её матери.       Дженни делает вид, что не знает почему, так же, как делает вид, что не понимает, почему её отец так любит Лису.       — Ох.       При виде Лисы, с её открытыми руками, несущими деревянное подношение, слова застревают у Дженни в горле.       И тогда, с той тревожной неизбежностью, что всегда сопутствует подобным вещам, Дженни осознаёт, что влюблена в неё.       Перед ней Лиса выглядит как святая — строгая, с опущенной головой.       Но теперь она выше Дженни, и та может видеть беспокойство, прорезанное в её бровях, будто вырезанное самим Богом.       За окном шумят птицы — будто все они слетелись к Лисе на пути домой, как это всегда делают бездомные животные.       Её пальцы крепко сжимают деревянную трость, сделанную специально для матери Дженни.       Она покачивается с носка на пятку, как пьющая воду птица, такая же нервная и наивная.       И внезапно, но безвозвратно — Дженни влюблена в святую, сошедшую на землю, чтобы пытать её на грани всех законов.       Её колени ударяются о пол, прежде чем она успевает понять, что происходит.       — Дженни? Дженни?       Кажется, она слышит, как трость падает и катится по полу.       Запах Лисы ударяет в голову раньше, чем Дженни её видит, и она не может поднять взгляд, потому что он слишком ослепляет — осознание того, что, возможно, она потеряет всё, но что даже ради одного момента с Лисой это стоило бы того.       Это больнее, чем сломанная нога её матери, потому что её мать, возможно, поправится, но Лиса — никогда.       Люцифер не заслужил возвращения в рай после падения, и именно поэтому Дженни приходится пересказывать его историю, когда Айрин бьёт её по ладоням в наказание.       Выпрямившись, Дженни отводит взгляд к потолку, с трудом сглатывая.       — Я в порядке. Спасибо за трость.       Лиса всё ещё стоит на коленях рядом с призраком, которого оставила после себя Дженни, и смотрит на неё снизу вверх.       Дженни поднимает трость с пола и уходит.       — Я хочу побыть одна сегодня, — говорит она.

В постели Дженни, февраль 1476 года (Лисе 16)

      — Давай убежим, Дженни.       Лиса тянет её за рукав, потому что почему Дженни просто не посмотрит на неё? Всё, чего хочет Лиса — это её глаза, устремлённые на неё.       — Перестань, Лиса, я пытаюсь       Закатывание глаз Дженни только сильнее злит Лису. Они либо отдаляются друг от друга, либо уходят в разные стороны, но точно не сближаются. Не после того, как Дженни почти весь год избегает её.       Не физически, конечно — Дженни не выгнала бы её из дома, не лишила бы еды.       Но эмоционально — да.       Больше не хочет играть с Лисой в грязи, не шепчет ей секреты перед сном.       А так даже хуже.       Лиса хватает переднюю обложку книги, вынужденная бороться с сильным хватом Дженни, но всё же приподнимает её, и, когда буквы становятся чёткими, начинает читать по слогам:       — Бо-жест-вен-на-я ко-ме-ди-я.       — Поздравляю, ты умеешь читать, — сухо отвечает Дженни, вздыхая.       Не стесняясь, Лиса толкает её — сильнее, чем собиралась, заставляя Дженни выпустить книгу и вцепиться в матрас, чтобы не упасть.       — Да, и уж точно не благодаря тебе, — зло бросает Лиса.       — Вообще-то, полностью благодаря мне, — парирует Дженни.       — Если бы ты перестала читать и игнорировать меня хоть на пять секунд, я бы показала тебе настоящую божественную комедию.       — Что это вообще значит, Лиса?       Дженни ненавидит, когда Лиса дуется.       Ненавидит, что это пробуждает в груди что-то шёпотом нашёптывающее грех, что-то, что заставляет хотеть коснуться этих мягких губ.       Губ, которые сейчас так искренне надуваются перед ней.       Губ, которые так горячо прикасаются к её коже, когда Лиса во сне шепчет её имя.       Она позволяет себе мечтать о Лисе только во сне.       О её пальцах, исследующих её тело, о языке, скользящем по её костям, пока она не начинает закипать в собственной коже.       Если она без сознания, Бог не может на неё сердиться.       (Она игнорирует тот факт, что перед сном часами представляет руки Лисы на себе, пока эти образы не переплетаются с её снами и Лиса не становится неизбежной даже там.)       Лиса наклоняется ближе, и Дженни застывает в страхе перед тем, что вот-вот произойдёт.       Но ничего не происходит.       Кроме того, что Лиса внезапно хватает её под мышками и начинает щекотать, пока Дженни не начинает смеяться против своей воли.       — Хватит, Лиса, — пытается выговорить она, но смех душит её голос, делает его прерывистым.       От чего именно перехватывает дыхание — от нехватки воздуха или от чего-то другого, чего Дженни не может признать, — неважно.       Потому что пальцы Лисы уже скользят к её пояснице, выгибая Дженни в безумном приступе смеха.       А потом — (Лисе никогда не хватает) — находят чувствительную кожу под коленями, заставляя её дрожать.       Когда Лиса наконец сжалится, она откидывается назад, усаживаясь на свои ноги, с той же улыбкой, которую Дженни знает всю жизнь.       Только теперь у Лисы уже все зубы на месте.       Дженни вытирает слезу со щеки.       — И за что это было, Лиса-я?       Дженни не ругает её, но и не не ругает.       Лиса улыбается, потому что ей нравится этот тон Дженни — тот, что выдаёт её глубочайшие желания.       Дженни любит ругать Лису за то, что та заставляет её делать то, чего она втайне хотела с самого начала.       Хотя ей приходится ругать Лису, чтобы сохранить видимость того, что она бы никогда этого не сделала, если бы не Лиса.       Может, так оно и есть, но только потому, что Лиса пробуждает в Дженни смелость.       Достаёт её из скорлупы.       Позволяет наслаждаться самим фактом жизни, под покровом своей уверенности.       Так было всегда.       — Лиса, зачем ты украла пирог у пекаря? Это грех, Лиса-я, — говорит Дженни.       И может, это правда.       Но разве это имеет значение, когда её рот всё ещё покрыт сладкой глазурью, а смех звучит прямо из того места в её сердце, которого Лиса не видит, но знает, что оно есть?       — Чтобы ты улыбнулась, Джен, — отвечает Лиса.       А потом, чуть тише:       — Ты в последнее время редко улыбаешься.       — Это неправда, — врёт Дженни.       Но улыбаться сложно под тяжестью её огромного секрета.       Того, за который весь город с радостью растерзал бы её и Лису.       “Лиса, я делаю это ради тебя.”       Они давно не целовались.       С тех пор, как Дженни осознала это, почти год назад.       Но как никогда раньше Дженни хочет, чтобы Лиса снова дала её губам повод двигаться.       — Правда, — тихо бормочет Лиса. — Но как скажешь.       Эта тень разочарования, которая давит на Дженни каждый день тяжелее, чем Божий суд, становится невыносимой.       Она запускает пальцы в волосы Лисы, наклоняется ближе, закрывает глаза.       Но Лиса не двигается ей навстречу.       Дженни открывает глаза.       — Нет? — робко спрашивает она.       Хотя и сама не знает, какой именно вопрос задаёт.       Лиса колеблется, но прежде чем успевает передумать, слова срываются с её губ:       — Я люблю тебя, Дженни.       Мы больше не можем играть так, если ты не… если ты не…       Она не знает, как сказать это вслух.       “Любишь меня в ответ” — не подходит.       Потому что невозможно, чтобы Дженни любила её так же сильно.       И Лиса не хочет, чтобы Дженни была грешницей.       Но Дженни отвечает ей иначе.       Её язык врывается в рот Лисы, запечатывая ответ прямо в неё. Руки Дженни обхватывают лицо Лисы, чтобы та не могла сбежать. А когда они падают на кровать, то падают вместе.       — Покажи мне, что бы ты сделала со мной, если бы ты была мужчиной, Лиса-я.       — Если бы я была мужчиной, я бы сейчас же женилась на тебе, — выдыхает Лиса в шею Дженни.       Её пальцы скользят вдоль внутренней стороны руки Дженни, по венам, где, должно быть, кровь пульсирует от желания.       — Если бы я была мужчиной, я бы поклялась перед Богом, что ты будешь моей навсегда.       — А потом?       Дженни останавливает её движения, чтобы заглянуть в глаза — в ту часть Лисы, где нет места лжи.       Где ей не нужно красть, чтобы владеть Дженни.       — Мы будем жить долго и счастливо?       — Конечно, — обещает Лиса.       — Я бы унёс тебя с алтаря в дом, который мы построили бы вместе. Кирпич за кирпичом.       Её пальцы замирают на подоле рубашки Дженни. И Дженни беззвучно шепчет:       — Да. Пожалуйста.       — После того, как мы вернемся домой? — Дженни к этому моменту настолько задыхается, что думает, что слова выходят больше воздухом, чем звуком, но Лиса поняла бы Дженни, даже если бы Бог исчез, все слова в мире и остался только шум. Дженни хочет продолжать спрашивать, после, после и после, пока будущее не станет совсем не гарантированным, каждый вопрос продлевает момент, который кажется просто неуловимым.       Успокаивая лихорадочное нетерпение Дженни, Лиса целует ее в лоб, пока Дженни расстегивает свою рубашку, чувствуя затянувшуюся нерешительность Лисы. Когда ткань наконец разорвана, губы Лисы скользят по центру груди Дженни, затем по ее правому плечу и левому. Каким-то образом следы, которые Лиса оставляет на каждом краеугольном камне, горят даже сильнее, чем когда Дженни делает это пальцами. Ты мой святой дух, думает Дженни, закрывая глаза, потому что она не может смотреть прямо на Лису, не так.        — Покажи мне, что свято в этом мире, Лиса-я, — скулит Дженни, извиваясь, как одержимая, и Лиса прижимается к ней, пока ее кольцо не касается тазовой кости Дженни, металл, горячий на ее плоти, клеймит ее.       Взгляд Дженни горит белым от экстаза.       После того, как Дженни переворачивает их, ее крест болтается над головой Лисы, занимая все поле зрения Лисы.       — Подожди, Джен.       Дженни мгновенно останавливается.       — Ты в порядке…?       — Секунду. — Лиса осторожно вращает цепочку вокруг шеи Дженни, пока крест не оказывается на спине Дженни, лицом к потолку и не оказывается в углублении между лопатками Дженни. В таком положении ожерелье душит шею Дженни, но она не жалуется; В любом случае, ей сейчас не нужны слова.        Ей не нужно видеть Лису, чтобы проложить себе путь внутрь нее.        Когда Лиса наконец снова может открыть глаза, и крест больше не прорезает ей зрение, она замечает, что темные волосы Дженни светятся прямо на макушке. Должно быть, это луна накладывает на нее свои чары. Она оставляет кольцо, которое заканчивается над бровями Дженни, прямо там, где ее челка падает вперед, чтобы заблокировать свет, так что Лиса может видеть только полутень глаз Дженни.        Под тенью Дженни слеза, выползающая из глаз Лисы, темнеет до алого цвета.        — Мы не должны были этого делать, Дженни, — Но Дженни не делает никаких движений, чтобы вытащить ее из-под ног Лисы, только завораживает ее неуловимым блеском в глазах, и Лиса хватает ее за запястье, не отстраняя Дженни, но удерживая ее там. — Я на самом деле не мужчина, — плачет она.        — Это неважно, Лиса, — шепчет Дженни, снова прижимаясь к ней, — Я люблю тебя такой, какая ты есть.       Это важно, думает Лиса, но ее руки так сильно сжимают простыни Дженни, руки вытянуты по всей длине ее кровати, что это может вообще не иметь значения.        Когда встает солнце, никто из них не говорит о ночи.        Несколько дней спустя мистер Ким предлагает Лисе саблю, которую он сделал для нее, немного меньше обычного размера, «потому что она не мужчина». Лиса становится на колени перед ним, благодарная, но Дженни видит страх в теле Лисы. Её отец слегка хлопает Лису по каждому плечу, шутя посвящая ее в рыцари как «одну из Кимов теперь».        Это момент, когда Лиса понимает, что её судьба решена. Только Дженни может сказать, что улыбка Лисы фальшивая, как те, что вырезают на лицах каменных святых, чтобы доказать, что жертва того стоила.       Когда Лиса идёт принести еду матери, Дженни слышит разговор родителей через дверь своей спальни.       — Что ты делаешь, даешь саблю девочке? Ты с ума сошел?       — Она и так весь день бегает на улице. Она не очень острая и совсем маленькая. Это просто защита, и всё.       — Зачем ей это вообще? Ты же знаешь, что она всё время с нашей дочерью! Ты ставишь Дженни в опасность.       — Как эта девочка может причинить вред Дженни?       — Ты не знаешь, что она не может.       — Не говори ерунды о ней, дорогая.       Ее мама фыркает что-то раздраженно и захлопывает входную дверь.       — Дженни? — стучит в дверь ее папа. — Ты спишь?       Дженни быстро забирается в кровать, натягивает одеяло на глаза и пытается успокоить дыхание, переполненное слезами, которые так и не хотят падать, не имея достаточно мужества, чтобы поддаться гравитации. Ее папа медленно открывает дверь, но Дженни дергается, когда половица скрипит, чуть не забыв о своем обмане. Она чувствует, как его вес оседает на кровати, качая раму, пока ее кровать не становится полной. Он кладет руку на ту часть тела, которую она накрыла одеялом, и говорит к ней.       — Я знаю, что ты не спишь, Дженни.       Она не отвечает.       — Все в порядке, что ты её любишь, Дженни, — говорит он грустно. — У меня тоже был лучший друг, — А потом тише, — просто не попадись.       Он целует ту часть ее тела, которая, как он думает, является головой.       — Спокойной ночи, малышка. Всё будет хорошо.       Прежде чем дверь закрывается, он говорит еще раз, хотя его слова звучат с трудом.       — Бог не даст нам любви, которую не считает нам нужной.       Когда Лиса встречает её утром, Дженни понимает.       Что-то изменилось. Она чувствует Лису в земле. Трава вянет, хотя наступает весна.       — Я думаю, что стану моряком, Дженни.       — Что? — Дженни не может дышать. — Почему, Лиса?       Лиса отводит взгляд Дженни к океану, потому что не может соврать в её честных глазах.       — Просто хочу увидеть мир.       Они оба молчат какое-то время, Дженни не двигается, чтобы снова устроиться на плечах Лисы, как обычно. Как можно тянуться к тому, кто так предан уходу? Это больно, как будто что-то вырывается из неё, как будто то, что Лиса так глубоко в неё вложила, Бог теперь вырывает обратно своими руками. Но руки Лисы находят путь домой, и вдруг они сидят, держа друг друга за руки на мертвой траве и грязи, оставляя отпечаток на земле — два соединённых сердца.       Дженни думает, что это выглядит как сердце, с четырьмя вмятинами в центре, где кулаки Лисы сжали землю. Наконец, Дженни пытается подобрать слова, которые могут увидеть Лису, которые могут найти её, спрятавшуюся где-то внутри.       — Почему? — А потом, более гневно: — Почему вдруг?       Лиса наполовину честна.       — Я хочу дом, который я смогу назвать своим.       То, что она имеет в виду, — если я смогу быть достаточно сильной на океане, может быть, у нас будет шанс когда-нибудь. Я найду место, куда возьму тебя и сделаю своей.       — Когда ты уезжаешь?       — Через два месяца.       Дженни считает. Два месяца — это шестьдесят дней, пятьдесят девять ночей, сто восемнадцать украденных поцелуев на закате и на рассвете, двадцать буханок хлеба, разделённых вдвоём, это ограниченное время, которое есть с Лисой.       — Я встретила капитана в таверне у мамы. Он берет людей, которые никогда не плавали.       — Он знает, что ты девушка? — Дженни выплёскивает это с яростью, даже не смягчая, когда лицо Лисы становится бледным и болезненным. Они не обсуждали этого, хотя давно следовало бы. Именно так Дженни думала, что будет сегодня. Но Лиса трусиха.       Лиса шепчет:       — Он сказал, что сможет прикрыть меня, потому что у меня есть выносливость.       — А что он знает о твоей выносливости?       Но Лиса не говорит больше ни слова. Уже нет слов, которые стоит произносить.

На краю океана, конец 1476 года (Лисе — 16 лет)

      Они стоят лицом к лицу, молча, на скрытой скале вдали от порта, где их никто не может увидеть. Дженни аккуратно поправляет прядь волос Лисы, которая выскользнула из её шапки.       — Так вот оно что, да? Ты действительно уезжаешь?       Лиса не может встретиться с её глазами.       — Это будет всего шесть месяцев, Джен.       — Не похоже, что ты остановишься на одном, — пробормотала Дженни. Вдруг Лиса падает, рыдая на плече Дженни, нос мокрый, пачкая её блузку, которую мама сшила для неё, и Дженни не хочет очищать грязь Лисы с работы своей мамы. Но Дженни не жалуется. Если Лиса плачет, значит, она переживает. Значит, для них всё ещё есть надежда.       Её губы не могут найти скальп Лисы под маскировкой, поэтому она целует её руку, оставляя след на концах пальцев Лисы.       — Оставить тебе уезжать и всё равно быть той, кто плачет, — пробормотала она в руку Лисы.       — Я не хочу уезжать, — рыдает Лиса. Звук приглушён тканью, и Дженни думает, что это кстати — Лиса всё равно не говорит ясно. — Так не уезжай, Лиса-я.       Лиса встает, вытирая нос своим рукавом, пока Дженни не отбрасывает её руку. — Это мерзко, Лиса. — Она поднимает руки, чтобы обнять Лису за лицо, большими пальцами очищая её заплаканные щеки, а указательный палец неохотно принимает сопли под носом Лисы.       — Это не так просто.       — Скажи мне, почему не так, тогда.       — Мне нужно стать мужчиной.       Дженни фыркает. Уже два месяца Лиса даёт тот же ответ, на который она никогда не объясняет. Она говорит Дженни, что та не поймёт, и Дженни не понимает, потому что она не может набраться смелости спросить больше.       Дженни не знает, что Лиса осталась бы, если бы только Дженни попросила. Своими собственными словами. По своей воле. То есть: “Пожалуйста, не уезжай, Лиса. Я не хочу, чтобы ты уезжала.” Но Дженни не из тех, кто признаётся в своих желаниях — она никогда не была такой — и Лиса знает, что единственное, что можно сделать для кого-то, как она, это не влюбиться в них, иначе ты будешь вечно голодать по чему-то, что не твое.

На побережье Средиземного моря, июнь 1485 (Лисе 27)

      Она рвет, как только сходит с причала.       Может быть, она начинает быть аллергичной к земле, той самой, что крепкая под её ногами, в отличие от океана, обширного, психотичного и неуступчивого никаким молитвам или желаниям. Земля — ничто, кроме как камень. Но крепкая, стабильная — эти слова становятся бессмысленными, когда она спотыкается в грязь, крутится, падает, врезается в землю.       Дженни.       Пастельно-голубое небо наклоняется в сторону, как будто кидает взгляд на Лису, белые завитки проносятся по воздуху, как вспышки дыма, когда комок грязи заполняет её рот. Выплевывая смесь крови и грязи, она заставляет свои руки выпрямиться, чтобы подогнуть колени и подняться. Одна нога за другой, она приказывает себе, моля Бога о трости или о каком-нибудь спасении.       После того как она несколько часов кружила вокруг дома с безопасного, большого расстояния, она восстанавливает хотя бы какое-то чувство направления и заходит в городскую библиотеку.       Она не знает, что Дженни несколько раз видела её из окна. Но Дженни чувствует Лису, как только её тело касается земли, она всегда могла тянуть Лису к себе с того первого упавшего яблока, даже когда Лиса этого не осознавала.       — Она вернулась? — говорит Дженни вслух, невольно, и он оборачивается из кухни и спрашивает, не сказала ли она что-то.       — Ничего, дорогой, — отвечает Дженни.       Собравшись с каким-то подобием приличия, Лиса подходит к библиотекарю с поклоном. Это не значит, что её не учили манерам в детстве, хотя она не хочет об этом думать.       — Лиса? Ты вернулась, дорогая.       — Да, — она на секунду задумалась, пытаясь вспомнить его имя; прошло много времени с тех пор, как она в последний раз была здесь учиться, ведь её жизнь больше не требовала этого. — Я соскучилась по тебе, Дезидерио.       — Не лги, дорогая, — смеётся он. Хотя она не лжёт, потому что она скучает по нему больше, чем может даже выразить, она не знает, как объяснить это ему: что скучать по нему, скучать по библиотеке, на самом деле это метонимия для чего-то другого, по чему она скучает, но не может признаться, не в этом католическом мире, который Бог так прекрасно создал для них, чтобы они в нём жили, но они не живут в нём должным образом, потому что она продолжает грешить и грешить. Её молчание — это ответ, который выходит навстречу его требованию. Не лги.       — Ты ищешь что-то конкретное? — его одеяния плавно двигаются в такт его голосу, тихому, как сама библиотека, настолько тихому, что ей приходится напрягать слух, чтобы услышать его. Она немного наклоняется к его столу, жаждя тепла, которое может дать только тот, кто знает её имя и историю.       — Да, на самом деле, — напевает она, снова вспоминая свою цель. — Я ищу информацию о Пяти Святых Ранах и стигматиках. Может быть, и биографию святого Франциска Ассизского тоже, — Её слова звучат намного увереннее, чем в последний раз, когда она была здесь, и она не знает, почему это её грустит — что она не может быть здесь, чтобы услышать это.       Дезидерио с лёгким блеском в глазах мягко улыбается.       — Ты никогда не была той, кто терпеливо учил бы святых, — говорит он, как будто это что-то примечательное, но весь город всегда знал, что умной была Дженни, и никто никогда не сомневался, почему Дженни смогла вырасти и стать домашним учителем, а Лиса исчезала на месяцы и месяцы (а теперь и годы), так что, конечно, всё так, как есть.       — Многое изменилось, — тихо признаётся Лиса, хотя само признание звучит довольно громко. Она вертит кольцо на пальце, то самое, на котором внутри выгравировано имя Ким. Оно сидит на её левом безымянном пальце, сильно запачкано, но не потускнело, потому что мистер Ким — настоящий мастер-ювелир. — Мне это действительно нужно, теперь.       — Хм.       — Хм, — повторяет Лиса, и Дезидерио смеётся, весёлым, полным смехом учёного джентльмена, который разучивается манеры, потому что Лиса всегда вызывала в людях бунтарский дух, несмотря на то, что сама она хорошо обучена социальным нормам. Хотя Дженни учила её ценить соблюдение этих норм каждый день, с того момента, как она открывает глаза на рассвете, до того момента, как они закрываются на ночь.       — Ты становишься стигматиком? — насмешливо спрашивает он. — Протяни руки. Если это правда, я хочу быть первым, кто это зафиксирует.       — Нет, не стигматиком. — Но сама мысль об этом заставляет её чувствовать лёгкость, и она почти добавляет: «ещё нет». С тем же загадочным усмешкой на лице, он ведёт её к полке в глубине комнаты.        — Постой здесь секундочку. Вот книги о Святых Ранах, можешь полистать. Я вернусь, мне нужно взять книги о святом Франциске с другой стороны.       Пока его нет, Лиса вытаскивает самую толстую, покрытую пылью книгу и пролистывает страницы. Некоторые моменты ей всё ещё трудно читать, потому что её латинский — это, в лучшем случае, основы. Но нет книг на местном языке о Боге, потому что Бог благоволит к богатым и грамотным, так что Лиса проводит пальцем по диаграммам, подбирая слова, похожие на местные.       Рисунки очень графичны, и это заставляет её живот взволноваться, но она терпит, потому что хочет быть хорошей. Она находит места, где Иисус проливал кровь за мир, и пытается сопоставить это с собственной запястьем, кожей, покрытой шрамами от плавания, как канаты резали её днём и ночью, из-за чего её трудно вырисовать прямую линию пальцем.       Когда Дезидерио возвращается, он видит её в молчаливом изучении и, улыбаясь про себя, тихо оставляет несколько книг у её ног, прежде чем уйти.       Ты повзрослела, Лиса. Странно видеть тебя без Дженни рядом, или как ты следуешь за ней по библиотеке, она ругает тебя на уроках голосом, который только она считает тихим. Говорят, что сердце евнуха — самое преданное. Может, это правда, как надеется Дезидерио, что они будут счастливы, как никто другой.       Лиса снова использует свою тактику поверхностного чтения с книгой о святом Франциске, рассматривая изображения его с животными и размышляя, сможет ли она когда-нибудь стать кем-то, достойным того, чтобы быть. Он такой добрый, думает она. Я хочу быть доброй.       Той ночью, с небольшой помощью медовухи из таверны, она спотыкается в церковь. Она переоделась в свежий комплект одежды, что для неё редкость, но теперь ей не нужно экономить золото. Впервые в жизни она носит выглаженную блузку, воротники которой жесткие от муки, трюк, который научила её мама Дженни. Её сабля всё ещё стучит по ноге, пока она идёт, выглядя неуклюже в официальной одежде, но она думает, что, наверное, так поступают аристократы. Они носят оружие и хорошие одежды одновременно, как будто это совсем не противоречиво. Как будто Бог велел им быть формальными, но также и убивать.       Когда Лиса подходит к большому деревянному распятию, она неловко ложится ниц, шлёпая себя по щеке, чтобы прийти в себя. Сосредоточься, кусает она свою щеку. Ты здесь с целью. Она начинает молиться, той самой молитвой, которую она выучила от святого Франциска сегодня, своего нового любимого святого.       Той, которую она никогда не слышала от Дженни, хотя это и не имеет значения. (Конечно, это всегда имеет значение.) Смотри на меня, добрый и милосердный Иисус, пока перед Твоим лицом я смиренно коленопреклоняюсь и, с горящим сердцем, молюсь и прошу Тебя положить в моё сердце живые чувства веры, надежды и любви; истинное раскаяние за мои грехи, и твёрдое намерение исправиться. Пока я размышляю, с большой любовью и нежной жалостью, о Твоих пяти самых драгоценных ранах, размышляя о них в себе и вспоминая слова, которые Давид, Твой пророк, сказал о Тебе, мой Иисус: “Они пронзили руки Мои и ноги Мои, все кости Мои пересчитали.” Аминь.       После того как она перекрестилась, она вынимает свою саблю. Аккуратно проводя пальцем по сабле, она нежно скользит указательным по лезвию, пока тонкая струйка крови не выступит из её кожи. Это её не пугает, и она нажимает глубже, пока рана не расширяется с маленькой порезки до настоящего разреза, того, которого она заслуживает. Удовлетворённая, она опускает руку обратно к рукоятке, изношенной коже, подогнавшейся под форму её рук, той самой коже, которая не менялась уже 12 лет. Никто не может прикоснуться к кузнечному мастерству мистера Кима.       Проводя саблей по своим обнажённым ступням, она думает о том, в каком порядке это должно происходить, чтобы всё сработало.       Господи, сделай меня орудием Твоей нежности, — молится она, совершая первое. Сабля легко проникает в её левую ногу, хрустят кости, плоть тает, и она быстро вытаскивает оружие, чтобы не потерять храбрости продолжить.       Господи, сделай меня орудием Твоего прощения. Падая на колени и не в силах стоять, она снова ложится ниц перед распятием. Бог всегда совершает то, что правильно в этом мире, — смеётся Лиса, даже в наших ранах. Её это совсем не пугает, как только она пошевелит пальцами, чтобы убедиться, что её руки ещё функционируют, чего ей достаточно, чтобы продолжить.       Господи, сделай меня орудием Твоих страданий. Она начинает с более сильной руки, проникая в правую, так как будет легче сделать обратное с травмированной доминантной рукой, а не с её слабой.       Господи, сделай меня орудием Твоего благодушия. Трясущимися руками она промахивается в первый раз, и сабля режет её между средним и указательным пальцем левой руки, застревая на кольце. Сдерживая рвоту, потому что кровь начинает ослеплять её, а раны грохочут в животе, вызывая тошноту и дрожь, особенно от белой, ослепляющей боли в глазах, она быстро пробует снова. С Божьей помощью, ей удаётся это сделать правильно со второго раза.       С пальцами, становящимися онемевшими, она готовит своё сердце к последнему.       Смотря на лицо Иисуса, вырезанное в дереве, она пытается заговорить, но Он молчит её первым. Его лицо начинает расплываться в нечто знакомое: глаза сужаются в том кошачьем выражении, его желтоватые щеки становятся более пол-ными, его пальцы нежно лежат на руках креста, как те, которые она хорошо знает.       Над ней крест висит в её поле зрения, и она моргает, потому что крест всегда висел так, покачиваясь вперёд и назад, шепча ей мягкими голосами: Лиса, ты моя. Я здесь. Отпусти.       Фигура говорит с ней, и Лиса дрожит от экстаза. Крест качается всё быстрее и быстрее. Ты похожа на ту девушку, которую я всегда знала и всегда хочу. Лиса задыхается, не в силах дышать, так что это больше звук, чем воздух. Я не… я не узнаю тебя. Даже если ты прощаешь нас за наши грехи, я не готова простить тебя, Д… Сабля с грохотом падает на пол, и Лиса не помнит, когда она отпустила её.       Спотыкаясь, она отчаянно хватает ее обратно, потому что она не закончила, и не может вернуться домой, пока не завершит.       Господи, пожалуйста, прости Дженни за все её грехи и позволь ей вернуться домой, когда наступит подходящее время, не на секунду раньше. Когда оно вонзается между её рёбрами, она падает в алую воду, и, улыбаясь, вдыхает металлический запах, представляя, что это солёный аромат океана, воображая, как она плывёт на волнах, подальше от прибрежного берега, подальше от всего мира, потому что вода и кровь, в конце концов, не гуще друг друга.       «Лиса!»        «Лиса!»        Дженни? Лиса пытается передать ей слова в черной бездне за своими глазами. Я тебя люблю, и мне жаль. Мне жаль, что я тебя люблю…       «Лиса!»

-, сентябрь 1463 г. 

      — Лиса, папа Дженни скоро вернется домой, хорошо? — Ладно, думает Лиса. Голова болит. Она не слышит вторую половину предложения, потому что слишком много слов она не знает. Каждый слог получается более искаженным, чем предыдущий. Сосредоточьтесь. Все кажется окрашенным в малиновый цвет, но когда она моргает, дымка становится чернее, мерло покрывает заднюю часть ее век.        — Лиса! — Дженни? — Тсс, Лиса. Посиди со мной. Это все, что сказала моя мама. — Ладно, как хочешь, Дженни. Рука касается ее руки, которая кажется мокрой и липкой от какой-то раны. Она чувствует, как Дженни ведет ее в спальню. — Твои руки все исцарапаны, Лиса, — бормочет Дженни, таща Лису через свой дом, но коридор сбивает ее с толку, с отверстиями, торчащими во все стороны, как корни дерева.       — Хочешь вздремнуть, пока мы ждем? — Вздремнуть? Руки Дженни по всему лицу, и она не знает, как они уже попали в кровать, потому что она не может толком видеть. Но они должны быть в кровати, потому что ее голова лежит на мягкой поверхности. Что-то также обхватывает ее щеку; Лиса понимает, что она, должно быть, ведет себя смущенно, потому что Дженни внезапно объясняет, что сон означает сон. Пальцы, это пальцы Дженни на ее лице, собирает она, потому что она может узнать это ощущение где угодно. Она удивляется, почему ей потребовалось так много времени, чтобы вспомнить, удивляется, как она когда-нибудь сможет забыть это чувство настолько, чтобы оставить его позади.       Я у нее на коленях. Что-то пронзительно болит в висках. Спать рядом с Дженни. Я могу это сделать.        Тело Дженни теплое, теплее, чем может быть шерсть, и ей становится невыносимо жарко. Тсссс, воркует Дженни. Я здесь. Дженни здесь, думает Лиса, пытаясь вспомнить, почему ее здесь нет. Разве они не всегда вместе?       Дженни, Лиса пытается говорить, но ее горло так пересохло, что из него выходит только сдавленный вздох. Что-то меняется — может быть, Дженни обнимает ее в постели, как ее мама, когда она плакала в детстве. Вот для чего нужны кровати, сказала бы мама Лисы.        — Теперь ты можешь спать, Лиса. — Хорошо, Джен. Губы Дженни целуют ее в лоб, и она видит, что лицо Дженни влажное, но не может понять почему. Дженни плакала? Она злится, что я пролила все ее яблоки?        — Прости, Джен, — пытается сказать Лиса, но Дженни затыкает ее.        Спи сейчас, Лиса.        Она чувствует, как пальцы Дженни тянут ее веки вниз, и внезапно она чувствует себя так тепло и безопасно, как будто лежит на лугу, окруженная только цветами и солнечным светом. Может быть, именно так ощущаются Небеса, лежать с Дженни, лежать внутри Дженни, как будто это что-то святое, как что-то, что она никогда не сможет забыть, и она просит Бога, чтобы это было навсегда.        Даже если вечности не существует, она надеется, что её придумают, только для этого. Только для неё.