February 8th

      Руки немного дрожали, только Чонин не мог понять, было это от предвкушения или же он переживал. Он смотрит в окно машины, но забывает наблюдать за сменяющими друг друга улицами, и в итоге совсем теряется в том, где они сейчас находятся. Чан мягко сжимает его руку в своей, пока второй плавно ведет машину до места их назначения. До подарка для Чонина. — Чан… — Чонин наклоняет голову, ожидая, когда на него обратят внимание, — Могу я попросить о кое чем на свой день рождения?..       Чан заинтересованно его разглядывает – это было редкостью, когда Чонин просил его о чем-то прямо. Он блокирует экран телефона, полностью сосредотачиваясь на все больше смущающемся с каждой секундой Чонине.       Чонин не заметил, как улицы города сменились деревьями, а машин в округе становилось все меньше. Музыка, которую он же и выбрал, играет тихо в динамиках, действуя успокаивающе. Или так больше действует горячая и сухая рука, которая сжимала его собственную? — Переживаешь? — Чан коротко на него взглянул, возвращая взгляд на дорогу, которая сменилась проселочной, где другие машины и вовсе пропали. — Немного, — Чонин решает, что сегодня он точно будет говорить обо всем прямо. — Ты же помнишь, что мы можем отменить все в любой момент? Даже в процессе. — Помню.       Чан сканирует его внимательным взглядом, разворачиваясь всем корпусом. Лицо его задумчивое, и видно, как он думает о многих вещах одновременно и сразу. Чонин уверен, что он уже продумывает, как это провернуть, хотя даже еще не выразил своего согласия. — Звучит горячо. Мне одновременно нравится и не нравится эта идея. — Я понимаю, — Чонин трет мочку уха, смущаясь своих недавних слов. Все же глупо было предлагать подобное с их работой, Чан никогда не согласится рисковать настолько сильно. — Дай мне время найти проверенных людей, кому мы сможем доверить это. Я постараюсь, но обещать не могу, — или все же согласится.       Машина заезжает на огороженную территорию посреди, как казалось, густого леса. Охраны Чонин не видит, зато видит высокий забор, сквозь автоматические ворота которого они заехали, проезжая все так же по накатанной дороге мимо деревьев. Наконец, виднеется что-то, напоминающее цивилизацию: довольно большой для такого места дом. Он выглядел чужеродно, выделяясь среди стволов деревьев и сугробов снега: черный, прямой и с панорамными затемненными окнами. Чан припарковывает машину практически рядом со ступеньками, ведущими к входной двери, и они выходят из машины, хрустя снегом. Чан забирает с пассажирского сиденья небольшую сумку, и они поднимаются ко входу, пользуясь ключ картой, входя внутрь. Приятная теплая подсветка включается автоматически, словно дом встречает их. — Бан Чан-щи, я понимаю, тема деликатная, но было бы лучше, если во время обсуждения присутствовали оба партнера. — Он мне доверяет, и не хочет знакомиться с Вами лично. Ему будет комфортнее, если он не будет Вас видеть до… съемки. Не берите на личный счет. — Хорошо. Тогда обсудим детали?       Чонин обходит дом, ступая по теплому паркету и раздвигая высокие двери. Шкафы скрыты в стенах так, что он не сразу может их найти; полки и стеллажи практически отсутствуют; мебель выставлена, словно по линейке и во всем доме он заметил не больше трех цветов: черный, серый и цвет дерева. Лаконично. Минималистично. Скучно. Но с другой стороны… они ведь не отдыхать сюда приехали? Отчасти… Мысли об этом легким возбуждением оседают внизу живота. Он возвращается практически к началу дома, осматривая главную комнату. Это должна была быть просторная гостиная, но в ней лишь низкая кровать на возвышении, стоящая посередине, мягкий ковер под ней и пара тумб. Панорамные окна расходятся в разные стороны, когда Чан нажимает что-то на панели на стене, подходя к нему и обнимая со спины. Вид на все еще заснеженный лес казался ненастоящим, словно там был экран. Ему сложно было поверить в происходящее в принципе. Они действительно собрались это сделать? Голова начинает немного кружиться, а щеки краснеть, стоит ему представить все в голове. — Что скажешь? — Чан касается мягкими губами участка кожи на шее, не скрытого худи. — Здесь очень пусто. — Тебе некомфортно от этого? — С тобой мне везде комфортно, — Чонин обнимает руки, обвившие его торс, прижимаясь спиной и расслабляясь в объятиях. — Вино? — Определенно “да”.       Чан коротко смеется, оставляя легкий поцелуй на шее, на время отпуская Чонина из рук, оставляя его посреди большой и пустой комнаты. Чонин вновь осматривается, в итоге подходя к открывшемуся окну. И все же оно оказалось настоящим: за стеклом росли деревья, нетронутые никем на первый взгляд сугробы обнимали стволы, и выглядело это слишком сказочно. На секунду Чонин усмехнулся мыслям о том, что им бы здесь рождественскую фотосессию устроить, украсив дом, а не желания Чонина на день рождения исполнять. Он снова ненадолго погружается в свои мысли, прикусывая губу. Будет ли это на самом деле так горячо, как он себе представлял? Пока что было только волнительно.       По контуру комнаты гаснет свет, собираясь в лампах-прожекторах, направленных на кровать. Чан вернулся, держа в руках открытую бутылку вина и пару бокалов. Чонин бы предпочел выпить пива, Чан бы предпочел не пить совсем, но Чонину нужно было расслабиться, а массаж ему сегодня явно в этом деле не поможет. И целоваться гораздо приятнее со вкусом вина, а не пива, так что Чонин отходит от окна, направляясь к Чану, севшему на край кровати.       Свет мягкий и теплый, не слишком яркий, но практически вся комната погружается во мрак, выделяя лишь постельное белье темно-серого цвета; только тусклый свет из окна помогает разглядеть очертания стен, близких к нему, но и тот скоро пропадет, оставляя кровать словно парить в пустоте, не окруженной ничем. Именно то, что Чонину было нужно. Он хочет быть с Чаном только вдвоем. Не только сегодня, но и всегда. — Хочешь узнать подробности, как все будет происходить? Возможно, будешь не так сильно нервничать, — Чан протягивает бокал, наполненный на треть прозрачной жидкостью – сегодня не хотелось кислого и вязкого чувства, хотелось, чтобы было легко, но с остротой.       Вино добавит чувство легкости, а сама идея – остроты. — Скажи только, у входа сейчас одна машина или две? — Чонин принимает бокал, отпивая немного – вкуса он не чувствует совсем. — Две, — Чан повторяет за ним, а после берет свободную руку Чонина в свою, поглаживая костяшки, — Ты словно олень в свете фар. Мы можем попробовать в другой раз, если ты захочешь сегодня все отменить. Ты же помнишь? — Помню, — как ни странно, но повторенная за сегодня уже не в первый раз фраза, сказанная Чаном, действительно помогает ему отчасти успокоиться, и следующий глоток Чонин уже чувствует. — Я не боюсь, просто немного волнительно.       Он позволяет теплу разлиться по его телу, выпивая остатки и протягивая бокал, чтобы Чан наполнил его вновь. Они оба неловко смеются на это, а после смеются еще сильнее, когда Чан отставляет бутылку подальше на прикроватную тумбу. По уровню неловкости сегодняшний вечер напоминает их первый раз, когда оба боялись касаться друг друга, но безумно этого хотели. Румянец на щеках Чонина примерно того же оттенка, как в тот день, после того, как он осушает второй бокал, выдыхая и перебираясь на колени Чана, целуя слишком резко и нервно. — Тише, тише, — Чан смеется, заваливаясь немного назад от неожиданности, приподнимая руку с бокалом, который он так и не допил. — Давай это сюда, — он забирает пустой бокал из рук Чонина, отставляя его вместе со своим к недопитой бутылке вина, обнимая теперь Чонина обеими руками, целуя в ответ, но более медленно и нежно, так же нежно тихо шепча: — Не торопись, мы можем просто целоваться столько, сколько нам будет нужно. — Не хочу тянуть. Тебя хочу, — обхватывая лицо Чана ладонями, Чонин сминает его губы, наваливаясь сверху, заставляя того облокотиться на согнутую руку позади себя, второй сжимая поясницу сквозь худи. — Малыш, мне это безумно льстит, но мне нужно немного времени, я тоже переживаю, — Чан смущенно улыбается, когда Чонин отстраняется, рассматривая спокойное лицо.       Об этом он не подумал – Чану тоже может быть неловко, даже больше, чем ему, потому что он взял на себя и личную встречу, и организацию, и он знал, как все будет происходить. Немного растерянный, Чонин ослабляет свою хватку, но Чан перехватывает одну из его рук, прикладывая обратно к своей щеке. — Все в порядке. Просто замедлимся немного?       Чонин кивает, выдыхая и прикрывая глаза. Он позволяет Чану вести в его темпе, подстраиваясь и следуя за ним. Чан касается его носа своим, нежно трется ими, вызывая у Чонина улыбку и улыбаясь сам, обнимает его крепко за талию, притягивая к себе, касается губ нежно и медленно, прихватывая поочередно то верхнюю, то нижнюю. Чонин отвечает так же медленно и нежно, успокаивая собственное волнение, наслаждаясь мягкими поглаживаниями сильных рук, пробравшихся под худи, гладя сквозь ткань белой майки. Чонин шепчет тихое: “сними”, поднимая руки и оставаясь в майке. Ткань летит куда-то в темноту – свет из окна перестал литься, и теперь ничего вокруг словно не существовало, кроме них двоих. Чонин вплетается пальцами в мягкие волосы, возвращаясь губами к губам, продолжая целовать медленно, но уже более настойчивее, ощущая, как руки блуждают по его спине. Возбуждение накатывает мягкими волнами, сбивая немного дыхание и возвращая рукам дрожь. Поцелуи становятся более требовательными, а руки сминают более явно, перебираясь со спины на бедра и ягодицы, возвращаясь обратно к спине.       Он тянется к молнии на кофте Чана в желании прикоснуться к оголенной коже, стягивая ее, открывая себе доступ к плечам, не скрытым черной майкой, когда слышит тихий, еле заметный за сбившимся дыханием обоих щелчок камеры. Он даже не услышал, как фотограф зашел, как передвигался по ковру, и главное – абсолютно не видел его. Волнение вновь возвращается, но Чан притягивает его к себе за талию, рукой вплетаясь в волосы, не позволяя отстраниться, целует, не отрываясь, проникая языком внутрь, сплетаясь с языком Чонина.       Дыхание обоих учащается, становясь громче. Чан тянет Чонина за бедра вверх, намекая тому приподняться, а после отползает к изголовью кровати, утягивая того за собой, облокачиваясь спиной сам и усаживая Чонина на свои колени, тут же прижимаясь к губам, чтобы оттянуть нижнюю зубами, перебираясь поцелуями на линию челюсти, спускаясь к шее, заставляя Чонина громко выдохнуть. Шея была любимым местом Чана для ласк Чонина, заставляющее того откидываться в его руках и стонать. Сейчас же Чонин лишь дышит громко, выдыхая часто, на грани стонов, все же откидываясь в руках Чана назад, открывая тому больше доступа. Щелчки затвора камеры вплетаются в звуки их дыхания и поцелуев, но слышны все так же отчетливо. Осознание того, что за ними прямо сейчас наблюдает совершенно незнакомый Чонину человек, видит каждую эмоцию, слышит каждый звук и фотографирует их, заставляет Чонина сжать руки в волосах Чана, продолжающего терзать его шею и издать первый тихий стон.       Перебираясь поцелуями ниже, осыпая ими грудь Чонина, Чан гладит его тело двумя руками, притягивая еще ближе к себе за талию. Он толкается слегка ему навстречу, когда слышит первый стон, позволяя почувствовать собственное возбуждение, вырывая следом еще один. Кровь в венах начинает вскипать, когда он обращает внимание на щелчки камеры: посторонний человек видит его Чонина, распаренного и возбужденного, он его слышит. Чувство ревности борется с чувством эгоизма: хочется закрыть Чонина собой, заглушить его стоны, но так же сильно хочется заставить его звучать громче, отчаяннее, заставить извиваться на своих коленях. Показать, каким Чонин может быть с ним. От его касаний. Для него. Эгоизм перевешивает ревность, и Чан тянет майку наверх, снимая ее с Чонина, спускаясь губами к соску и прикусывая его, второй рукой в этот же момент нежно поглаживая второй. Чонин стонет громче, сжимая в своих руках Чановы плечи, оставляя под пальцами бледные следы. Чан ухмыляется довольно, продолжая терзать твердую грудь, вырывая громкие выдохи вперемешку со стонами. А ведь они только начали.       Чонин ерзает, хватаясь за Чана, чувствуя его возбуждение сквозь джинсы, толкаясь в нетерпении и желании. Он словно на фотосессии, где каждый поворот его головы сопровождался серией щелчков, только сейчас он не думал о том, как повернуться, каким взглядом посмотреть в камеру. Он думал лишь о том, что за ними наблюдают в момент, когда рядом посторонних людей быть не должно. Вот только вместо смущения он возбуждался все сильнее, отпуская себя с каждой минутой все больше. Он слегка тянет Чана за волосы, заставляя того оторваться, целуя его глубоко, но коротко, стягивая с него майку и откидывая ее куда-то себе за спину. Соприкоснуться наконец-то голой кожей ощущается, словно разряд тока в воде; мышцы словно сводит, из-за чего оторваться не представляется возможным. Руки жадно ведут по обнаженному торсу, наслаждаясь перекатывающимися мышцами, а бедра все отчетливее толкаются навстречу друг другу в попытках облегчить возбуждение, но только распаляя все больше.       Чан тянется к его ширинке, расстегивая джинсы и пытаясь их стянуть. Это выходит проще, чем стянуть джинсы с Чана, бедра которого придавлены Чонином. Они неловко смеются, утыкаясь лбами в плечи друг друга и возятся еще немного. Звук затвора фотоаппарата умолкает на это время, давая обоим возможность спокойно раздеться до белья и расправить одеяло. Чан усаживает Чонина обратно себе на бедра, скрывая их обоих до поясницы мягким и большим одеялом, вновь целуя и поглаживая поясницу и ягодицы руками, расслабляя неторопливыми касаниями. Чонин сдвигается ближе, соприкасаясь телом к телу, трется своим возбуждением о чаново уже не сквозь плотную ткань джинс, сполна ощущая твердость под собой.       Тихие щелчки камеры возобновляются.       Горячие и узловатые пальцы сжимают ягодицы Чонина, пробираясь под белье, раздвигая их в стороны, касаются сжатого отверстия, поглаживая и лаская чувствительные места, заставляя его хвататься за плечи и волосы, прижимая Чана к своей груди. Стянуть белье с Чонина получается гораздо легче. Он мягко поддерживает одеяло, не давая ему опуститься ниже, когда слегка надавливает на поясницу Чонина, заставляя его погнуться, облокотившись грудью на самого Чана.       Щелчок крышки от смазки словно оглушает, и Чонин зарывается лицом в шею Чана, обнимая его руками. Он думает о том, что ему лучше не прятать лицо, но смущение накатывает на него с новой силой – целоваться при посторонних было гораздо легче, чем делать что-то более откровенное. На плече чувствуется легкий поцелуй, когда два пальца проникают внутрь, легко раздвигая стенки – Чонин растягивал себя перед тем, как они выехали из дома. Он еще больше отставляет бедра назад, двигаясь навстречу и насаживаясь, тихо постанывая в шею, распаляя Чана этими звуками в самое ухо. С каждой секундой звуки становятся все более мокрыми и непристойными, а уши начинает заливать краской. Чан толкается тремя пальцами, растирая стенки изнутри, превращая их в мягкие и податливые, второй рукой мягко поглаживая по спине и пояснице, целуя нежно в плечо и шею. Чонин всхлипывает, когда поглаживания внутри заставляют простату набухнуть, разливая по телу тепло. — Все хорошо? — Чан спрашивает его так тихо, что Чонину нужно еще какое-то время, чтобы понять, что он услышал. — Да, все хорошо, — Чонин кивает, выбираясь из своего укрытия из рук и шеи, заглядывая в глаза сверху вниз.       Он приподнимается, вновь переползая ближе, соприкасаясь телами в попытке заземлиться, почувствовать больше родного тепла, стягивая руками белье Чана ниже, оголяя его для себя. Он не видел ничего, кроме его лица перед собой и кровати в мягком свете – все остальное растворилось во мраке, словно и не было там ничего и никогда. Но тихие щелчки, реагирующие на каждое движение напоминали, что за ними наблюдают, внимательно отслеживают каждое движение рук, зажмуривание глаз и томные вздохи. Это одновременно дико заводило и смущало. Неосознанно хотелось покрасоваться, поиграть эмоциями на лице, словно он хотел вызвать зависть у незнакомого человека, хоть это и не имело смысла: реальные эмоции на его лице были ярче любых поддельных, а резкие вздохи на каждое касание говорили ярче любых слов.       Крепкие руки поддерживают его за поясницу, когда он медленно насаживается на член, не отрывая взгляд от глаз Чана, поддернутых поволокой. Щеки краснеют, руки крепче сжимают плечи, а смущение накатывает еще больше с каждым миллиметром, проникающим внутрь. Чан не дает ему плавно опуститься до конца, толкаясь в нетерпении навстречу, вырывая сдавленный стон. Он не позволяет мыслям Чонина захватить его, тут же толкаясь еще и еще, надавливая на талию, насаживая его на себя. Чонин задыхается, прижимаясь к нему сильнее, сжимаясь на члене и постанывая коротко, стараясь заглушить себя, кусая и сжимая губы. Он знает, что Чану не нравится, когда он так делает, но Чонин зажимается, не в силах расслабиться. Низ живота скручивало от возбуждения, мурашки покрыли все тело, но он не мог отпустить себя, хватаясь за Чана, словно боясь отпускать его.       Чан замедляет свои толчки, вскоре и вовсе останавливаясь. Он заглядывает в смущенное лицо, глаза на котором горят от возбуждения и похоти: Чонину нравится, что за ними наблюдают, но это же его и заставляет задуматься, не дает расслабиться. Он притягивает его лицо к себе, целуя нежно, а после аккуратно перекладывает на спину, головой к краю кровати. Теперь он достаточно закрывает его спиной, чтобы Чонин чувствовал себя в безопасности, но он стягивает одеяло ниже, открывая собственную поясницу, чтобы их было видно как можно больше. Чонин благодарно целует его, обнимая двумя руками за шею, раздвигая ноги и потираясь мокрым от смазки входом о член. С громким выдохом Чан погружается внутрь, входя до конца, тут же скользя обратно и вновь толкаясь глубже. Сдавленный всхлип эхом разносится по комнате. — Ну же, детка, отпусти себя, я хочу тебя слышать, — Чан шепчет на ухо, одновременно с этим скользя руками по телу, надавливая и поглаживая по чувствительным местам.       Чонин раздвигает ноги шире, всхлипывая, когда Чан входит в него глубже, раздвигая стенки изнутри и выдавливая смазку по краям. Ее было так много, что Чонин чувствовал, как она вытекает из него при каждом толчке, коротко постанывая от каждого хлюпающего толчка. Он думает о том, что когда-нибудь хотел бы запечатлеть и это, внутренне сгорая со стыда от собственных мыслей, сжимаясь и вырывая хриплые стоны на ухо, вторя им громче и двигаясь навстречу.       Чана ведет от издаваемых Чонином звуков, от сжимающихся на плечах и спине руках, от осознания, что несмотря на то, что они не одни, Чонин такой только для него. Он перехватывает одну из его рук, целуя запястье и сплетая пальцы в замок, придавливая ее к кровати, ощущая, как в ответ Чонин сжимает ладонь. Губы ведут поцелуями по линии челюсти, заставляя откинуть голову на край матраса, практически свесив ее с кровати, открывая доступ к шее. Чан прикусывает ее легонько, жалея, что не может оставить на ней следов, которые сходили бы несколько дней, напоминая об этом вечере, когда Чонин отдавался ему, пока за ними наблюдали со стороны. Он все же оставляет еле заметный след на груди, который будет легко скрыть, продолжая двигать бедрами. Удерживая одной рукой чонинову в своей, второй он ведет вдоль тела, пробираясь ей под поясницу, приподнимая Чонина и толкаясь сильнее, напрягая мышцы.       Нависая над Чонином, Чан словно касается его всюду и везде, обволакивая своим запахом и телом. Он жмется к нему, не отлипает губами и ни на секунду не закрывает глаза, только прикрывая их иногда, наслаждаясь теснотой и жаром внутри Чонина. Сквозь туман возбуждения на Чонина накатывает осознание: Чан его ревнует. Держит со всех сторон, закрывает, не отпускает ни на секунду. Эта мысль заставляет усмехнуться, посмотрев в лицо с горящими глазами, что снова нависло над ним. Почему-то именно эта мысль помогает ему расслабиться полностью, отпустить себя, позволить себе стонать так громко, как ему это нравится, как это нравится Чану.       Толчки становятся ритмичнее, а хватка рук обоих сильнее. Чонин движется навстречу, но ему мало. Чан везде и сразу, но ему хочется почувствовать его глубже, больше, сильнее. Он стонет коротко в губы: — Сильнее, Чан, — дыхание смешивается, когда он шепчет в покрасневшие от поцелуев губы, — Черт… Глубже, пожалуйста, — всхлип отчаянный, а рука притягивает Чана за спину ближе к себе, не давая отстраниться.       Еще пара толчков и Чан выходит из него, отпуская и ставя руки по обе стороны от головы. — Поворачивайся, — одно слово, сказанное хриплым и низким голосом пригвождает к постели, и Чонин уверен, что если бы он стоял, то ноги бы его подогнулись.       Он приподнимается на локтях, переворачиваясь и тут же оказываясь стиснутым в объятиях. Чан прикрывает их одеялом по бокам, добавляет смазки и заставляет Чонина раздвинуть ноги в стороны, согнув их в коленях. Четкие движения, подготавливающие его для Чана, заставляли пальцы на ногах поджиматься, а мышцы опустевшего отверстия сжиматься вокруг пустоты в ожидании, когда их растянут вновь. Чан входит медленно, но не останавливается, пока не погрузится на всю длину. Он оттягивает одну из ягодиц, прижимаясь сильнее и толкаясь глубоко внутри. У Чонина все конечности сводит и он выгибается, поднимая голову, прижимаясь ей к плечу, рукой находя мягкие волосы и притягивая за них голову Чана к себе в поцелуе.       Перехватывая одной рукой Чонина под грудью, не давая ему упасть, второй рукой он вновь сплетает их пальцы, прижимая руки к кровати. Ему нужно было чувствовать Чонина всем телом. Каждой клеточкой. Дышать его запахом, пропитаться его стонами. И Чонин жмется к нему сам, стонет сладко и отзывчиво, руку в волосах сжимает, пуская мурашки по телу. Чан толкается глубоко, увеличивая темп, дыша хрипло в поцелуй, хмуря брови и кусая припухшие губы Чонина.       Глаза закатываются в удовольствии, ни чего вокруг его уже не волнует, только Чан, двигающийся в нем глубоко и быстро, прижимающий к своей груди и низко стонущий в губы. Всего так много и одновременно мало, что Чонин хнычет, стараясь двигаться навстречу, но в итоге только трется собственным членом о простынь, пуская разряды по всему телу. Еще пара таких движений и он изливается, пачкая постельное белье под собой и сжимая горячий член внутри, словно выжимая его, заставляя Чана кончать глубоко внутри него. Стоны смешиваются и они сжимают друг друга до побелевших костяшек, наслаждаясь близостью и эйфорией оргазма.       Замерев ненадолго в этой позе, Чан все же выходит из него, ложась на спину и увлекая на себя дрожащего Чонина, который тряпичной куклой разваливается на нем. Слышится тихий щелчок закрывающейся двери. Они лежат, нарушая тишину смешанным глубоким дыханием, целуясь лениво и медленно. — Мы одни? — Чонин шепчет в поцелуй, поглаживая рукой напряженные мышцы плеч, которые держали его несколько минут назад.       Чан кивает в ответ, смотря нежным взглядом, который совсем недавно был диким и голодным. — С днем рождения, детка, — он ведет большим пальцем по линии челюсти, притягивая и легко касаясь губ, — Ты в порядке? — Да, это было… горячо, — Чонин прячется на его груди, вновь смущаясь показывать свое раскрасневшееся лицо, — А ты? Тебе понравилось? — Посмотрю на результат и скажу точно, — Чан усмехается проводя рукой по лицу, зачесывая мокрые от пота волосы назад, — Но одно я понял точно: делиться тобой я не намерен.       Чонин смеется, качая головой, приподнимая ее и хитро смотря, сдвигаясь вниз и проезжаясь раскрытым и мокрым отверстием по все еще немного твердому члену. — Тогда… ты можешь просто вымотать меня, чтобы я не просил тебя делить меня с кем то еще, — он улыбается игриво, еще раз толкаясь назад и сжимаясь, выталкивая из себя струйки спермы, пачкая Чана, и заставляя того рыкнуть, сжимая в руках ягодицы, чтобы толкнуться между ними самостоятельно. — В целом… Мы можем уехать отсюда и утром.       Сдвоенный стон вновь наполняет комнату. ***       Чонин краснеет, держа в руках конверт крафтового цвета, в котором лежат несколько фотографий, пока Чан, обнимая его со спины проматывает фотографии с флешки, шепча на ухо о том, как красиво смотрятся их переплетенные пальцы и руки Чонина на его спине; как красиво выглядит его талия и руки Чана, сжимающие ее; и какой Чонин красивый со стороны, когда сжимает его член внутри.