Не знаете ли вы, как мне выйти отсюда? — Это зависит от того, куда ты хочешь прийти, — ответил Кот. — Мне все равно, куда бы ни… — начала Алиса. — Значит, тебе все равно, в какую сторону идти, — перебил ее Кот. — Куда бы ни выйти, лишь бы куда-нибудь прийти, — договорила Алиса.
Глава первая, в которой ничего непонятно
Мне 22, и когда у других жизнь только начинается, у меня ощущение, что моей давно уже предначертан конец в вечном ожидании. Безудержное и печальное ожидание, которое надо маскировать улыбкой, смешными рассказами, подъемом в 6 утра на работу и приготовлением ужина для одной себя.
Я не могу ответить на вопрос, счастлива ли я. У меня нет правильных доводов «за» и «против». Я цела и здорова, у меня есть мои бабушка и дедушка — они рядом. Вижусь с мамой раз в неделю, могу написать и отцу, выходные я провожу с друзьями. Получается, все есть, а чего-то не хватает? Любовь. И почему оно занимает такое важное место здесь. И почему она для меня так недосягаема.
Приснился сон. Зима, сугробы, вокруг пятиэтажные дома в солнце, на улице ребятня. Я приехала сюда гостем с родителями, и мне 17. Захотелось подышать, отдохнуть от суеты, и встречаю девушку, свою ровесницу. Она с маленькой собачкой, сама тоже вся аккуратная, рост средний, стан тонкий — такая из себя, которых хочется защитить, заслонить собою от всего, но при этом не боишься крепко-крепко обнять. Лицо светлое, глаза сверкают голубыми, блондинка. Я остановилась. Не помню, кто первый из нас начал диалог, и почему мы вдруг оказались вместе, и идем вместе. У нее вроде были проблемы, а я предложила свою помощь. Пригласила ее к себе. Мы легли в одной комнате, ей надо было переночевать. Я не могла налюбоваться ею, и дело было не во внешности — она как раз-таки была обычная по мне, а вот ее голос и темы, которые мы обсуждали, ее мнение — в этом всем я нашла близкого себе.
С утра я проснулась, а она стоит у балкона, чуть возвышаясь, и лицо ее озаряется полностью лучами, и это было самое красивое лицо, самая чистая улыбка, самые яркие глаза. Ей пора было домой, а мне уезжать. Пора было прощаться. На улице шел снег, завалило все, чтобы теперь было абсолютно тихо. Ни детских визгов, ни лаяющих собак. Ни тех двоих, которые шли так близко, все время улыбаясь друг другу.
Она ушла, взяв собачонку на руки, а я смотрела вслед, позже начиная корить свои грустные возможности: ни догнать, ни остаться нельзя — мне 17, что будет дальше? Родители меня увезут. А что хочет она? Я ей нравлюсь разве? Вдруг показалось, вдруг все придумала.
Я побежала догонять, совсем не зная, где она живет — ориентировалась лишь по единственным следам в снегу. Добежала до конца, вокруг никого. Следов нет. Слышу собачонку, и вижу ее. Она лежит, почти не видно, так глубоко она была в белом одеяле. Я ничего не понимала, упала сверху, начала говорить, что она мне нравится, целую ее-то в щеки, то в виски, а она что-то бормочет, то ли отталкивает. Не понимала. Она поднялась, и пошла домой. Я слышала ругань, крики. А затем вышла она, вся такая же красивая, теперь решительная. Обняла меня. Было тепло. Солнце вышло. И снег таял.
Я никогда не доверяла людям, и началось все с родителей, совсем неуместная среда для такого. Должно быть наоборот. Мне 8 лет, и скоро должен заехать папа, он обещал забрать меня к себе с ночевкой после работы, и утром мы сходим в кинотеатр, а после в нашу любимую кафешку.
А пока я сижу в комнате и жду у окна. Стою одетая, красные теплые колготки, на стуле висят штаны. Рядом собранный рюкзак с учебниками, и пакет со сменкой, чтобы от отца сразу в школу.
Темнеет и медленно падает снег. Вроде папа работает до шести, а уже восемь. Странно. Выбегаю на кухню к маме,
отчим смотрит телевизор в гостиной, а она пьет чай, пельмени немного булькают, и на кухне душный теплый запах, такой, что окна запотели. Отчим и мама на кухне, она варит пельмени, а у него горячий чай в большой пузатой черной кружке, помню, как папа приносил в этой кружке маме мороженое по вечерам. Мама любила есть мороженое ложечкой, сминая вафельный стаканчик, и чтобы сверху было полито все вареньем из жимолости. Женя так для мамы не делает. Кружка моего папы.
— Когда папа приедет? Уже должен был приехать.
— Ты куда так разоделась. Не приедет твой папаша. Раздевайся давай, и иди ужинать.
Мама отхлебнула еще чая, сказала все спокойным голосом, лишь в конце легкий смешок. А у Миры, высокой для своего возраста, но такой худенькой и угловатой, с белыми волосами, и мокрыми от обиды светлыми глазами — все рухнуло внутри, постоянное в последнее время, но непонятное для нее чувство.
— Почему не приедет?! — голос у младшей надрывается. — Ты меня обманываешь, папа обещал приехать! Он уже внизу ждет, я знаю!
Мама выключает огонь, сливает по-тихоньку бульон с кастрюли, Женя молча наблюдает за сценой.
— Я тебе говорила вчера убраться в комнате? — Строгий взгляд уже немолодого, но такого похожего лица на ее, чуть обернувшись назад у раковины говорит женщина за спину, продолжает . — Говорила. И не раз. А ты только и огрызаешься со мной. Не будешь убираться не в своем доме? Ну и не поедешь значит никуда сегодня, пока не подумаешь над своим поведением. Я позвонила твоему отцу, и сказала, чтобы не приезжал. Иди раздевайся. Наказана. Можешь убраться.
— Зачем ты это сделала! Ты плохая! — Слезы бегут градом, немного задыхается. — Я хочу к папе! Ты же меня отпустила вчера! Сама сказала собрать вещи для школы! Ты плохая! Я тебя ненавижу, ненавижу! — Мирослава убегает в свою комнату, хлопает дверью, и подпирает ее полотенцем. Потому что нет замка на двери, потому что «в своем доме и будешь закрывать двери». Она садится у кровати, и громко плачет, совсем недолго, но внутри разрастается зияющая рана обиды на маму, одиночества в этом доме, и тоске по папе, что не отвечает отчего-то на ее звонки.
Впереди целых три дня выходных. Свобода. Время уже три часа дня, кровать еще не заправлена, плед снова на полу, и чувство потери после пробуждения. Уже привычка. Она смотрит на себя в зеркало, проверяет зубы. Стоило бы сходить к зубному, что-то не то с задним, но как всегда планы про здоровье отметаются на задний план. Еще раз ополоснувшись холодной водой, размышляет о завтраке.
Для нее завтрак самый важный прием пищи за весь день. От хорошего завтрака зависит и то, как пройдет этот день. В холодильнике пустовато, но тосты с маслом сделать получится, сверху немного варенья. Сегодня будет малиновое. Кофе три ложки, две ложки сахара, две ложки сухих сливок, немного молока, а кружка большая, любит распивать весь день. На телефон приходит сообщение, уведомление от телеграмм.
— Чд? Гулять пойдем?
Иконку на фото профиля друга сама поставила, любила так делать, приятнее и роднее сразу как-то становится, и старое ощущение от того, как раньше в записной книжке все делали фотографии на профиль.
—
Проснулась только. Можно. Заедешь через час?
— Ок
Никита был ее лучшим и единственным другом. Знает все. И один только смог понять. А она только ему и смогла открыться. На страх свой, риска не было, потому что уже не трогало ничего к тому моменту. Другом стал, когда Полина вернулась из Москвы. Хотя учились вместе, и знали друг друга долго. А тут вот вернулась в город обратно родной, от которого когда-то бежала от всех воспоминаний, вернулась и сразу завертелась первая встреча с ним, а он сам предложил погулять, не виделись ведь давно, а вдруг снова уедет, надо успеть поболтать, новое рассказать, приятелями в общем да были. Со школьной парты еще всегда о чем было поболтать. Но за школьной партой она не рассказывала о том, что происходит внутри нее, не рассказывает и о том, почему подала документы на поступление в местный университет, а всего через неделю улетает в Москву, обрывая со всеми связи. Май в том году был жаркий, слишком жарким для обжигающе холодного сердца. И хотелось обрести тишину внутри себя. Сбежать.
— Ну ты и дрыхнешь, конечно. Что опять делала всю ночь? — Вместо «привета» ехидная улыбочка, и прищур карих глаз. В хорошем настроении значит. Дурачок. Зато любимый, свой.
— Читала. Глаза болят ужасно. Но там такой треш происходил, что до четырех сидела читала, победный словила, и пошла спать.
Дороги замело, давно не было такого снега. Но ехать было спокойно, будний день для всех, а у них выходной, и никаких планов. Понемногу уже зажигаются огни, впереди плетется лишь снегоуборочная машина, Миру всегда забавляли такие специальные, со смешными мордочками большие машины, присуще детскому восторгу ей было как никогда сейчас интересно за ними наблюдать. И представлять, какой характер был бы у этой машины. У этой вроде фары вроде добрые.
— Какой победный. — Никита скорчил брови, не отвлекаясь от дороги, но свое непонимание выразил лицом, как любил. Мира такое качество теперь в людях ценит, когда лицо выражает, что внутри. Теперь она людей совсем уже не понимает. Или
слишком знает каждого.
— Стеклище там было, девушка главного героя убила себя, но то есть она не его девушка, но он ее сильно любил, безответно немного, хотя между ними что-то было, сейчас он в общем-то рефлексирует, но очень одинок, в общем, грустная книжка оказалась.
— Опять ты свои депрессии читаешь, тебе бы чего доброго прочитать, а ты все свое.
— Не волнуйся, до этого я посмотрела «Алису в стране чудес». — Мира улыбнулась, немного расстегнула куртку, становилось жарко, но изменять своей традиции снеговика она никогда не перестанет. Любит одеваться по погоде, тепло и ярко, никакой черной одежды. И всегда улыбка.
— База. Есть хочешь?
— Только позавтракала, но можно в принципе.
— И куда только лезет… ? — парень свернул налево, они остановились около магазина рядом с его домом. Мира этот магазин любила, он напоминал ей о детстве, в котором когда-то жила тоже в этом доме. И гуляла каждый день с собакой по вечерам. Сопротивлялась, не любила, но гуляла, чтобы снова не ругаться с отчимом. Теперь жалеет, что вообще ругалась, жалеет, что и с Женей вела села как самый гнусный подросток, но Никита говорит ни о чем не жалеть, и виновата в этих отношениях «отчим-падчерица» не только она.
Мира не любит оставаться на ночь в чужих домах, не выносит находиться с кем-то больше одного дня, потом всегда хочется побыть одной, оттого и друзей особо нет, а те кто есть — с ними общение сведено на минимум, чтобы не обидеть. Ей некомфортно в другой обстановке, но с Никитой ей нравится, с ним чувствуется безопасность как за спиной старшего брата, дома у него тепло и уютно, и запах его дома напоминает ее, где она жила с мамой и отчимом. Вид из окна тут такой же, как был и у них. А еще с кухни друга видно ее старый балкон, и больше всего девушка любит сидеть здесь долго-долго с кружкой чая в полной тишине, а он обычно сидит рядом, и вроде как понимает ее. По крайней мере ей хочется верить в это. Потому что сейчас этот дом, эта небольшая кухня, с одной оранжевой лампочкой висящей посередине, с небольшим деревянным столом за которым они сидят на низком старом диване — все, что есть у нее. Все, что связывает ее с прошлым, и не дает забыть.
И даже ветер из приоткрытого окна здесь на запах совсем другой, такой родной. А балкон напротив давно уже не горит, и не выйдет на него уже никогда Женя, и не будет больше ссор по поводу, кому гулять с собакой, и не в этом доме она будет сидеть с закрытой дверью совсем одна, напротив монитора с открытом диалогом в ТГ, и не будут больше приходить сообщения от нее в этом чате, где аватар профиля она никогда бы не поменяла.
И сейчас февраль, снег не прекращает идти, и такого его количества не было уже, наверное, лет пять, чтобы по колено, и бесконечно падающие белые хлопья, которые с неба приносят улыбку и голос той, что пора бы уже забыть, воспоминание о семье, которую стоит простить, и сожаления, которые ни к чему хорошему не приведут.
