stuck in reverse

      — Это последний, блять, раз, — входная дверь громко хлопает, и Юнхо тут же запускает руку в штаны Минги. Добраться сюда из машины было пыткой для них обоих.       — Да, да, конечно, — Минги стонет между словами в губы Юнхо, гвоздя его к входной двери. Очень доволен тем, что его задница всё ещё не даёт ему покоя.       — Ты хуже сраных сигарет.       — Я не убиваю тебя. Только целую, в разных местах, — он опускается на колени и, иллюстрируя свои слова, целует ткань джинсов. Голодно, почти кусает.       — Лучше бы убивал.       Юнхо отталкивает Минги от себя и снимает кроссовки. Хватит с него прелюдий. Этим занимаются те, кому не плевать.       Минги нехотя разувается следом. Трезвый, как стёклышко. А наплёл, что вусмерть пьян, умолял забрать его и отвезти домой. Завалился к нему в машину, слово за слово, и вот Юнхо уже нащупывает пробку между его ягодиц, пока пальцы другой руки накручивают на себя тонкую лямку стрингов. Чем настойчивее отказывает Юнхо, тем убедительнее становятся аргументы Минги. Будто за ним увязался преследователь с сатириазисом. Стёкла в его машине даже не успели запотеть, как они оказались у Минги дома. Каждый раз одно и то же: Юнхо прощается навсегда, а Минги находит способ снова сплести их тела в тесный клубок. Он не может его оттолкнуть, клянёт себя за это, но всё равно не может. Пытается найти способ, чтобы Минги сам это прекратил.       Больше всего он любит, когда о нём переживают, когда с ним ласково возятся, и кому как не Юнхо знать, как это делать. Однако он очень постарается сегодня ему это не дать. Не будет говорить то, что ему нравится слышать, не коснётся лишний раз, не останется ночевать. Может, так он наконец перестанет пытаться его удержать сексом.       Без особой заботы укладывает спиной его на ближайший стол, задерживает руки на шее, прежде чем сорвать штаны. Плевать, если ему это понравится, плевать, если он будет проклинать его завтра, убираясь. Пусть несёт ответственность за то, что поднял его из постели ради и заставил катать по Сеулу свою жопу в сраных стрингах.       Зубами стягивает лямку, вцепившись в бёдра. Минги такой горячий, знает всё, что ему нравится, мягкий, словно чапсальтток, под его пальцами. Ну почему опять… отказать должно быть проще. Не трогать, не целовать. Юнхо никогда бы такого о себе не подумал, но, кажется, он всё-таки думает членом. Рядом с Минги — точно.       — Почему я снова здесь? — бормочет, вынимая пробку. Прикусывает губы, чтобы снова не опуститься на колени и начать облизывать. Ёбаный Сон Минги.       — Не знаю. Почему, Юнхо? — выдыхает последний слог совсем уж непристойно. Пальцы Юнхо окутаны влагой смазки, и он не может воспротивиться желанию вставить их в Минги. Хочется трахнуть его прямо здесь, на столе.       — Отпусти ты наконец меня, — наверное, неуместно такое говорить, пока проталкиваешь свои пальцы внутрь собеседника.       — Не могу, — скрипуче стонет и запрокидывает голову, — тебе же так нравится. И мне нравится не меньше.       — В следующий раз я скажу тебе нет.        — Посмотрим, — Минги жмурится в ответ на добавленный палец.       Старается развести ноги шире, но его не так просто сделать без опоры. Юнхо не оставляет это без внимания:       — Неудобно же на столе.       — Плевать, — сейчас он и битое стекло под своей спиной вытерпит.        — Нет, идём в спальню.       Тащит за собой за руку. Сам толкает его к кровати, спина Минги шумно приземляется на матрас. Юнхо смотрит сквозь поволоку, очертания тела перед собой практически не видны. Свет им совершенно точно не нужен. Так Юнхо стыдно за свою слабость только наполовину.       Последняя затяжка, и он точно бросит.       Ноги призывно раздвинуты перед ним, и он возобновляет то, что было прервано: натягивает презерватив и возвращается к горячей заднице перед ним. Минги, кажется, залил в себя всю смазку, до которой смог дотянуться: играет по-крупному, играет отчаянно. Юнхо трудно бороться с фантазией, что он так потёк из-за него. Разводит пальцы немного, что встречается довольным стоном.       Он не будет с ним играться, просто неторопливо вставит. Решив так, всё равно водит головкой около сфинктера, ударяет членом пару раз — нет у него полного контроля над головой, пока Минги раздвигает для него свои ягодицы. Горячо до того, что хочется нахер отвернуться. Наверняка он выглядит сейчас так, что Минги ликует, до какого состояния способен его довести.       Благодаря их общим усилиям, входит легко, и они сдавленно выдыхают в унисон. Как и всегда, даёт привыкнуть. Поначалу двигается совсем медленно, но, когда Минги открывает глаза и начинает себе дрочить, становится существенно смелее. Он заставит его обкончать себе живот. Раз уж он его затащил сюда.       Прекрасно знает, что бы сказал ему, но приходится полагаться лишь на механику движений. Он, блять, бросает.       Пока в глазах Юнхо плещется похоть, смешанная с ненавистью к себе за эту самую похоть, на него немного страшно смотреть. Трахает Минги, стиснув зубы, но тому, кажется, совершенно нет до этого дела. Он и сам двигает бёдрами, шумно выдыхая с каждым толчком, для всего остального слишком поздний час       — Останься, прошу, — шепчет Минги, прижимая к себе так близко, что Юнхо становится тяжело дышать. Хватка у него медвежья. Трётся своим членом о его живот.       — Хватит.        — Но тебя ко мне тянет, — язык проходится от подбородка до виска.       — Я попросил тебя прекратить, — стряхнув Минги со своих плеч, Юнхо устраняет образовавшуюся заминку.        — Я люблю тебя, Юнхо. Я не смогу без тебя, правда.       Просто потрясающе. Их заунывные разговоры прорвались и на территорию секса. Он снова эгоистичный и бессердечный, а Минги — жалкий и манипулятивный. Теперь и в постели. Великолепно.       — Сможешь. Ты сильный, — говорит, чтобы отбрехнуться. На деле, знает, что это его раздавит.       — Только с тобой.       Затыкает его рот поцелуем. На сердце Юнхо уже заскребло, но ниже по курсу всё ещё горячо. Кто знает, когда ему в следующий раз перепадёт такая задница. Хочет запомнить, как с ним было легко, наэлектризовано. Как идеально подходили друг другу их темпераменты, тела, наклонности. Хорошо натренированный и побритый, как ему нравится, зад. Сочный, безотказный, практически ненасытный. Всё это происходит не в первый и не во второй раз, но сегодня у Юнхо ощущение, что всё наконец поменяется.       Вообще, Минги часто кусался, говорил глупости, захватившие его разум в моменте, но сейчас он ведёт себя до смешного смирно, словно боится спугнуть. Растворяется перед его глазами до тела, которое всё ещё ему нравится, топит в похоти характер, из-за которого у них проблемы. Юнхо выбивает из него эту прилежность, доставая практически до конца и с силой вставляя снова. Пока он глотает выдохи Минги, кроме хлюпающих шлепков ничего слышно.       Затылок Юнхо всё ещё тяжелят мысли, поэтому ему понадобится немного больше времени. Вряд ли Минги против. Свободной от члена рукой он цепляется то за соски Юнхо, то за соски собственные. Юнхо прикладывал усилия, чтобы этот секс был бездушным, чтобы Минги разочаровался и перестал разводить на него. Но тот не позволял этому случиться, был мать его идеальным практически без участия Юнхо. Хоть он и молчал, кусая губы, был сух и механичен. Будто снял мальчишку в баре, не спросив имени, чтобы представлять на его месте кого-то другого.       — Ты не вытрахаешь из меня мысли, можешь не стараться, — чтобы вырваться из поцелуя, призванного его заткнуть, Минги пришлось оттащить от себя Юнхо за шею.       — Что это вообще значит? — вынырнув из захвата, в отместку прикусывает ему ухо. Не должен был, блять. Ну почему снова. Хватает одного касания вне его контроля, чтобы рассыпаться карточным домиком.       — Затыкаешь меня.        — Потому что я всё это уже слышал, не раз. И всё сказал в ответ, — живот снова прорезает привычная боль, тысячный раунд на этой сраной карусели, — а ещё я просил не обсуждать отношения в постели.       — А где ещё я могу с тобой это обсудить, если ты меня избегаешь?       — Может, на это есть причины.       — Так себе причины, если ты снова здесь.       У Юнхо срывает чеку. Превращать секс в переговорную — его худшая, блять, идея.       — Ты меня не слушаешь никогда, а продолжаешь брать, брать и брать. А потом пропадаешь, на сколько тебе захочется, чтобы вернуться, как сейчас. Чтобы снова не слушать, снова брать. Люди так не поступают. Я устал, Минги. Я знаю, что ты хочешь, как лучше, но не получается так. Не получается! — под вспышкой фрустрированного гнева он не замечает, как начинает прикрикивать.       — Мне… немного больно, — Минги упирается своими ладонями в его плечи, — Юнхо, осторожнее.        — Минки… прости, — он останавливается, опешив от того, что вспылил. Так незаметно для себя забываться страшно. Злобный голос внутри шепчет, что Минги соврал ему и манипулирует своей слабостью, съезжая с неудобной темы. В какого же он превратился мудака. Хотя бы потому, что не мог сказать, что этот голос однозначно неправ. Они уже давно тянут друг из друга худшее.       Ему не отвечают, и он молча продолжает двигаться, изредка глухо постанывая в такт липким шлепкам. Минги закрыл глаза и отвернул лицо. Постепенно становится противно от самого себя. Нужно как-то быстрее это закончить. И больше не возвращаться.       — Теперь всё хорошо? — он заметил, что Минги больше не мастурбирует. Своеобразно извиняясь, занимает его место.       Рука Минги накрывает его ладонь.        — Я не должен… нуждаться в тебе на моих условиях. Но, по правде говоря… всё, что я делаю, я делаю так, потому что не уверен, что нужен тебе.       Как Юнхо не злиться, если его слова избирательно остаются неуслышанными? В очередной чёртов раз. Не имея сил на дипломатичность, отвечает, не сглаживая углы:       — Ты любишь не так, как я. Не замечаешь, как делаешь этим больно.       — Я не могу по-другому.       — И я не смогу. Поэтому этот раз — последний, — слова подобны поединку метательных ножей, — давай прекратим трепаться. Тебе хорошо?       — Да, просто продолжай.        В этом было так много не понятного Юнхо посыла, задетого и горделивого, что он снова останавливается:       — Нет, нихера. Ты что, теперь меня терпишь? Чтобы это закончилось? Ты сам меня это всё развёл.       — Я не кончу, пока думаю о том, какой я эгоистичный гандон.       — А я, значит, кончу?        — Доставай и додрачивай, если хочешь.       У Юнхо приоткрывается рот от такой дерзости. Это не было похоже на Минги. Хотеть испортить отношения намного проще, чем в действительности их портить.       — Блять… прости. Я… Юнхо…       — Что ты от меня хотел? Потрахаться? Больше не хочешь. Я свободен.        — Ну нет же, — еле успевает ухватиться за запястье, — я просто хотел побыть с тобой ещё. Это немногое, что нам нравится обоим. Мне легко тебя завести, и, пока мы заняты сексом, у нас нет проблем.       — Очевидно, больше это не так, — вырывает руку и встаёт с кровати, оставляя Минги лежать в одиночестве. Он очаровательно растрёпан и нехотя сводит ноги.       Юнхо запускает руку в волосы и долго, протяжно выдыхает.          — Я тебя не отпущу вот так. Я имею в виду, глобально. Если это последний раз, когда я тебя вижу, я не хочу, чтобы он был таким.        — Тебя опять нихера не волнует, чего хочу я.        — Ты хочешь уйти. Я снова достал тебя. Собой, — говорит это тихо и подавленно, практически шепчет. Юнхо чувствует язычки пламени ненависти к самому себе, делающие голос Минги скрипучим. Он бы был растроган, если бы не проходил это уже с дюжину раз.       — Ты понимаешь, что это сраная петля? Я пять минут назад говорил всё то же самое.        — Может, мне нужно слышать это больше.       — Сколько? Ещё раз десять? Сто?       — Говори, что хочешь ты. Чаще, громче. Ты же понимаешь, что я забываюсь. Будь умнее идиота, который без тебя не может...        Только слёз не хватало.        — Эй, ну зачем сразу так… — Юнхо мог быть бесконечно рассерженным, но никакая перепалка не стоила того, чтобы Минги плакал. До этого они доводили друг друга крайне редко. Даже за их затянувшееся расставание это было всего разом третьим.       — Не лезь меня успокаивать. Я уже и сам думаю, что манипулирую.       Юнхо идёт на кухню, чтобы выпить воды. Сказать всё равно нечего. Вытирается бумажными полотенцами. Разумеется, больше никто не в настроении продолжать. На душе сухо и пусто. Давно уже так, когда он с ним. Без него часто тоскливо до ноющей грудины, но рядом — херова пытка. Он не до конца понимал природу этого холода, но выбрал повиноваться ему. Наверное, верил, что он защитит его от беспорядочного и изнывающего пламени Минги.       — Ты меня больше не любишь? — встречает его голос из темноты.       — Я буду честным с тобой, ладно? Ты мне очень дорог, но больше так не могу. Я устал постоянно ссориться, злиться. Ты не устал?       — Мне это… не мешает.       — Извини. Я не такой, — он вспоминает, о чём его попросил Минги, но он и сам не знал, чего сейчас хотел. Опирается на стену у самого входа в комнату.       Если Минги его ранил, Юнхо отстранялся и терпел боль, отвернувшись. Делал вид, что ничего не случилось. Его способ выразить любовь и избежать долгих разговоров. А если же он ранил Минги, то тот лишь продолжал обнимать его, истекая кровью. Так же, как и Юнхо, он не говорил об этом, но терпел по другой причине: боялся, что его чувства покажутся недостаточно сильными, если он признается в боли. Боялся, что Юнхо может использовать эту уязвимость как повод для отстранённости. Их бессловесная жертвенность была способом показать, что каждый готов принимать другого таким, какой он есть, лишь бы сохранить связь. Это не было похоже на гармонию.       Для Юнхо быть порознь порой было неприятно до впивающихся в ладони ногтей, но спокойствие было свежим и бодряще прохладным, как горный воздух. Пусть ноги и ощущались стянутыми путами.       — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?       — Я не знаю, Минги. Наверное. Это самый простой вариант.       — Что мне сказать, чтобы точно для себя решил?        — Если бы я знал…       — Я не смогу обещать не довести всё до этого снова.       — Знаю.        — Тебе совсем не больно думать, что будет, когда я совсем исчезну из твоей жизни?       — Очень больно. С чего ты взял, что это не так? — эта глупая его мысль вечно сомневаться, думать, что его любят меньше. Только потому, что по-другому.       — Я этого не чувствую.       — Чего? Потому, что я не веду себя так, как ты?       — Блять… ну да.       — Охуенно.        — Ты снова закипаешь.       — В курсе, спасибо.       — Что тебя успокоит?       Как же он хочет закончить на нормальной ноте. Вероятнее всего, в первую очередь для себя.       — М?       — Минги, я не знаю. Может, я еблан, который со своими эмоциями справиться не может, куда уж с твоими. Мы вечно сваливаем друг на друга всё как есть, потому что держим друг друга за должное. Хотя стоило бы, наверное, побольше думать. Но мне кажется, что точка невозврата уже пройдена. Мне физически больно от этих пустых ссор. Я не хочу, чтобы мне от тебя было так плохо. Я правда этого не хочу… — он сжимает кулак и прикусывает губу, но слёзы всё равно проступают на его глазах.       Не давая голосу дрогнуть, продолжает:       — Я заебался звучать, как бессердечный уёбок. Я не могу смотреть, как ты это проглатываешь каждый раз. Я не хочу обращаться с тобой плохо, но мне приходят в голову такие мысли, часто. Слишком, блять, часто. Я оправдываю себя, что тогда тебе будет проще отпустить меня. Но я уже не уверен, что это правда. Так нельзя. То, что мы делаем — не нормально. Мы делаем друга дисфункциональными чудовищами.       Минги молчит. К сожалению, Юнхо подозревает, что он перестал его слушать, как только перестал с ним соглашаться. Предложения со второго.       — Оденься во что-нибудь, своё или моё. Вижу, что тебе холодно, — безликость его тона подтверждает догадку Юнхо.       Сам Минги давно общается с ним из-под одеяла, а Юнхо так и стоит в противоположном конце комнаты, жадно нуждающийся в том, чтобы их разделяло как можно больше пространства.        — Который час? — игнорируя просьбу, спрашивает Юнхо. От собственного пассажа его до сих поколачивает дрожь.       Минги ищет чей-нибудь телефон в куче разбросанной у кровати одежды. Стоит им коснуться друг друга — и они снова подростки, раскидали всё, чуть ли не разорвав. Наконец он выуживает из чьего-то кармана телефон и, разблокировав его, видит, что у Юнхо всё ещё их общая фото на заставке. Ему не нужно было этого знать.       — Почти полночь, — побыстрее гася экран, произносит Минги, — прости, что потратил твое время.        — Не говори так, — тяжёлый вздох, — иди в душ, со своей липкой задницей. Я закроюсь, как соберусь.        Практически наощупь ищет свою одежду. Садится совсем рядом, чтобы натянуть штаны. Он слишком привык быть рядом, даже подумать не успел, что так лучше не делать.        — Я блять не умею без тебя, Юно, — вспотевшие ладони забираются под его руку, оплетают липким и холодящим замком, — научи, пожалуйста, не делать тебе больно. Прошу тебя, — губы бесцельно прислоняются к плечу, — ты избаловал меня, каждый раз давал нарушать свои границы. Но если мы оба этого не хотим, у нас ведь может получиться…       — Ну зачем ты это делаешь, — рука выныривает через верх, — тебе не нужно себя ломать ради меня. Найдется кто-то такой же самоотверженный или, наоборот, спокойнее меня, и вы…       Прикусывает язык. Такого тяжёлого взгляда за его авторством он давно не видел. Даже освещения уличных фонарей достаточно, чтобы понять это. И хоть какая-то часть Юнхо желала раздуть конфликт до тех масштабов, чтобы Минги сам выставил его за дверь, сейчас он жалеет, что разозлил его.       — Получается, тебе проще отвернуться, чем попробовать помочь? Скинуть меня на другого, надеясь на то, что у нас случайно всё идеально совпадёт? Дохуя взрослое решение?       — Ты не так ставишь вопрос, — губы Юнхо собираются в узкую прямую линию от нарастающего недовольства.       — Исправляй, — вскидывает брови с холодным вызовом.        — Ты хочешь спросить, хочу ли я бороться. Я не готов, — последние слова саднят горло из-за сдерживаемых слёз. То, что он это понимал, не делало вербальное признание легче. Нельзя так говорить. Родители не воспитывали его опускать руки, не так себя ведут сияюще прекрасные бойфренды из дорам, но он выбирает защитить свой покой. Он не доведёт эту ситуацию до того, что его будет тошнить от одной мысли от Минги. Даже если тот будет активно этому способствовать.        — Почему?       — Я не знаю… ты видишь, каким я становлюсь, когда мы ссоримся. Я это ненавижу. Я не хочу себя видеть таким. Больше никогда.       — Думаю, я тебя понял.        — Правда?       Кивает и тяжёлым голосом резюмирует:       — Я принёс столько дискомфорта, что ты от меня больше его совсем не можешь принять. Даже если эта боль будет получена в попытках всё исправить. Сам виноват.       Юнхо молча надевает футболку. Он хотел бы сказать, что это не так, но Минги внезапно и филигранно дотянулся до того, что Юнхо сам не осознавал до конца.       — Тогда есть лишь один способ исцелиться, — вколачивает слова глухо и обречённо, — хоть раз я о тебе позабочусь.       Теперь он выглядит поникшим, но всё ещё величественным, как поверженный лев.       Юнхо решает не отвечать. Не хочет спугнуть это решение. Оно ощущалось, ожидаемо, ножевым ударом прямо в сердце, и мир на секунду ушёл из-под ног, но за этим последовало облегчение. Он наконец-то, мать его, услышал.        — Я могу поцеловать тебя на прощание?       — Оденься, — поднимаясь с кровати, Юнхо смотрит на него то ли горько, то ли презрительно.        — Серьёзно?        — Ладно… — если Минги не заинтересован в красивой последней картинке в галерее своих воспоминаний, он тоже не проявит заботы об этом.        Минги отстраняется практически сразу. Их языки едва успели соприкоснуться.       Рука Юнхо с неумолимой тоской ведёт по его плечу:       — Ты ведь придумаешь причину, чтобы позвонить завтра снова?       — Нет. Я правда думал, что хоть так нам хорошо вместе. В моих мыслях не было тебя изводить, никогда. Мне стыдно, что я этого не замечал, что я слишком сильно за тебя цеплялся, что меня пришлось тыкать в это носом, — стряхивает с себя руку Юнхо. Минги ясна природа его смешанных сигналов, но он не может реагировать на них, как взрослый человек. Хочет воспользоваться его прощальной нежностью, знает, что ему не откажут. Теперь он понимает каждое сдержанное Юнхо касание.       — Не заставляй меня прощаться долго. Я сделаю какую-нибудь хуйню.       — Пока, Минки, — этим словам предшествовал тяжёлый выдох.       — Пока, Юю. Люблю тебя.       Юнхо поджимает губы и опускает голову. Мускулы под кожей сворачиваются словно молоко, в которое брызнули кислотой.       Подарив красноречивое молчание в ответ, Минги обходит Юнхо и направляется прочь из комнаты. Редкая и горькая инициатива с его стороны.       «Как же мне будет херово», — думает он, закрыв дверь ванной. Сейчас он сотрёт последние следы Юнхо со своего тела. Но как быть с сердцем?       Пока осознание не дошло, голове крайне удобно быть свистяще пустой. Он даже не хочет плакать. Тем не менее, каким-то образом он понимает, что это не очередная перепалка, после которой они снова окажутся в одной постели.       Моется на автопилоте. Как только очередное действие завершается, он не помнит, что делал только что, и делал ли вообще. Заглядывается на воронку утекающей воды, безбуквенно читает этикетку шампуня. В голове будто просверлили дыру, и через неё медленно утекает всё, что делало Минги Минги: мысли, чувства, базовые ощущения. Всё необъяснимо, но стремительно пустеет. Снаружи и изнутри.       Волосы решает не сушить, в ближайшее время стараться ему всё равно не для кого. Промокает их полотенцем и бездумно ерошит. Включит телевизор белым шумом и постарается быстрее уснуть. Ещё надо проветрить комнату. Силы поменять простыню навряд ли найдутся, но он обещает себе накинуть новую, а заправить её уже завтра. Чувствует себя крошечным комочком в огромном бестолковом теле.       Как же херово ему будет завтра. И послезавтра. И вообще довольно приличное количество времени. Пойдёт извиняться и искать отвлечения у всех друзей, отошедших на задний план, пока он был слишком занят завоеванием внимания Юнхо. Он всё же оказался прав: незаметно для себя они стали делать друг из друга чудовищ.       Открыв дверь, не замечает перепада температур, хоть и мылся в кипятке. По спине бегут редкие капли с волос, но Минги не замечает и их. Тем не менее, его пугает силуэт Юнхо на кухне, и от этого он вздрагивает. Сидит в темноте, как сыч, закинул ногу на ногу.       — Я думал, ты ушёл, — Юнхо одет, полностью приведён в порядок и даже успел сделать себе чай. Что его держит здесь?       — Отталкивать было просто, пока ты возвращался и прижимался ещё сильнее. Но твоя готовность к переменам заставила меня задуматься, — говорит так, будто он — большой начальник на собрании. Минги чувствует себя глупым стажёром, потому что его сухие, но витиеватые слова не передали ему никакого смысла. Молчит и смотрит. Не понимает. Или не верит в те догадки, которые ему предоставляет разум.       — Что это значит?       — Подойди ко мне, пожалуйста, — поднимается со стула и протягивает руки.       Самому себе Юнхо кажется сейчас жалким, тщедушным. Как же удобно было думать, что нездорово зависим здесь только один. Но когда Минги утыкается в его грудь, становится немного легче. Они смогут исцелить друг друга, если будут честны.       — Я хочу побороться за нас, — говорит он совсем тихо, куда-то в свои же плечи.       Минги выныривает из-под его рук, смотрит сверху вниз с молчаливой, преданной благодарностью. Юнхо не думает, что достоин её. На улице, кажется, пошёл дождь.       — Не смотри так.       Минги поворачивает голову в сторону и сжимает его сильнее. Юнхо гладит его по мокрым волосам. Дальше будет тяжело, но пока — вполне прекрасно. Пусть это будет первым шагом долгого пути. В конце которого будет что-то очень хорошее.       — Я не понимаю.        — Чего?        — Как то, что я дал тебе уйти, заставило тебя остаться?        — Я подумал, что… ты правда имел в сердце то, что говорил. Согласился меня отпустить, хотя этого не хотел. А чего хотел я?.. Я хотел, чтобы ты прекратил делать всё по-своему. Но ты всё напирал, и я перестал верить в то, что ты вообще способен отступить хотя бы на шаг. Ты — самый потрясающий на свете, но как же ты иногда душишь… и не доораться до тебя, чтобы ты отпустил. Если договориться не выходит, следующий вариант — сбежать. Но и это пришлось выбивать с боем. Чем сильнее ты сопротивлялся, тем больше мне этого хотелось, из какого-то озлобленного азарта. А теперь… я огромный идиот, что верю, что этот один раз обещает что-то хорошее. С одной стороны, мне кажется, что я поступил слишком жестоко, сказал много всего ужасного, а с другой — что это ты снова меня провёл. И мы останемся на том же месте. Но что я могу сделать, если верю… Если хочу верить?       — Я буду стараться, чтобы ты не пожалел об этом. Буду очень внимательным. Правда. Но я… у меня не получится сразу.       — Знаю.        — Не думаю, что заслужил того, чтобы ты мне снова поверил. Но я это ценю.       Минги отклоняется назад, чтобы заглянуть в лицо Юнхо.       — Чего ты хочешь сейчас?        На мгновение ему показалось, что он увидел в его глазах искорку. Поверх усталой, едва трепещущейся надежды.       — Не делай это моим новым фетишем.       — И всё же? — водит пальцами по талии.       — Больше никогда так не делай, но… — ну почему он снова дарит такие мурашки, будто они на первом свидании.       — Что?        Он жмётся еще ближе. До невозможности.       — Скажи мне, что не хочешь, чтобы я уходил. Выпроси. Словами. Расскажи, почему до сих пор мной дорожишь. Я хочу быть тебе нужным. Больше всех. Всегда.