Вместе

Золотые шары на елке поблескивают в теплом свете лампы. Это была идея Чана – нарядить елку. Точнее, это всегда идея Чана. Чанбин в этом особо не смыслит: просто не видит необходимости каждый год украшать дом, готовить праздничный ужин, чокаться бокалами ровно в двенадцать, а потом полчаса смотреть на салюты за окном. Но с Чаном это все имело какой-то особый смысл. Наряжать гребаную елку, постоянно путаясь в гирлянде, потом обниматься, совсем по-философски глядя в окно, и в конце концов подарить друг другу поцелуй под бой курантов – с Чаном все приобретало шарм. Чан любит Новый год. А Чанбин любит Чана. Сегодня Чанбин вернулся домой раньше. Офисная мотня кончена, и только благодаря милости начальника он уже сейчас греется на диване, перекатывая в руках кружку с горячим чаем. Так приятно. Еще приятней будет с Чаном, когда он вернется. А пока… Чанбину долго думать не нужно. До прихода парня еще около двух часов, а это значит, что можно кое-что успеть. «Кое-что» требует чуть-чуть усердия, ролика на ютубе, двести грамм муки и сто грамм какао. А еще фартука, бодрости и около четырех (по расчетам) попыток слепить дурацкое печенье.  Чан любит шоколадное. Да и он тоже не жалуется. Так почему бы ради любимого не потоптаться часик у духовки? Хотя, учитывая то, что Чанбин с готовкой на самое уважительное в мире Вы, задача эта не из самых простых. Но ведь Чан всегда делает его любимые чокпаль и пулькоге… И почти не жалуется… Иногда злится, что маринад на настаивается как надо, но это только иногда. И Чанбин во имя любви благородно пускается во все тяжкие. С тестом получается неплохо. «Неплохо» – это не считая опрокинутой на пол чашки с мукой в попытках отмерить ебучие двести грамм, а также измазанного островка, плиты, носа и всего того, что только можно измазать.  Дальше – сложнее. С лепкой у Чанбина все херово еще с детского сада. Как-то раз он даже подрался с мальчиком с группы за зеленый кусок пластилина, который в итоге ему оказался не нужен (Говоря по секрету, он просто хотел проверить, насколько крепкий у него кулак после десяти отжиманий). Чанбин слегка улыбается возникшим в голове воспоминаниям, пока руками мнет коричневое тесто. Пахнет в общем и целом приемлемо, значит можно запускать настоящий процесс лепнины. Комочки выходят складными, человечки позорными, про елочки вообще лучше умолчать. Чанбин хмурит брови. Чем он занимается, твою мать? Лепит елки из теста? Третий десяток как-никак к концу подходит, он бумаги в офисе перерабатывает как робот, а тут какие-то человеки из теста – ну и елки, конечно, – а он с этим возится уже.. добрую половину часа? Чанбин устало выдыхает, уже готовый сложить полномочия, задницей вжаться в диван и позалипать в стену до прихода Чана, но мысль об искрящихся радостью карих глазах перекрывает всякие дурные помыслы. Ладно, человечки-елочки не зашли, значит будет сердце. Он аккуратно, будто боясь сломать его, давит пальцами на середину комка и – о чудо! – получается нечто и правда отдаленно похожее на крохотное сердечко.  Сердце… Они без слов договорились не дарить друг другу подарков в этот день, но Чанбин слишком хорошо знал своего парня для того, чтобы не купить ему совсем-совсем ничего. Слишком хорошо он знал этот преданный взгляд, красные уши и бессвязный шепот получавшего подарки Чана. И он очень хотел узнать все это снова, поэтому в их комнате, в праздничном пакете, лежали сине-зеленый шарф (Чан постоянно ходит с голым горлом, за исключением тех случаев, когда Чанбин это контролирует и отдает ему свой воротничок) и миниатюрный серебряный кулон в виде сердца. Когда Чанбин случайно заприметил такой у молодой секретарши начальника, сразу подумал о любимом. «Ему точно пойдет эта штука…» – думал он, неловко улыбаясь, компануя новый шарик. Налепив целый поднос, Чанбин засовывает всю эту организацию в духовку и настраивает там все точно так же, как женщина на видео. Теперь можно отдохнуть. Он грузно опускается на манящий мягкий диван, чувствуя себя так, будто заново отпахал еще один полный рабочий день. Скорее бы пришел Чан. Чанбин бы сгреб его в объятия, неуклюже, как всегда, ткнулся бы носом ему в макушку и дышал бы. Дышал бы им весь вечер, забил бы хер и на печенье, и на дурацкий праздник, и на урачащий живот. А потом, может быть, стянул бы с него рубашку, пробежался бы пальцами по позвонкам, поймал бы тяжелый возбужденный выдох Чана на своем ухе… М-м… Диванные подушки такие мягкие… Их, кстати, тоже Чан выбирал. И так клонит в сон… Чанбин закрывает на секунду глаза, отчаянно представляя парня рядом – теплого, мягкого, любимого… * Испарина на лбу появляется на пятом этаже. Лифт сломан («в самый раз!» – думает Чан про себя), поэтому на десятый гребаный этаж приходится топать на своих двоих. Любимая жареная курица его самого любимого парня на свете мирно покоится в зеленом пакете, доставить который до адресата Бан считает своим священным долгом. —Ми-илый! Я дома!  Чан почти влетает в их квартиру. Ему все еще трудно не радоваться каждый раз, понимая эту простую мысль. А ведь прошло уже четыре года. И Чан знает – пройдет еще много лет. Неважно, в этой ли квартире, или какой-то другой. Важно – что вместе. Дома непривычно тихо. Вот те раз! Ни орущего телевизора (у Чанбина проблем со слухом не было, но звук он прибавлял каждый раз чуть ли не на максимум), ни такого же орущего и растрепанного самого преданного слушателя мировых новостей и, конечно, футбола с боксом на пару. Чан настороженно снимает ботинки, оставляя пакет с едой в коридоре, и, проходя на кухню, не может сдержать улыбки. Почти черные печенюшки на противине – это явно что-то новенькое в их обители. Осознание того факта, что Чанбин (сам Со Чанбин, лютый ненавистник всей этой какофонии, между прочим!) готовил, отзывается в груди звенящей теплотой.  Великого кулинара, отрывая взгляд от кухонной картины, Чан замечает на балконе. Тот курит: вполне умиротворенный, в старой чановой мастерке. Крис снова улыбается. Он всегда ее надевает, когда идет курить – даже если на улице лютая жара. На вопрос «почему?» отвечает очень легко и непринужденно, слегка качая головой, будто это что-то очевидное – «ритуал».  Хотя, если так подумать, у Чанбина очень много ритуалов. Целовать в ухо по утрам; класть голову ему на колени, когда они смотрят фильм; иногда, в дни особых волнений, читать перед сном, водружая на нос очки в толстой оправе (Бин в них выглядит чертовски мило, и Чан практически никогда не может удержаться от процедур трепания щечек и поцелуев в голые плечи). Все – ритуал. Чанбин сам по себе – человек-ритуал. Крис медленно скользит на балкон, обнимает вздрагивающего от неожиданности Чанбина со спины, удобно устраиваясь подбородком на его большом плече. Тот льнет к нему ближе, поворачивает голову, заглядывает в глаза. А Чан видит в них что-то такое, что едва можно различить, и очень надеется, что это не вина там плещется и переливается. —Я уснул, — тихо, почти неслышно, охрипшим голосом говорит Чанбин.  И Чану вся ситуация становится кристально понятной. Он прижимается своими, наверняка холодными губами к теплым мягким чанбиновым губам, не закрывая глаз. Они просто вот так нелепо стоят на холоде, прижавшись лицами, глаза в глаза, но это – самое интимное, самое откровенное. Чан отодвигается первым, носом тычется в мягкую щеку, водит им вверх-вниз: «ничего страшного, любимый». Потом выпрямляется, руками обхватывает замерзшую мордашку Чанбина, который тут же роняет окурок на пол, мило топчет его тапочком: «все хорошо». Мягко целует лоб, прикрытые веки: —Ты самый лучший, — говорит вслух, чтобы тот, кому эти слова адресованы, не смел сомневаться в их достоверности. —Даже с блядским подгоревшим печеньем? — Чанбин забавно вскидывает брови, кратко улыбается, получая поцелуй в висок. —Даже с ним. Они в обнимку выходят с балкона, а потом разрываются хохотом при виде обугленного теста. * Чанбин кое-как сдерживает счастливую улыбку (а сдерживает ли?), уплетая за обе щеки курицу в кисло-сладком: хотя, говоря откровенно, лыбится он не из-за еды (хотя та, бесспорно, великолепна), а из-за снующего по углам Чана, наводящего домашний уют.  Чанбин задумывается, насколько давно они не были вот так вместе – не вымотанные работой и сразу валящиеся спать, а вполне свежие и бодрые – и приходит к вполне лаконичному выводу: давно. —Чан! Иди есть! Что ты носишься как угорелый, ей-богу! — из-за активного жевания, половина слов звучит как минимум странно, но Чанбин уверен в том, что Чан его поймет. Тот, к слову, из дальнего угла кричит что-то о том, что он не закончил, и что нужно переодеться, «и вообще, Со Чанбин, какого хрена ты ешь в рубашке»… —Стой! — отрываясь от еды, орет ему этот самый Чанбин, тот самый, который «какого хрена ты ешь в рубашке». — Не переодевайся пока. Иди сюда. Чанбин встает, шагами отмеряет комнату, двигаясь к дряхленькому (но раритетному, черт бы его побрал!) магнитофону с радио. Настраивает первую волну, на которой играет сколько-нибудь подходящая мелодия, и поворачивается к удивленному Чану. —Потанцуем? — по-кавалерски выставляет руку, приглашая к себе в объятия, на которые Чан охотно соглашается, шустро перебирая ногами и довольно щурясь. Они снова жмутся друг к другу, устраиваются удобнее в чужих руках. Чанбин нутром ощущает незримую магию этой ночи лишь в том, чтобы просто тискаться с любимым человеком, целовать его не устало, в одну щеку, а во все места, которых случайно (или не случайно) коснется кожей. И ужасно хочется, чтобы их заснял кто-нибудь, как в фильмах – таких красивых – Чана в шикарном костюме, с еще приглаженными волосами и Чанбина в мягкой рубашке с черным галстуком. Танцующих. Обнимающихся. Любимых. Песня по радио – что-то на английском. Они смотрят друг другу в глаза, и кажется, что время застывает, что во всем мире только они вдвоем. Чанбин ловит себя на мысли, что так безумно долго не мог наглядеться, и сейчас это чувствуется так невообразимо приятно, что желание отрываться от чужого лица не проклевывается даже в зачатке.  И песня такая чертовски знакомая… —Put your head on my shoulder… — Чанбин тянет последнее слово, потому оно последнее, которое он знает из этой песни. А Чан послушно кладет ему голову на плечо, по-доброму насмешливо шепчет куда-то в шею: —Твой английский ужасен, Со Чанбин. —Я знаю, — тоже шепчет, боится нарушить то незримое, что обитает сейчас в воздухе. — Но это неважно, ты ведь понял меня. —Не обольщайся, — чуть громче. — Я просто знаю текст. —Как работа? — Чанбин мирно прикрывает глаза, гладит Чана по спине, морально готовясь выслушивать все накипевшее – уже традиция. —Отвратительно, — несмотря на интонацию парня, Чанбин чувствует, как тот улыбается. — Гребаный Хо устроил разнос всему отделу. Но как же он угарно злится все-таки, это ж чокнуться можно! Ты бы видел его красную рожу, когда он напрягает все свои силы, чтобы изрыгнуть словесные потоки на своих драгоценных работников! — голова поднимается с его плеча, а на лице отображается симуляция злости Хо Дэ Мена – тупого, как пробка, и вечно недовольного жизнью по рассказам Чана заведующего отделом. —О да, я догадываюсь, — Чанбин костяшкой указательного пальца сначала расправляет сведенные брови на чужом лице, а затем проводит по сморщенному носу.  Они частенько так дурачатся, корчат рожи, а потом сцеловывают недовольные выражения лиц. Иногда, конечно, рожи корчат не в шутку, а потому что того требует ситуация (из недавних примеров – совершенно глупые разборки по поводу ночного просмотра фильмов Чаном), но Чанбину это нравится. Безумно нравится. Потому что с Чаном можно быть громким, серьезным, дурацким и вообще любым.  Чан легко смеется и снова ложится к нему на плечо. Тепло. —А ты как?  —В норме, — Чанбин большим пальцем проводит по чужому загривку, слыша, как Чан коротко выдыхает. — Сдал все, что нужно было сдать. Чувствую себя вольной птицей.. на три дня. Он горько смеется, отдаленно понимая, что отпуска не видно даже в перспективе. А если бы… Они бы поехали куда-нибудь далеко-далеко, чтобы никто не нашел. Купались бы, или катались на лыжах, или… —Вполне оправданно… Учитывая, что обычно ты ничего во время не сдаешь. Чанбин чувствует, как его брови лезут наверх. Он пальцами сжимает чановы волосы, заставляя того поднять голову.  —Хей! Ты меня недооцениваешь, Бан Кристофер Чан! Чанбин смеется, пытается высвободиться из крепкого кольца рук, но когда его притягивают ближе, губами касаются уха, он едва слышно мычит, прекращая всякие попытки к отступлению. —Я-то как раз оцениваю тебя лучше всех твоих коллег, секретарш и начальников вместе взятых, — шепчет, медленно двигаясь под музыку. А Чанбин с ума сходит от гребаного бархата на уши. — А вообще то, что ты ужасно не пунктуален – общеизвестный факт. —Вот раз он общеизвестный, тогда закрой свой чудесный рот в этот и без того бесячий праздник, — Чанбин отодвигает чужое лицо за подбородок, заглядывает в глаза, которые сделались уже какого-то медового оттенка, вероятно, из-за запрыгавшего в них огонька. —Заставь меня это сделать, Со Чанбин, — Чанбин понимает, что от него требуют. — И я..  — томный поцелуй в шею, от которого Чан запрокидывает голову назад, — м-м.. может быть.. — Чанбин пользуется положением, губами прикладывается к кадыку, тут же чувствуя вибрацию под ними, — ха-а.. подумаю над этим. Он поднимает руку с чановой спины, нежно касается шеи, и они снова встречаются взглядами. Ближе. Еще ближе.  Чан закрывает глаза – его ресницы подрагивают, а губы чуть приоткрыты в немом вздохе. Прекрасный.  —Пошли поедим. Ресницы перестают дрожать, глаза тут же распахиваются, но губы сжимаются в тонкую линию, которая тут же становится нежной улыбкой, обращенной всегда только к нему. —Какой же ты все-таки… Чана все-таки затыкают всем известным способом (и это не удар поддых). * Шампанское забавно пощипывает в носу, и Чан почти смеется. Он, в общем-то говоря, не пьет обычно, но сегодня можно. Тем более с Чанбином. Тем более, когда тот мило морщится, выпивая бокал залпом – шампанское он так и не полюбил, как ни старался. —Как ты только можешь пить эту дрянь? — он вскакивает со стула, ставит пустой бокал в раковину и из холодильника достает учтиво припрятанное пиво. — С вашего позволения. Он поднимает банку, довольно прикрывая глаза, и распечатывает ее. Чан вздыхает, пытаясь сдержать улыбку, когда Чанбин подходит к нему и предлагает выпить на брудершафт.  И все кажется таким смешным и нелепым – и брудершафт пива и шампанского, и неловко наклонившийся Чанбин, и играющее радио на фоне, время от времени самопроизвольно меняющее звук. Но смешное и нелепое – все оно домашнее. Для всего этого, для каждой детали, для каждого утреннего шороха в постели и для шума льющейся воды из ванной у Чана в сердце выделено особое место. Чтобы беречь, хранить как самое сокровенное, вспоминать в моменты тревоги и сомнения.  Они уже давно не на том этапе отношений, когда обниматься где-то за углом и целоваться до дрожащих коленей казалось чем-то тайным, запретным, волнующим, гоняющим жаркие волны по телу – и так трудно угомонить трясучку в руках, так трудно сдержать жалкий скулеж в чужое плечо, так трудно просто находиться рядом. Они уже даже не на том этапе, когда стоять в обнимку на шумной вечеринке кажется слишком правильным, а сама мысль о том, что их могут спалить, уже не кажется такой страшной. Но ведь они даже уже и не на том этапе, когда вся эта мазня – долгие поцелуи утром перед тем, как уйти на работу, совместный быт, одна кружка на двоих – казалась чем-то новым, волнующим не менее, чем обжимания тогда, на самом первом этапе, в начале. Сейчас все просто. Просто любить. Любить больше, чем когда-либо. Поцелуи после сигарет, затем по чашке кофе и только потом сборы на работу – все осталось. Ничего не поменялось. У Чана все так же дрожат колени, когда Чанбин кусает его за шеей, а Чанбину редко когда удается не прикрывать рот ладонью, глуша мычание, пока Чан губами изучает каждую его родинку. Они уже не ходят по тусовкам, но когда их общие друзья закатывает какие-нибудь празднования, держаться за руки под столом – неотъемлемая часть их похода на всякую подобную ересь. Теперь у них две кружки, потому что Чанбин свою разбил – зато парные, из какого-то посудного набора. Они уже не кидаются друг на друга дикими зверями после долгой разлуки: дают выдохнуть, расслабиться в объятиях, укрываются одеялом и молчат, потому что нужно просто почувствовать друг друга. Может кое-что и поменялось. Но чувство, одно на двоих, не потерялось, не ушло, уступив скуке – только укрепилось в душах, навроде того как обживается новая квартира: постепенно привыкаешь к ней, начинаешь называть «домом», а на ключи вешаешь любимый брелок. Он иногда задумывается о том, что было бы, не появись в его жизни Чанбин (мысли глупые и ненужные, но убрать их из головы без лишнего беспокойства не получается никогда). Думается тяжело, соображалка работает туго, представить получается с трудом. И Чан бросает эти мысли каждый раз, когда слышит тихое сопение на своем плече, когда чужая рука обвивается крепче поперек его талии. Все отступает, и он умиротворенно обнимает в ответ, губами касаясь темной макушки. В этом его анафема. И в этом же его спасение. Проглядывающий из-за черной занавески свет – его Чанбин. —Я люблю тебя, — шепчет Чан, отодвигаясь от лица напротив, все еще держа полупустой бокал в руке. Он всегда знает, что ответит Чанбин, но все равно каждый раз с тайным трепетом ждет его еще более тихого шепота: —Я тебя сильнее. Чан замирает всего на мгновение, рассматривая чужие красные уши, и целует. Сначала мягко, только прижимаясь губами, а потом сам не замечает, как, обнимая Чанбина, движется к дивану – и целует, целует, целует. Они стукаются зубами, когда падают в мягкие подушки. Чан запускает руку в черные волосы, чуть оттягивает назад, краем уха улавливая слабый стон снизу. Потом подрагивающими пальцами, пытается развязать галстук, расстегнуть рубашку и… —Подожди. Разочарованный выдох получается сам по себе. Чанбин тяжело дышит, его грудь широко вздымается и опускается, а в глазах отражается то же, что и у Чана. Так в чем же дело? —Новогодние подарки. —Что? — тупо выдает Чан. Подарки? —Ты не был в спальне? — парень непонимающе мигает два раза, поднимает одну бровь в особой манере. —Нет, мы же убирались, потом ели, и вообще… —Тогда сиди, — Со Чанбин обрывает его на полуслове, стаскивая с себя, и торопливо уходит в спальню. Секунда, две, три – он и правда выходит обратно с подарочным пакетом. А Чан чувствует, как к горлу уже подступает ком. * Чанбин тихо опускается рядом, как школьник, вручающий однокласснице, которая ему нравится, самодельную открытку. Пакет мягко опускается на пол, а Чанбин осторожно кладет руки на чужую шею, глядит в распахнутые медовые глаза.  —Я знаю, как тебе нравится все это, — говорит, имея в виду ебучий праздник (но вслух он этого, естественно, не скажет), — поэтому подумал, что в этом году, подарок должен сделать я, — двигается ближе, губами вжимаясь в пунцовое ухо. — К тому же, кто сказал, что ты не сможешь возместить убытки? Выдох. Отодвигаясь и не видя меланхолично задумчивого выражения (которое, к слову, сменилось на более спокойное) чанового лица, Чанбин думает, мол, слава всем богам – первый этап окончен.  Чан аккуратно поднимает пакет, бережно кладет на колени, как-то особо мечтательно улыбаясь. Чанбин незаметно обтирает вспотевшие ладони о штаны. Повода для беспокойства нет, но волнуется он как гребаный подросток. Нужно почаще что-нибудь эдакое дарить Чану. Пушистый шарф оказывается в руках его нового полноправного хозяина, который тут же едва слышно выдыхает. Удивлен? Расстроен? Но он только смотрит в глаза, и Чанбин только успевает заметить, даже не распознать, такой спектр эмоций, который может отражать только одна пара глаз в мире. Он не может оторвать взгляда до тех пор, пока зрительный контакт не разрывается, и Чан не достает бархатную коробочку. И снова вздыхает (уже тяжелее), когда открывает ее, когда серебряное сердечко тут же отдает металлическим поблескиваньем. А дальше… Все, что может сделать Чанбин, заметив скапливающеся слезы в уголках чужих глаз, так это прижать Чана к себе, мелко целовать щеки и лоб, отодвигая темные волосы. И этот Чан, в своем шикарном костюме-тройке, с растрепавшимися волосами, роняющий слезы над серебряной безделушкой, нежно прижимающийся к его груди, грузно дышащий, всхлипывающий через раз, улыбающийся при этом так по-детски мило, что хочется расцеловать всю его наглую мордаху – этот Чан Чанбину казался самым прекрасным подарком из всех, сосредоточением вселенной, центром мира, его мира. —Я опять все испортил? — спросит он минуту тишины спустя, поглаживая макушку на своем плече. —Да, — выдыхает Чан. — Ты все испортил, — он поднимается на уровень лица, чмокает в нос, а Чанбин чувствует, как от простого жеста заливается краской. — Спасибо. Тает. Он безнадежно тает. Только ради такого Чана он способен тратить деньги на каждую безделушку, на каждую мелочь, которая попадется на глаза.  —И это все? — Чанбин сдерживает улыбку, наблюдая, как брови Чана неумолимо ползут вверх. И все-таки, голос не слушается, едва слышно прыгает вверх-вниз, и Чанбин знает, что он это слышит. — Все, что я получу сегодня? Его ладонь ложится на чужую порозовевшую щеку, большой палец невесомо касается уха. Как же он любит. Любит. И сегодня он дарит ему серебряное сердце, потому что уже давно подарил ему свое настоящее – большое и неистово колотящееся. —Не все, — шепотом, в самые губы, в те самые, в которые Чан тут же грубо впечатывается. Чанбин отвечает слишком яро, толкает на диван, отрывается и нависает сверху. Красивый. Любит. Очень. Слова смешиваются в мыслях в огромную аморфную кучу, которую он растаскивать и не собирается. Потом. Все потом. —Тогда почему ты еще одет? Смешок. Поцелуй. Грубая-мягкая рука Чана в волосах. Собственное мычание, отдающееся гулом в ушах. Еще один поцелуй. Сдавленный стон снизу. И летящий на пол пиджак дорогущего костюма-тройки, подаренного Чану Чанбином в прошлом году.