Серый ориентир

Чтобы вырваться из пучины сна, Комарову потребовалось слишком много жизненных сил. Он обнаружил себя сидящим на кровати — в ногах осталась смятая и спутанная простынь, в сжатых до побеления пальцах трещала мягкая ткань одеяла. На уголках глаз замерли остатки горячих слез, а противный зуд тревоги разрывал его больную голову пополам. Хотелось бы сказать, что такое происходило впервые — но получалось только, что «в очередной раз». На другой половине матраса зашевелилась его жена: она что-то недовольно пробормотала в мякоть подушки и перевалилась на спину, оказавшись чуть ближе к самому краю. До Жени донесся её заспанный и полухриплый голос: — Жень, что, опять.? Она поправила низ ночной майки и потянулась ладонью к жениному плечу — донельзя перенапряженному. — Жень? — повторилась она, и, не дождавшись никакой реакции, осторожно встряхнула неподвижного мужа — не без усилий. Комаров дернулся от температуры её пальцев, как ошпаренный кипятком, и протер глаза тыльной стороной руки. Хоть жена и не смогла бы разглядеть в темноте его слёз — они казались ему чересчур тошнотворным, от них и без того никакая картинка впереди сливалась в пятно из расплывчатых темных образов. — Всё в порядке, — он нащупал пальцами её тонкую ладонь и оставил на ней короткий поцелуй пересохшими губами. — Ложись обратно, пожалуйста… Она глубоко вдохнула и протяжно выдохнула, сбросила с себя одеяло и навалилась на Женю, заключая в объятия. Её голос понизился до шепота прямо на ухо: — Что тебе снилось? Вместо ответа он прижал её, нежную и сонную, к своей груди, уложив на ее плечо свой подбородок. Комарову было невыносимо, обнимая некогда горячо любимую женщину, представлять кого-то совершенно другого — крепко сложенного, короткостриженого и бойкого. Того — кого ни сейчас, ни когда-либо ещё не могло быть настолько рядом. Шумно громыхавшее сердце поутихло, но ожидаемое тепло не пришло, а несказанные слова встряли в глотке. Весь его недосып длиной в целую жизнь перетек в свою хроническую форму за последние полгода. А все немногочисленные сны превратились в настоящую круговерть кошмаров, которые отпечатывались на обратной стороне век и долго напоминали о себе: остросюжетные или туманные, они все, как один, сводились к единому финальному исходу — смерти, а главным действующим лицом всегда избирали единственного человека — Мишу. Изо дня в день в жениных кошмарах Шибанов умирал: попадал под обстрел при задержании, находился повешанным в собственной камере, исчезал во взрывной волне, растекался по полу кровью от пули во лбу, испарялся прямо перед Комаровым, который не мог даже шагнуть ему навстречу… Женя на себе ощутил все пятьдесят серых оттенков смерти — чужой, болезненной и, будто по заказу, совершенно внезапной. Пусть кошмары и были всего лишь кошмарами, оставаясь живыми в пределах сугубо его головы, по ночам дома в схватке с ними Комаров чувствовал себя беззащитным — и всегда, уже по наитию, проигрывал. Он не находил другого выхода и досыпал положенные часы прямо на рабочем месте — под крылом молоденького и смышленого Пети, который не только не препятствовал, но и покрывал перед начальством. Привычный стул вызывал невыносимую боль в шее — а рабочий стол напротив непривычно пустовал. Уже шесть месяцев как — а всё равно непривычно: каждый раз, открывая глаза, Женя надеялся, что Шибанов снова появится на своем месте, поднимет на него взгляд и с дурашливой улыбкой спросит «как спалось?». Если бы Миша в самом деле каждый раз оказывался там, то спалось бы отлично. Или хотя бы просто — спалось. Свои короткие провалы между пересонками Женя не осмеливался называть настоящим сном. *** Он не успел отойти от радости, которая захватила его всего при встрече с Мишей в коридоре. Тогда и рухнувшие на пол бумажки потеряли свою важность, и болезненная искра, пронзившая плечо после столкновения, перестала волновать. Счастье не утихало в Жене до тех пор, пока один из его самых худших кошмаров не начал оживать прямо на глазах. Пистолет, приставленный дулом к мишиному виску, показался настоящим ножом в спину — Комарова обдало холодным потом, а животный страх зашевелился в груди, когда он ущипнул себя за запястье и понял, что это не было очередным сном. Решительность на лице Миши пугала — на нем же отпечаталось и его недовольство жениным приходом. У Комарова мелко задрожали руки: в кошмарах он мог только наблюдать и биться в отчаянной истерике от неспособности пошевелиться, здесь же момент был совсем другой. Женя мог позволить чьей-то чужой — слишком для него важной и ценной — жизни утечь сквозь пальцы. Первая реакция — как инстинкт — крикнуть «брось» и рвануться вперед, чтобы оружие на пол выбить. Женю застопорил только направленный уже в его сторону пистолет — он только по привычке напрягся, готовясь защищаться, но быстро вспомнил: перед ним сидел Миша, который точно в своего никогда бы не выстрелил. Приятно было оказываться для него своим, неприятно было — осознавать это в такой ситуации. Между напоминанием о бюрократических «последствиях» задуманных Шибановым действий и признательным «люблю» Комаров выбрал первое. Не ровен час, что за второе Миша его всё-таки прибил бы на месте и, не став временить, следом пустил бы пулю и себе в висок. — Ты как будто нашу систему не знаешь, — добавил после всего Женя с опущенной головой, — меня же затаскают из-за тебя… Он бы сам себя после такого затаскал до смерти и сейчас уже готов был на коленях умолять Шибанова не делать того, чего тот так хотел. Мишина рука дрогнула. Он недовольно засопел, не находя совершенно никаких отрицаний, и опустил пистолет, невольно соглашаясь: — Да, могут. От сердца у Жени отлегло, а с плеч целая гора свалилась — ещё чуть-чуть и на колени он бы всё равно упал, но уже от облегчения. Он вдохнул полной грудью, осознавая, что до этого несколько секунд вообще не дышал. Привычный приказной тон вывел его из транса и, кажется, начал возвращать застоявшуюся жизнь в прежнее русло. Комаров проморгался невыспавшимся глазами: он даже не смел надеятся на спокойную ночь, но был как никогда уверен, что последующий день обязательно должен был её скрасить. Увернувшись от летевшей вслед кепки, он через стекло произнес искреннее «я тоже рад, что ты вернулся», которое, если бы Миша как следует прислушался, звучало бы почти как «всё, в чем я нуждался — это ты».