Момент когда тревога отступает

Комната погружена в безмолвный мрак, словно сама ночь подкралась и окутала её своей пеленой. Лишь холодный свет настольной лампы освещает небольшую часть пространства, позволяя различить стол, заваленный большим количеством раскрытых тетрадей, потрепанными учебниками и грязными кружками, хранящими следы бессонных ночей. Пронзительную тишину нарушает лишь шорох бумаги и скрежет ручки. Фигура, окутанная полумраком, казалась частью этого беспорядка, словно он сам был частью этой ночи. Юноша в черной футболке с растрепанными темными локонами изнемогал, пытаясь сосредоточиться на написании конспекта, но никак не мог вникнуть в текст. Понимание ускользало, даже после многократного прочитывания одного и того же предложения. Виновником плохой концентрации был поток навязчивых мыслей, вновь и вновь возникавший и не позволяющий ему сосредоточиться. В голове, словно заезженная пластинка, прокручивался момент столкновения с преподавателем - настоящим мучителем. Каждый раз студенты получали от него порции моральных унижений, что били и так по хрупкому самомнению. Некоторые девушки и вовсе, не выдерживая этого гнета, убегали в слезах. И теперь Жан с ужасом представляет, презрительный взгляд словно острые иглы, впивающиеся в душу и слова, заставляющие его чувствовать себя растоптанным: – Как такой, как ты, мог быть в свите короля? Тэцудзи явно был слеп, когда брал к себе в команду такого отброса. Ты жалок… – эти слова обрушились на него давящей тяжестью, заставляя чувствовать себя ничтожеством. Сердце застучало в груди так сильно, словно пыталось вырваться из грудной клетки, унося с собой остатки спокойствия и контроля над ситуацией. “Жалок.” Снова пронеслось в голове, и горло сжалось в тисках. Внутри что-то забурлило, что-то холодное и тягучее поднялось к горлу и застряло там комом. Тошнота, усиливающаяся с каждой секундой, словно колючая проволока, сжимало его. – Это всё неважно. Мне нужно сосредоточиться на работе. Я - Жан Моро. Я всё стерплю. – вырвавшиеся шёпотом слова, едва слышные, застряли в гулкой тишине. Рука, потянувшаяся к ручке, предательски задрожала. Пришлось сжать сильнее пластиковый корпус ручки лишь бы не допустить оплошностей. Только не сейчас, только не в этой работе. Но его настигло разочарование: дрожь, пронзившая руку, передалась и ручке, оставив на странице тетради неровные, кривые строки. Попытки сосредоточиться на работе потерпели крах. Перед глазами всё плыло. Появилось еще более сильное чувство тошноты и ощущение нехватки воздуха. Возникло отчаянное желание: броситься в ванную, вывернуть душу наизнанку, чтобы избавиться от внутреннего яда, разорвать горло до крови впиваясь в него ногтями лишь бы не чувствовать этого ужаса А ужас ли это? Нет, это было нечто более глубокое, более всепоглощающее, пришедшее без предупреждения - тревога. Мышцы напряглись до предела, грудная клетка стала деревенеть от неприятного, давящего чувства. Руки сжались,частично осуществляя желание: ногти впились в ладонь. – Я - Жан Мо.. Вдруг дверь аккуратно распахнулась, прервав ещё не начавшийся чужой монолог. В дверном проеме показалась светлая макушка. Джереми старался избежать скрипа, но усилия оказались тщетны; на его лице застыло виноватое выражение. В это мгновение в царство мрака и напряжения проникли лучи тепла и света. – Жан, всё хорошо? Почему ты до сих пор не спишь? Ты видел время, уже глубокая ночь, – голос был полон волнения. Осторожно ступая, Джереми подошёл к столу и вновь заговорил: – Ты не можешь так безрассудно истощать свое здоровье, особенно после болезни. Что-то случилось? – Я в порядке. Мне просто нужно закончить конспекты и сдать их завтра. – Резко прозвучал ответ Жана. – Это можно сделать и завтра, тебе необходимо выспаться. – Нет, – отрезал он. – Жан.. Глаза, полные тепла, не дали ему скрыть правду: да, возможно, он всё ещё надеется только на себя, но поведать хоть каплю внутренних терзаний определённо никак не повредит, особенно ему, этому воплощению солнца, которое согласилось быть с ним партнёрами и всё это время находилось рядом, не переставая переживать, всячески помогая поддерживая. – Что-ж.. Я испытываю странное чувство каждый раз, когда представляю, что могу подвести команду и не осилить весенний чемпионат, если не успею сдать долги вовремя. Именно поэтому я сейчас работаю на износ, стремясь сдать всё в срок и быть там, рядом с вами. Моё место на корте. – Каждое слово произносилось с маленькими паузами, обдумывая каждую фразу, и слетало с губ медленно. Карие глаза, полные внимания и нежности, устремлены на него, они впитывая каждое слово. Джереми аккуратно переместил свою руку к чужой, словно поддерживая хрупкую вазу, готовую разбиться при малейшем движении. Он нежно поглаживал её, стараясь передать всю свою поддержку, внимательно слушая собеседника. Даже своё дыхание выровнял в унисон, словно создавая невидимую гармонию между ними. – А больше всего я не могу представить, как буду сдавать их господину Морфрану. Ты сам наверняка знаешь, какой он невыносимый. Просто при одной мысли об этом у меня уже трясутся поджилки, — Закончив, Жан поднял взгляд и столкнулся с внимательным взором. — Его поведение — лишь жалкая попытка возвыситься за счет студентов, стремление утолить собственное гнилое эго мимолетным удовлетворением. Тем не менее, он обязан принять всё как следует и в срок. Мы, Троянцы, находимся в числе лучших — наш долг занять заслуженное место. Ты тоже часть нашей команды, и ты будешь с нами. – Начал он с яркой улыбкой. Затем переместив руки за его спину и обняв, он мягко положил голову на плечо. Затем продолжил: – Я бы посоветовал тебе не принимать близко к сердцу его слова. Как только он не увидит реакции на свои гнусные попытки унижений, рано или поздно отстанет. Не позволяй его мелочным замыслам затмить твое достоинство. Если хочешь, я могу остаться с тобой, пока ты пишешь, а завтра мы вместе сходим к нему. Вдвоём всё кажется менее страшным. Прозвучало тихое «спасибо» и чужая кудрявая макушка оказалась на веснушчатом плече. Каждое произнесенное слово, каждый вздох и каждая надежда, заключенная в трепетном взгляде, наполняли комнату теплом. С каждым вдохом чужого аромата он ощущал, как тьма постепенно отступает, а сладостный свет раскрывает лепестки чего-то таинственного и непривычного в его сердце. В этих объятиях, где время теряло свой привычный ход, он ощущал, как надежда с каждым взглядом обретала новое обличие, а тревога, подобно тени, становилось менее ощутимой. Он был здесь, живой и чуткий, готовый впитывать все, что скажет ему ворон, предоставит ему нежность, покажет свое восприятие реальности, в которой сливались свет и тьма, мечта и действительность.