Ты знаешь…

Любовь Васильевна берет трубку на третьем звонке. Звонки Валентина она старается не пропускать: никогда не угадаешь, почему он звонит. Попросить присмотреть за Юлькой или… Вот этих или на её памяти было ровно три.  Тишина в трубке — вязкая, тяжелая даже на расстоянии. А после вопрос, от которого земля уходит из-под ног.  Она наговорила ему лишнего после похорон, а он, поджав тонкие бескровные губы, молча слушал и глотал. Ей до сих пор не хватает смелости взять эти колкие слова, вырвавшиеся вместо крика боли, назад.  После Юли… не осталось ничего. Нечего делить и нечем попрекать, но для её заботы слишком поздно, раньше надо было, когда он, с вечно прямой спиной, скрюченной фигурой сидел ночью на кухне, а на автоответчике по кругу моталось юлькино горькое «ненавижу».  Можно было — хотя бы — коснуться клубка оголенных только на эту бессонную ночь нервов, но она выбрала позицию обвинения. Так было проще, что ли, спихнуть всю вину на сильные плечи. Только не было виноватых, лишь свежая земля на могиле, детские крики и болезненно ровная выправка как по стойке смирно.  После «похорон» она была готова хотя бы попытаться, но Валентин не стал испытывать судьбу дважды. Оплатил билеты и пропал со всех радаров. Поздравлял, конечно, по праздникам — сухо и кратко, но он всегда таким был, в несколько слов всегда мог уместить все невысказанное.  Любовь Васильевна ждала звонка. Но совсем не ожидала после обычной жуткой — до мурашек по спине — тишины услышать:  — Если я кого-то встретил… Я ей изменяю? Она ответила прежде, чем успела осознать, что именно он спросил.  — Нет.  Услышала, как он рвано вдохнул — как будто не хватало воздуха.  Жадно вслушивалась в тишину на том конце провода.  Скрип двери, щелкнул выключатель.  — Валь, ты че здесь в темноте? — новый голос.  — Опять кошмар?  Пауза, а потом: — Тём… Я сейчас. Сейчас.  — Знаю я твое сейчас, сидишь обои гипнотизируешь. Ты ел вообще сегодня? Ща чайник поставлю. Давай-давай, левой-правой.  Артем, значит. Любовь Васильевна помнит его взъерошенную фигурку в хирургичке. Как прыгал воробьем вокруг застывшего во времени Валентина, когда тот зачем-то притащил его домой. Как реагировал только на этого странного мальчишку, когда тот, заикаясь, заполнял тишину квартиры и все норовил подлезть под локоть.  — Ему некуда идти, — как-то совсем просто сказал ей Валентин, как отрезал. В его тоне не было ни тени команды, но спорить с ним не хотелось и не было сил.  Она трусливо сбежала тогда, чего греха таить, уже второй раз в его жизни.  А этот остался, значит. С «Валей» с его кошмарами и тараканами.  Иришка её тоже ставила ему чайник — посреди ночи. Вспомнились некстати её ясные глаза и её улыбка — до болезни. Как Валентин был совсем другим, тянулся к ней, такой открытой и веселой.  Что-то кольнуло меж ребер — остро и невыносимо, как давно уже не болело, сколько лет-то прошло.  — Нет, — повторила она в трубку, борясь с желанием назвать его полным идиотом.  Боролся с собой и винил себя во всех грехах. Не мог больше, поэтому и позвонил? Что рассчитывал услышать? Поток гнева? Возможно в прошлой жизни — и от самой себя стало неимоверно горько и противно.  — Иришка была бы рада, — добавила.   Ты живешь впервые за долгие годы, хотела сказать, но не хватило смелости.  — Артем, значит, — пожурила и осторожно добавила. — Приеду на майские.  Пауза.  — Я возьму билеты, — так легко было представить, как крепко он стиснул в руке телефон, как устало прикрыл глаза.  Правильно. За последние годы вряд ли хоть одно доброе слово от нее услышал. Захотелось приласкать его, как собственного сына — как надо было сделать еще тогда, давно, когда их объединило общее горе.  — Ну и с чем твой Артем любит пирожки?  — …С капустой.  Недоверие в его тоне тяжелым весом осело между ними. Как и осознание, что надо бы спросить «а ты», потому что не имеет ни малейшего понятия, но опять как-то неловко, как-то все хрупко и зыбко.  Про Юльку знает все: от чего сморщится, курносая и поцелованная солнцем, а что сметет с добавкой. Помнит, сквозь пелену боли, что любила Иришка, звонкая и молодая, влюбленная.  «Здрасьте» Сообщения через несколько дней приходят шквалом.  «С щавелем он любит» «Это Артем, если что, можно Тема» «А вы на все майские или на сколько?» Щавель в её огороде не растет уже много лет. Иришка рвала пучками, собираясь в Москву, а она и не спрашивала, зачем. Юлька не любила — вот и не рос.  «Не обижайте его только» «Пожалуйста» Экран подозрительно плывет перед глазами.  Иришка тоже так говорила. А больше на её памяти на сторону Валентина никто и не вставал: он как-то сам по себе всегда был, но всегда за них.  Номер-то у этого бедового откуда? В телефон влез?  Голос из трубки молодой и звонкий.  — Да че его спрашивать, клещами не вытянешь. Ну я и посмотрел на всякий, а потом, ну… Из Артема хороший докладчик.  Яблоки, которые она обычно привозила, Валентин не любит, но ему все равно как-то на самом деле. Что угодно съест, даже подгоревшую артемовскую болтунью, еще и спасибо скажет.  — Варенье там какое-то, если прям хотите, — вещал Артем-Тема, а Любовь Васильевна сама не понимала до конца, чего она хочет. — Он сладкое любит до жути, я конфеты в двойном объеме беру всегда, задолбал уже их сметать.  Она хотела бы, наверное, повернуть время вспять, когда с банкой клубничного варенья в поезд запрыгивала Иришка в сарафане в цветочек, а не она забиралась враскорячку. Когда ей с перрона вот так солнечно и ярко ясными глазами улыбалась дочка, а не взъерошенный парнишка с шрамом через левую бровь. Когда родной смех, и «мам, да дай ты уже мне сумки», и «бабуля, ты приехала!», а не смущенное «давайте сумки, тяжелые наверное».  Когда валентиновский кроссовер и собачья шерсть повсюду, а не раздолбанная лада на парковке с шипящей магнитолой. Когда за столом на кухне Иришка и Юлька, а не Артем с виноватой миной.  — Валя сегодня в ночь, — делится Артем, едва прожевав и рассыпавшись в комплиментах. — Какое он вам обычно стелет? Вот блин, я ж не спросил. Ну, будет в цветочек. Нормально же?  Суета, жизнь в пустой квартире. Такая знакомая и такая чужая комната Юли.  Так привычно шипящий в ночи чайник и полоска света с кухни. Тихие голоса. Завтрак с утра на плите и полный холодильник.  — Он выходной завтра, еле договорился, — делится Артем, ловко намазывая варенье на краюху и слизывая его с пальцев. — Ну это если не позвонят, гондоны.  На сушилке — одна тарелка и две кружки. С утра еще. Провожает, значит.  Любовь Васильевна ведь не против. Она за другим ехала на самом деле, только сейчас это понимает, когда Артем делится тем, как Валентин подвис при виде этой злосчастной банки.  — Я же говорил, — жалуется, — половину почти спорол, я ему сколько про кариес повторять буду… Валентин вечером привычно уставший и непривычно живой в её руках, когда впервые за много лет сгребает его в охапку. Он почему-то впервые в жизни свой, родной, его впервые хочется просто прижать к груди и не отпускать. Хватит с него, хватит.  Он тихо выдыхает ей «спасибо» куда-то в ухо, обнимая в ответ.  Ей снятся детские рисунки Иришки и её смех уже взрослой на перроне Тимашевки, потому что чуть не опоздали из-за переезда и дурацкого товарного состава. Ей было весело всегда: с пропущенного автобуса, потому что долго собиралась, с нахмуренного Валентина в Москве, который «просто переживает, ну не начинай, мам», с лопоухого щенка в коробке на парковке, которого назвали Чара, когда Валентин сдался под её натиском.  Ей снится больничная койка и писк приборов, бледный Валентин с дрожащими руками и почему-то связка апельсинов, такая яркая и нелепая в белой палате. Как Валентин чистил их и делил на дольки, а Иришка смотрела на него с такой нежностью.  Так Артем смотрел, когда подлез под локоть с каким-то нелепым бутербродом — как только на части не распался, пока донес. Смотрел так, пряча улыбку в кружке с чаем, когда Валентин полез за банкой варенья.  Ей снится чистое голубое небо и как взлетели голуби, когда Иришка в белом платье прижала руки к груди, и «его так легко любить, мам».  Ей снится, как земля из его пригоршни ударилась о гроб дважды в их жизни — из такой пригоршни за ужином Артем безуспешно пытался высвободить последнюю конфету из розетки.  Улыбка Валентина — какая-то теплая, от которой почему-то сердце все равно пропускает удар, — ей не снится вовсе, потому что она ни разу не видела, как он улыбался до сегодняшнего дня. Или просто не обращала внимания.  «Я в его улыбку влюбилась с первого взгляда, мам».