Недопонимание

Это всё происходит из-за того, что у Чанбина слишком мягкое и доброе сердце. Или из-за того, что он не умеет играть в детские игры. Но так как этот факт он будет оспаривать до своего последнего вздоха, то остаётся только мягкое и доброе сердце. Чанбин вообще в играх проигрывает лишь в двух случаях: когда целенаправленно поддаётся младшим, потому что невозможно не поддаться этим булкам, даже если это каменная булка Ким Сынмин, и когда удача не на его стороне, что бывает довольно часто и порождает кучу шуток по поводу его невезучести. Чанбин привык думать, что именно это судьбоносное решение природы — лишить его удачи — и способствовало крепости его характера и умению выгрызать себе дорогу зубами и упорным трудом. К слову, игра была тупая и наказание, последовавшее от выигравшего Джисона (он вообще по жизни везунчик, который выигрывает игру с единственной картой в руке, пока где-то в уголке плачет продувший с тремя козырными картами Чанбин) тоже очень тупое, бессмысленное и беспощадное. Настолько беспощадное, что Чанбин вторую неделю расхлёбывает последствия своего вроде бы, на первый взгляд, пустякового наказания. В момент, когда лоснящийся самодовольством от выигрыша Джисон произнёс задание, Чанбин даже фыркнул — проще простого, а когда подошло время исполнения, то сильно струхнул. Выполнил, конечно, но трясся до сих пор. (Чан, взирающий на их игры взглядом заебавшегося в край отца (они пришли в партнёрскую компанию для записи песен и остались ждать время аудиенции в фойе, когда два недоразвитых человека наткнулись на детский уголок и, громко удивившись «Разве сюда кто-то ходит с детьми?», переиграли во все имеющиеся игры), лишь надеялся на то, что Джисон и Чанбин не доберутся до конструктора и не расхерачат вазу на столике, когда будут на кулаках выяснить, чья сейчас очередь ходить первым фигуркой белоснежной лисы по красочной карте.) — Хэй, хён! Привет! — От жара чужого голоса горит левое ухо, а от низкого, чуть игривого тона вдоль позвоночника бегут мурашки. — Готов к записи? Чанбин к записи готов. Жаль, что не с Феликсом. — Ты начнёшь с Чаном, а я подтянусь попозже, — не отрывая взгляда от очень интересных папок на экране монитора, как можно нейтральнее произносит Чанбин и давится воздухом от сильного шлепка ладонью по спине. Рука у Феликса тяжелая, и всякое дружеское похлопывание иной раз превращается в избиение младенца. — Окей. Возьмёшь мне травяного чая? Куда он денется? Ему совершенно не нравится плотоядный взгляд Джисона и его тихое «Со Чанбин — тряпка», которое можно прочесть по губам, по которым Чанбин с удовольствием бы надавал. Он даже разворачивается, не дойдя пару шагов до двери, но раздражённый Чан притягивает нелепо встряхнувшего руками и ногами от неожиданной встряски Джисона за шкирятник и просит сосредоточиться. Сладкое возмездие. Со Чанбин не тряпка. Со Чанбин — добрый, мягкий, влюблённый человек. А Хан Джисон — мерзкий, противный, сучий таракан с такими же мерзкими и противными заданиями. У Минхо, что ли, нахватался? — Отлично, — потирает руки Джисон и блестит хищно глазами. — Ровно в час ночи напиши Феликсу в какао «Я тебя люблю». Без смайликов и прочей ерунды. На корейском. — Джисон, это чересчур, — вмешивается Чан, только делающий вид, что на игры двух напарников ему глубоко наплевать, а на самом деле следящий за ними ястребом. — Фигня, — отмахивается Чанбин и улыбается так, будто выиграл. Когда наступает час ночи, то Чанбин не так уж и уверен, что он выиграл и что задание пустяковое. Если подумать, то действительно ничего такого: они частенько в шутку пишут, что любят друг друга, но всегда это сопряжено с чем-то ещё. Феликс: «Эй, взял тебе еды. Оставил на столе» Чанбин: «Спасибо, люблю тебя» Феликс: «Хён, спасибо за тренировку! Люблю тебя!» Феликс: «Перезвони маме, она не может до тебя дозвониться. Я сказал, что вы заняты в студии» Чанбин: «ок! люблю тебя!» Чанбин: «Ббок-а, я нашёл те самые кроссовки, о которых ты говорил! Дуй сюда!» Феликс: «Уже бегу, хён! Спасибо! Люблю тебя!» Ничего такого ведь, правда? Просто дружеское напоминание о любви. Такой же привычный оборот речи, как «спасибо», «целую», «ты мне дорог», «пока» и прочее. А то, что Чанбин вкладывает в это «люблю тебя» чуть больше смысла — далекого от простого выражения благодарности, — то это только его личные проблемы. Он весь изводится, стирая и набирая фразу несколько раз за пять минут. Писать такое в час ночи, да ещё и на корейском и не имея видимого предлога, очень смущает, потому что слишком похоже на настоящее признание, к которому Чанбин так-то не был готов. Тем не менее он набирает фразу вновь и, зажмурив глаза, отправляет — будь что будет. Феликс всегда был понимающим и своим в доску парнем. К телефону Чанбин не прикасается до самого утра, боясь увидеть ответное сообщение. Утром он вынужден взять его в руки, так как сбрасывать звонки Чана в их группе не принято — пизды не отхватишь, но лекцию тебе этот помешанный на контроле человек точно прочитает, потом ещё в конце попросит быть порасторопнее и брать не на третьем гудке, а на первом. Взгляд машинально цепляется на подсвечиваемые на экране блокировки уведомления с лаконичным сообщением от Феликса «Я тебя тоже». Взаимный ответ настолько греет душу и уносит в страну несбывшихся фантазий, что Чанбин таки на звонок не отвечает (за что потом получает строгий выговор от Чана и визгливую ругань от Джисона, которому перепала часть пиздов чисто за компанию). — Почему косячишь ты, а получаю я?! — Потому что мы — команда! Мне тоже в прошлый раз перепало за твоё опоздание! — Я был на тренировке! — Танцевальной, Джисон! Это буквально этажом выше, а ты опоздал так, словно добирался с другого конца Сеула! Запись они заканчивают на удивление вовремя, и Чанбин в приподнятом настроение шпарит домой, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом. Около подъездной двери его вдруг ловит Феликс и утаскивает в кафе неподалёку. — Мы так давно не кушали вместе, хён! Это, конечно, правда. Чанбин вообще, как чувства свои с горем пополам осознал, постарался сократить количество времени, которое они проводили вместе, чтобы не так тяжко было переживать этот эмоциональный период. Осознавал он долго, муторно, болезненно, с присущей ему как композитору особенностью выплёскивать чувства на бумагу. Очень долго держал эти тексты в секретной папке заметок на телефоне, пока одним вечером не дал почитать Чану. То, с каким каменным лицом Чан читал проникновенную лирику, чуть не разбило Чанбину сердце: чёрт, он совсем разучился писать?! Даже ни одной слезинки! Серьёзно, Чан?! Чанбин там душу вывернул и положил на стихи, а этот — вообще-то неисправимый романтик — даже носом не шмыгнул на особо стеклянных песнях! — Удачи. Всё, что сказал Чан, вернув ему телефон. Учитывая, что имя Феликса в какой-то степени означало «приносящий удачу», это было самым подлым и жестоким каламбуром, который только Чан мог придумать. — Больше ничего не скажешь? — Не то чтобы Чанбин ждал, что его обнимут, утешат и заверят, что всё будет хорошо, а учитывая, какими нервами обошлось Чану недавнее признание Джисона и Минхо, то он вообще не рассчитывал на хороший исход. Но на какой-нибудь да рассчитывал! Поругался бы хоть, что ли! — Третью можем взять в альбом, — флегматично отозвался Чан, нервно выстукивая карандашом ритм по столу. — Только имя Ликса убери из второго куплета. Для него потом можешь отдельно записать. Чанбин его так крепко обнял, что кости хрустнули у обоих. — Ты вообще какими судьбами рядом с моей общагой? — спрашивает Чанбин, всматриваясь в меню. — Мимо проходил, — улыбается Феликс так, что нет ни единой причины ему не верить. Но у Чанбина они почему-то есть, потому что Феликс подозрительно ласковый с момента, как прочитал то сообщение. Нет, Феликс, конечно, всегда ласковый, мягкий и добродушный, но в последнее время слишком чересчур. Ещё этот его хитрый взгляд, или Чанбину уже мерещится под ворохом собственных болезненных мыслей. Они ужинают и проводят прекрасный вечер вдвоём, и Чанбину тяжело расставаться: он так соскучился по их совместным посиделкам, сердце кровоточит от мысли, что такое может не скоро повториться. Феликс машет ему рукой, шлёт воздушный поцелуйчик и басит смешливое «Люблю тебя, хён». Воздушный поцелуй долетает до Чанбина, как раз когда светловолосая макушка скрывается за ограждением, и пронзает сердце горячей купидонской стрелой. Вообще купидонские стрелы дважды не попадают, но в Чанбина почему-то попадают: первый раз, когда он своими ладонями вытирал чужие слёзы с заплаканного лица и надеялся, что речь про уход мемберов лишь ловушка шоу, а второй раз — вот сейчас. Он возвращается домой, пишет нестройную лирику на три с половиной листа и тут же скидывает Чану для оценки. Чан: «Отправь Джисону» Чан: «У него тоже есть в гадюшнике песня о неразделенной любви минут на десять» Чан: «Скооперируйтесь и бахните рэп-оперу часа на полтора» Чан: «Я спродюсирую» Чанбин в этот момент думает, что вот когда Чан влюбится и тоже будет страдать от невзаимности, то он будет гиенить в несколько раз сильнее и подсовывать вот эти песни, чтобы тот умылся своими слезами! Джисону он в итоге ничего не отправляет. А что делать с Феликсом — непонятно. Он липнет липучкой, берёт за руки, гладит плечи, садится рядом, смеётся с его шуток так громко, словно они действительно смешные, ходит с ним в зал для тренировок, хвалит его тело. В общем-то делает всё, что и всегда, но как будто бы чаще раз в несколько. У Чанбина голова кружится от того, насколько много стало Феликса в его личном пространстве. Он берёт ему травяной чай, как тот и просил, и с тяжёлым сердцем возвращается назад в студию, одновременно надеясь, что Феликс закончил и не закончил запись. Не закончил. Плетёт себе косы своими короткими миленькими пальчиками, пока хмурые Чан и Джисон пялятся в монитор и что-то решают. Чанбин указывает на стакан в руке, и Феликс вылетает из стеклянной кабинки. — Травяной, как ты и просил. — А нам? — не дав Чанбину и секунды, чтобы насладиться нежной благодарной улыбкой, недовольно ворчит Джисон, глаз от монитора не отрывая. — Вам стакан воды могу принести. Будешь? — скалится Чанбин и замирает от того, как Феликс хлопает его по плечу, которое затем немного мнёт пальцами. — Хочу кофе, — канючит Джисон и обращается к Чану: — Хён, ты хочешь кофе? — Хочу закончить уже эту партию и уйти домой, — нервно отзывается Чан, агрессивно клацая мышкой. — Тогда один кофе, пожалуйста, — наклоняется назад Джисон, свешивая голову со спинки кресла. — Сам себе его и возьми, — отзывается Чанбин. — Я тебе не служанка. — Конечно, — поджимает губы Джисон в гаденькой ухмылке. — Это же только для Феликса ты служанка. Только его и любишь. Брошенные как специальная издёвка слова, на которые в любой другой ситуации Чанбин бы отреагировал острым панчем, на мгновение лишают опоры. Он даже краснеет немного. — А я люблю его, — вдруг произносит Феликс и, когда Чанбин резко оборачивается к нему, прячет улыбку в стакане. — Да-да, все мы друг друга любим, — устало вклинивается Чан. — Ликс, ты свободен. Чанбин, ты тоже. Джисон, в рубку. — Эй, почему я, а не Чанбин?! — тут же возмущается Джисон, выпрямляясь в кресле, и дует губы. — Потому что я так сказал, — припечатывает Чан тоном, не терпящим возражений. — Быстро. По Джисону видно, как он недоволен, но ноги переставляет действительно шустро, чтобы не злить сильнее. У Чана снова период мигреней, а следовательно, его настроение выше нуля не поднимается. — Пойдём со мной. Не дождавшись ответа, Феликс хватает Чанбина за руку и ведёт куда-то по коридорам компании. Они снова идут кушать? Или на репетицию? Или куда ещё Феликс может его завести и почему так крепко держит его за руку, словно Чанбин будет вырываться. Феликс приводит его в их старую раздевалку, оставляет стоять у двери, пока сам быстро пробегает меж рядов кабинок на предмет других лиц, и возвращается. Атмосфера, мягко говоря, гнетущая, отправляющая сердце в быстрый бег, протягивающая ниточки тока между подушечек пальцев. Чанбину бы задуматься о том, зачем они здесь, но он думает о том, какая же красивая спина у человека, которого он любит. — Итак, — кашлянув, начинает разговор Феликс. Снова этот его лукавый взгляд. Чанбину пора научиться читать людей дальше их стандартных выражений лица. — Итак, — зеркалит он, всё ещё не понимая, зачем они здесь, но уже отчаянно желая сбежать. — Мы встречаемся или нет? — в лоб выпаливает Феликс и нервно заправляет светлую прядь за ухо. Ещё одна прекрасная черта Ли Феликса — не умение ходить вокруг да около и всегда стремиться найти единственно верное объяснение событий. Хотя в данном случае не совсем прекрасная, учитывая, что от прямого вопроса у Чанбина сердце напрочь останавливается, а вся кровь приливает сначала к щекам, шее и ушам, а затем и вовсе исчезает, словно неожиданный вопрос выкачал её насосом. — Встречаемся? — глупо переспрашивает Чанбин, хлопая ресницами. Он так-то не против, но с чего Феликс вообще взял, что они встречаются? — Ага. — Феликс смотрит то на крышку стакана, который продолжает держать в руке, то на Чанбина, то на потолок, периодически моргает — линзы опять сушат ему глаза. — Я думал, что да, но порой кажется, что нет. Будто бы влюблённые себя иначе ведут. Разве нет? — Влюблённые?! — Чанбин вылупляется на него, от охватившего его ужаса леденеют пятки. Он чувствует себя ещё более глупым, чем мгновением ранее. Какая тварь его сдала? Чан или Джисон? Джисон или Чан? И почему Феликс так спокойно об этом говорит? — Ты написал, что любишь меня, — хмурится Феликс и недоумённо моргает — будто тоже чего-то не понимает. Хотя это он завёл этот разговор! Чанбин холодеет внутри. Изо рта машинально вырывается смешок — защитная реакция в любой ситуации — рука тянется почесать затылок, жопа горит от остроты ситуации. Чёртово сообщение. Чёртово наказание. Чёртов Джисон! И Чан тоже чёртов! Потому что они команда, и раз поносят одного, то и второго за компанию тоже! — Я... О да. Ты про то, которое я ночью написал? — неловко смеётся Чанбин, кашляет пару раз в кулак и отчаянно желает убраться из раздевалки. Феликс кивает и смотрит со всей серьёзностью. — Да, и на которое я тебе ответил, что тоже тебя люблю. — Ну, да... мы же часто так друг другу такое пишем, — выдыхает Чанбин, чувствуя потребность присесть. Вчера был день ног, а сегодня день Феликса — Чанбин не вывозит стоять. — Просто так? Без причины? — Причина была, но тебе она не понравится. Феликс кивает головой, прося рассказать. И Чанбин рассказывает. Душу изливает и жалуется на тупого Джисона с тупыми заданиями, и что во всём надо винить именно его и совсем немного личную природную невезучесть Со Чанбина. — О, — глубокомысленно подаёт голос Феликс, когда исповедь заканчивается, и тушуется. Его скулы румянятся, как и кончики ушей, а присущая ему уверенность вдруг растворяется. Он дёргает сам себя за растрёпанную косичку, которую так и не доплёл в студии. — Извини за недопонимание. Я думал... То есть... Ну, айщ! Ладно. Всё, теперь я понял, почему ты так морозишься всё время, когда я к тебе подхожу, и удивляешься, когда зову в кафе. У Чанбина сердце колет от нежной и немного печальной улыбки Феликса, который, встряхнув головой, пытается показать, что с ним всё в порядке. Они будто меняются местами: Феликс словно хочет выбежать из раздевалки, а Чанбин, наоборот, хочет остаться ещё ненадолго, потому как теперь вопросы есть у него. И то, как человек напротив него взволнованно кусает губы, даёт неиллюзорную надежду, что ответы на эти вопросы Чанбину очень понравятся. — Подожди. Ты реально думал, что мы встречаемся? Аж кончики пальцев покалывает от напряжения и удушающе интимной атмосферы, которая накрыла раздевалку после вопроса. — Разве это не логично? — пожимает плечами Феликс и смотрит прямо — пробирает до костей. — Ты написал, что любишь меня, я ответил, что люблю тебя. Вроде бы как-то так, после взаимных признаний люди начинают встречаться. Разве нет? Наверное, да, но Чанбин не уверен, что это происходит вот так просто и после одного сообщения. — Но мы же часто пишем так друг другу! — Как «так»? — вскидывает голову Феликс, впериваясь воинственным взглядом. Его голос скачет от низкого до высокого, как всегда бывает, когда он нервничает. — Вот так просто? Посреди ночи без каких-либо объяснений? Ты написал так впервые. Действительно. Чанбин же и сам это понимал ещё тогда, когда неуверенность сжирала его и заставляла стирать каждый раз сообщение, но дуэт совести и надежды набирал сообщение вновь. Его отчаянное желание оправдать себя и отказаться от написанных слов, будто они не являются правдой, так велико, словно Феликс его распинает за чувства, а не... А не отвечает взаимностью. Той самой взаимностью, на которую Чанбин рассчитывает уже слишком давно, но слишком трус, чтобы признаться первым, и почему-то сейчас, получив её, тоже трусит принять чужие чувства, направленные в свою сторону. Потому что очевидно Феликс не может любить такого, как он. Вот Чанбин вполне себе может любить такого, как Феликс, — идеал, звезда, до которой не дотянуться, даже когда стоишь очень близко. Удача, которая в гене Чанбина не заложена, но которую можно приобрести, полюбив человека, имя которого буквально — удача. — Я понял, хён, — не дождавшись ответа, отрывисто произносит Феликс и делает шаг вперёд. — В общем, забудь всё, откатимся назад. И за чай спасибо, я завтра куплю тебе кофе. Ок? — Нет, подожди. — Чанбин ловит его мягко за запястье и тянет аккуратно — чтобы чай не расплескать, да и вообще с Феликсом нельзя грубо. — То есть ты ответил тогда не дружеским «люблю», а каким-то другим «люблю», после которого решил, что мы можем начать встречаться, потому что... Ну... — Уверенность плещется в нём как буйное море — то об один берег, то о другой; он то на верхушке своей уверенности, то вдруг падает вниз под внимательным и нечитаемым взглядом чужих глаз. — Хотел со мной встречаться? Заканчивает он как-то сконфуженно и сбивчиво. Боже, он написал так много песен о любви и может зафристайлить что угодно, в том числе и красивое признание, но почему сейчас у него нет слов, чтобы нормально выразить свои эмоции и чувства? — Конечно другим «люблю», — возмущённо басит Феликс. — Ты — единственный слепой в этой группе. Только ленивый не заметил, как я за тобой таскаюсь собачкой и чуть в рот не смотрю. Естественно я ответил тебе другим «люблю», потому что я и люблю тебя по-другому, а не как друга. И встречаться я с тобой хочу до чесотки во всём теле, потому что невозможно находиться рядом и не прикоснуться! Невозможно не беспокоиться о тебе, когда вы запираетесь в своём бункере. Невозможно не переживать, когда не вижу тебя больше пары дней. У Феликса глаза горят так яростно, что у Чанбина дыхание захватывает от красоты и количества чувств, которые хранились там в глубине. Он слушает завороженно, губы растягиваются в глупой нелепой улыбке, а сердце стучит радостно и сладко: можно и умереть от обрушившегося на него счастья. Или мешка удачи. Феликс меж тем продолжает всё так же пылко и будто бы отчаянно: — Конечно я хочу с тобой встречаться! Я люблю тебя, меня влечёт к тебе, и это логичное желание! Эти две недели были лучшими в моей жизни! — Хочешь ещё? — перебивает его Чанбин. Он с макушки до пяток наполнен воздушными гелиевыми шарами, которые поднимают его ввысь. Феликс замирает с открытым ртом, так и не закончив свою речь. Чанбин уточняет: — В плане... хочешь ещё встречаться? — С тобой? — Теперь очередь Феликса тупить и ничего не понимать, а Чанбину наслаждаться этим мытарством, потому что самое главное он уже и так узнал. — Конечно со мной! Ведь это я тебя люблю, а ты любишь меня. — Он указательным пальцем сначала тычет в Феликса, а затем в себя. — Хочешь, напишу тебе новое сообщение? А когда ты ответишь, то спрошу, не против ли ты со мной начать встречаться. Лучше закрепим это как-нибудь, чтобы снова не попасть в неловкую ситуацию. От взгляда Феликса бегут мурашки по коже: он смотрит так, будто оценивает, говорит ли Чанбин всерьёз, потому как да — шутки у Чанбина периодами достаточно жёсткие, несмешные и вот такие непонятные. Сам Чанбин их порой не понимает. — Хочу, — помедлив, бросает Феликс. В глубине его глаз зарождается что-то похожее на надежду. — Момент. Чанбин быстро выуживает из кармана телефон, находит их диалог, быстро печатает «Я люблю тебя», отправляет и поднимает голову. Звук нового сообщения в тихой раздевалке кажется громоподобным. Феликс неверяще пялится на экран, что-то печатает, и через пару мгновений Чанбину приходит знакомый ответ «Я тебя тоже люблю». Вроде бы и предполагал, что увидит, а радуется так, словно это неожиданность. Он набирает следом «Будешь со мной встречаться?». Феликс переводит взгляд с экрана телефона на Чанбина, снова на экран, снова на Чанбина и что-то решает, закусив губу. — Конечно буду! — радостно визжит в конце концов и бросается Чанбину на шею, чудом не разлив уже остывший напиток. Их первый поцелуй достаточно сладкий, чтобы затем вдвоём присосаться к остаткам чая. Глядя на счастливого Феликса, который светится не хуже рождественской ёлки, рассказывая, как его сердце почти разбилось несколько минут назад, Чанбин думает о том, что он готов до конца жизни быть невезучим и продолжать прокладывать себе путь только собственным силами и верой в успех, лишь бы вот эту веснушчатую удачу, которую он поймал за хвост, судьба никуда не забрала, а оставила Чанбину, как награду за его старание.