elopement

Друзья говорят, что нельзя жить только работой, что нужно иметь пару-тройку якорей в обычной жизни, чтобы не сойти с ума и с радостью возвращаться домой. Чан не живёт только работой; у него есть якорь, просто он располагается непосредственно на этой самой работе, а дома его ничего не ждёт, кроме пустого бездушного пространства, которое он до сих пор обставить не в силах. Неразобранные коробки с переезда так и стоят в углу уже пятый или шестой год, Чан вытирает с них пыль каждый раз и пытается вспомнить, что там внутри, но сколько ни напрягает память — безрезультатно. Сколько он здесь? В суетливом, душном, пропитанным фальшивой искренностью Сеуле? Сколько он работает помощником директора в крупной технологической компании и решает ежедневно все его проблемы? Сколько лет он влюблён в сына своего руководителя и душит эту влюбленность всеми имеющимися методами? От самобичевания до мальчиков на ночь. Окей, Чан живёт работой. И иллюзией своей жизни — как бы она могла сложиться, родись он другим человеком, в другой семье, с другими навыками. Ким Сынмин — это недоступная опция. Персонаж в игре, которого нельзя активировать, потому что он предусмотрен стартовыми настройками как вечно закрытый. Когда Чан устроился на работу, пройдя семь кругов адских собеседований, Сынмин заканчивал старшую школу. Он помнит до сих пор, как остановилось на секунду и гулко забилось вновь сердце, когда впервые увидел сына директора, которого завезли после школы к отцу. Школьная идеально выглаженная форма, темные коротко стриженные волосы, юношеская припухлость, со временем пропавшая и обнажившая красивые скулы и линию челюсти; пытливый взгляд, когда они впервые встретились и поклонились друг другу. Наверное, именно в глазах Чан и пропал: тёмных, что не видно зрачок, и таинственных, хранивших в себе все загадки мира. Они горели, сверкали, искрились, как и Чан от охватившего его небывалого напряжения. Сейчас у Сынмина взгляд пустой, безжизненный, забитый, выворачивающий душу всякий раз, стоит им посмотреть друг на друга. Ким Сынмин — его якорь. То, что держит его на этой проклятой работе; что заставляет просыпаться и чистить зубы; заниматься в спортзале, перерабатывая неудовлетворение в полезную для тела энергию; что одним своим видом испаряет весь гнев и ярость. И этот якорь скоро исчезнет. Чану приходится воспользоваться всеми ресурсами самообладания, чтобы не разнести кабинет директора, когда тот с довольным и лоснящимся от маячащей выгоды лицом сообщает о подготовке к свадьбе сына. Чан тогда глупо уточняет: — Сынмин-ши? — Конечно, — удивляется директор. — У меня один сын. И один ребёнок в принципе, у которого выхода другого нет в этой семье, кроме как пойти на заклание в угоду семейного бизнеса. Здесь в Корее всё так: тебе улыбаются и прикрываются добропорядочностью, а потом спокойно меняют благополучие ребёнка на деньги. Именно тогда глаза Сынмина перестают выражать что-то кроме пустоты. Правда, Чану надо постараться, чтобы в них заглянуть: Сынмин прячет лицо и лишний раз старается не смотреть в его сторону, словно чего-то боится. Он больше не улыбается, не отвечает шуткой на шутку, не подтрунивает и не отправляет смешные фотографии собак. Чан, узнав новости, впервые в жизни напивается в сопли, до состояния амёбы, когда из мыслей только вязкая булькающая жижа, знающая тексты всех романтичных песен. Душа, расплавленная крепким алкоголем, ноет не так сильно. Большая часть свадебной подготовки проходит через руки Чана как ближайшего помощника. Он занимается оформлением приглашенией, поддерживает связь с организаторами, заключает договоры поставок, общается с прессой. Он перебарывает себя раз за разом, глядя на список задач. Они увеличиваются в геометрической прогрессии, когда дата свадьбы приближается. Его эмоциональное состояние не спасают вечерние иллюзии, где он представляет себя и Сынмина в маленьком бунгало на пляже в какой-нибудь Австралии. Они меркнут под грузом навалившихся дел и душевного смятения. Чана отправляют выбирать костюм жениху. Вместе с Сынмином. Потому что у родителей времени нет, а «У тебя, Чан, хороший вкус». Сказали бы они так, узнав, что Чан почти каждый день дрочит на лик их сына? Он не уверен. Но вкус у него действительно хороший, потому что Сынмин объективно очень красив. И жена ему в пару очень красивая — Чан не хочет признаваться самому себе, как сильно ревнует на встрече-знакомстве будущих невесты и жениха. Две красивые куколки, повязанные одной цепью горя и вечного страдания. Чан отпускает водителя и садится за руль, пока Сынмин вопреки правилам безопасности и этикету перемещается на переднее пассажирское. Разговор не клеится. Удушающее напряжение в машине можно нарезать аккуратными кусочками, как свадебный торт. Выпитая утром кружка кофе с тремя ложками сахара просится наружу и обжигает желчью горло. При беглом взгляде на осунувшегося Сынмина сердце съёживается до состояния кураги. Всего за месяц из человека выкачали всю радость и любовь к жизни: он стал дёрганным, нервным, порой создающим впечатление, что сидит на антидепрессантах. Впрочем, Чан не удивился бы, если бы так оно и было. Сынмин поражает его своей прямотой, искренностью и строптивостью: Чан уверен, что он не в восторге от свадьбы и скорее всего ругался с родителями, а те вполне могли отсыпать успокоительных таблеток. — Сначала заедем в ателье к господину Паку, — притормаживая у светофора, уточняет Чан и проверяет расписание на телефоне. — Не хочу. — Потом в ателье вашего отца, — проигнорировав фразу и укол в сердце от разрывающей агрессии в чужом голосе, продолжает Чан. За столько лет научился владеть собой и не пускать эмоции в эфир, даже когда казалось, что вот сейчас он точно не удержится и наорёт на собственного руководителя, выбравшего остаться на совещании, а не уйти домой праздновать день рождения сына. — Не хочу! Сильнее и яростнее. Носок блестящего ботинка вбивается в панель. Сынмин выглядит избалованным ребенком, который сопротивляется просто потому что. Но Чан в курсе, что тот не избалован при всех имеющихся для этого данных и что он действительно не хочет. Чан тоже не хочет. В верхнем ящике рабочего стола лежит написанное неделю назад заявление на увольнение, датированное следующим днем после свадьбы. Страшно представить лицо директора, когда Чан положит ему лист на стол. Впрочем, нет. Страшно представить Сынмина у алтаря с будущей женой, а злой директор — это пшик, который разгрузит хоть немного его плечи. Пшик, которым он залечит себе кровоточащее сердце. — Госпожа Кан отправила фото платья и уточнила, что костюм должен быть светло-голубого оттенка или полностью белый, — безэмоционально докладывает Чан и отрешенно добавляет: — Думаю, вам подойдет светло-голубой. — А я думаю, что мне подойдешь ты, — зло выпаливает Сынмин и осекается, очевидно осознав, что произнёс то, что не следовало. Чан резко тормозит у пешеходного перехода — их толкает вперёд от внезапного сброса скорости, но ремни удерживают. Внутренности переворачиваются вместе с рывком, но не от возможной опасности, а от чужих вырвавшихся слов. Они огненными стрелами пронзают и без того израненную душу. Что он сейчас сказал? Чан кидает взгляд украдкой, с ужасом и щекочущим странным чувством внизу живота замечает румянец на любимых щеках. Как давно он его не видел. Не выдержав зрительного контакта и собственной глупости, Сынмин закрывает лицо руками, тихонько стонет и сползает, насколько позволяет ремень безопасности, вниз по спинке сиденья. — Мы приехали, — через силу выдавливае Чан, паркуется и вытаскивает ключи зажигания. — Не прокомментируешь? — Сынмин убирает руки от лица, выпрямляется до хруста в спине и поворачивает голову. Дыхание спирает от количества эмоций в темных глазах, которые еще недавно зияли пустотой. Глупая надежда ласковым вьюнком обвивает забившееся в отчаянном приступе глупое сердце. У Чана два выхода: промолчать и сделать вид, что не расслышал (это будет сложно, потому что он слышал каждую букву) или ответить и утонуть в ненужном им обоим разговоре. Ситуацию не изменить. Знал бы Сынмин, сколько времени Чан анализировал все варианты исхода ситуации, чтобы ни один не посчитать достойным для претворения в жизнь. — Нет. — Отстегнутый ремень змейкой утекает в коробочку. — У вас скоро свадьба, вы нервничаете. Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь! — зло выплевывает Сынмин, раздувая щеки. — Или делаешь вид, что не понимаешь. Да у меня с тобой больше общего, чем с Хвиён! Почему я женюсь на ней, а не на тебе?! Заученная стандартная фраза застревает посреди горла рыбной костью. Действительно, а почему? — Ты заботишься обо мне больше, чем собственные родители! Даже на мой выпускной пришел! Воспоминание четырехлетней давности всплывает перед глазами ярким бликом. Чан действительно пришёл к нему на выпускной, поняв, что директор не сможет выбраться, а госпожа Ким в то время лежала в больнице. Он хотел поддержать, понимая, что не заменит присутствие родителей, но Сынмин, найдя его в толпе, улыбался так ярко, словно ждал только его. Это подкинуло не ведро, а целый вагон угля для его иллюзий, которые избавили его на какое-то время от сердечной боли. — Меня попроси… — Тебя не просил мой отец! — раздражённо рычит Сынмин, шлепая ладонью по колену. — Он вообще не знал о нем. Очень удивился вечером, когда я сказал, что закончил школу. Гадство. А ведь Чан оставил ему с десяток напоминаний. Чертов кусок дерьма! — Зато он был на церемонии твоего выпуска из университета. — Чан не понимает, почему оправдывает своего руководителя. Видимо, это вошло в привычку вместе с принятием всех странностей человека, являющегося твоим непосредственным начальником. Либо он так жалко прикрывает собственное поведение. — Куда его привел тоже ты! Это правда. Чан самовольно освободил расписание господину Киму и отвез его на церемонию, за что потом получил нагоняй. Отменённая встреча с главой региона была важнее собственного сына. — Ты доставал меня изо всех передряг… — Не так уж много их было, — Чан, чувствующий себя мелким хулиганом, которого отчитывает взрослый, улучает момент вставить хоть что-то адекватное. Сынмин отличается от мажорных мальчиков, в среде которых крутится, и забирать его со всяких тусовок Чану приходилось трижды. Он прикрывает на мгновение глаза, вспоминая последнее рыцарское спасение, произошедшее с год назад. Когда ему позвонил не сам Сынмин или его телохранитель — Чанбин, а Минхо — один из друзей, работающий барменом в местном клубе класса люкс. В том самом, где после объявлении о свадьбе Чан нажрался до состоянии амёбы. — Тут твоего золотого мальчика скоро выебут, если ты его не заберешь, — с трудом расслышал Чан сквозь басы клубной музыки. Потерял пару минут на осознание, еще пару минут — на звонок Чанбину, оповестившему, что его отправили на принудительный выходной, а потом он уже летел в сторону клуба. Злой, растерянный и испуганный. Минхо указательным пальцем ткнул в группу людей за огромными вип-столиками, среди которых Чан и обнаружил Сынмина. Пьяного, безумного и сидящего на коленях какого-то хмыря с сальной улыбочкой. Это потом он узнал, что Сынмина опоили специально — тот никогда не приживался в этих тусовках, предпочитая весь вечер потягивать легкий коктейль, но «друзья» решили раскрепостить его, подлив в стакан крепкий алкоголь. А узнал он это от Минхо, из которого чуть душу не выбил, когда слушал рассказ. Словно это он виноват, что продал им бутылку водки. Вести домой Сынмина было опасно, мало ли как господин Ким захочет наказать сына, и Чан совершил ошибку, отвезя его к себе. План был прост: пусть переночует, а утром уйдет домой. Наивно думал Чан. Много раз он так спасал друзей в Австралии; решил, что и здесь прокатит. Не учел, что Сынмин — это не школьный или студенческий друг, а парень, в которого он влюблен. И держать в руках теплое расслабленное тело, когда раньше даже прикоснуться к руке боялся, оказалось выше его сил. А потом Сынмин и вовсе стал тереться носом о его шею, прося попить, и что-то пел, почти мяукал. Чан преданным псом метнулся за водой, которая оказалась не нужна — Сынмин резким ударом выбил стакан из рук, а Чана притянул к себе за затылок и поцеловал так отчаянно жадно, что понадобилось время на осознание того, что всё происходило в реальности и не было болючей галлюцинацией. — С тобой у меня был первый поцелуй! — продолжает напирать Сынмин. От сладких воспоминаний и открывшейся правды про первый поцелуй живот сводит острой истомой. — И, возможно, был бы первый секс, если бы ты не струсил! — Я струсил?! — ужаленный такой оценкой его адекватного поведения в тот вечер, Чан подпрыгивает и цепляется за руль. — Сынмин, ты был пьян! — А ты меня хотел! — Я… Подобрать бы достойное оправдание. — Скажешь, нет?! — Глаза напротив опасливо сужаются. — Не твой член упирался мне в бедро, пока ты вылизывал мой рот? Чан мысленно стонет, и стон заглушает все попытки в оправдание. Он дал себе слабину лишь единожды, и вот пожалуйста — аукнулось. Сидеть внутри машины, температура салона которой стремится к сотке градусов от искрящихся чувств, становится сложно. — Это ты вылизывал мой рот и жался, словно необласканный щенок! Вместо того, чтобы прекратить этот разговор, увести его в безопасное поле, Чан вот так бездарно ведётся на провокации и пытается найти любые отговорки, которые бы не показывали его явную заинтересованность в прошлом событии. — Я и есть необласканный! — отчаянно рычит Сынмин, топает ногой так сильно, что стоило бы переживать за сохранность автомобиля. Чану сложно себя держать в руках. — Сынмин! — перекрикивает его Чан, не обращая внимания на то, что уже второй раз обращается неформально. Последняя попытка вернуться к реальности: — Мы едем выбирать тебе костюм на твою свадьбу! Боковым зрением он замечает как Сынмин дергается, будто от пощёчины. Зато замолкает, плечи его опускаются, сам он обмякает и отворачивается к своему окну, поджимая обиженно губы. Отвращение к самому себе затапливает внутренности, разъедает лёгкие, горечью рассасывается на языке. Чан чувствует себя подонком и трусом, который избегает разговоров и пытается уйти в комфортную для себя зону, лишь бы не сидеть жопой на костре, в который подкинули несколько бутылок с бензином. Вопрос времени, когда они взорвутся. Знакомое чувство сопротивления от несоответствия внешних задач и внутренних ощущений привычно давится. Чан каждый день на этой грёбаной работе только тем и занимается, что пересиливает себя. Он выходит, чудом сдерживается и не хлопает дверью. Обходит машину и открывает дверь со стороны Сынмина. Сынмин отворачивается, оставаясь на месте и сцепляет ладони в замок до побелевших костяшек. Им предстоит новый раунд. — Выходи, — пока что мягко, но с рыком. Чан чувствует, что его моральные силы на исходе, нового витка он не переживёт. — Нет. — Сынмин. Выходи, — уже жёстче, сквозь зубы, крепко сжимая пальцами дверь как опору, чтобы не упасть от переполняющей злости. — Нет. Пузырь лопается. Чан старается говорить спокойно, хотя в конце всё равно срывается на крик, потому что невозможно. — Сынмин. Я не спал нормально уже целую неделю! — Чужая голова дёргается, лоб прорезан морщинкой беспокойства. — Поэтому, будь добр, выйди из этой чёртовой машины и выбери себе ебучий костюм на свою ебучую свадьбу! Судя по тому, как расширяются глаза Сынмина от произнесённых слов, Чан понимает, что перегнул и стоило как-то повежливее, и вообще не надо было ничего говорить, просто самому вытащить из машины и занести на руках в свадебный салон, как маленького непокорного ребёнка. Пока Чан занимается самобичеванием, Сынмин сам выходит из машины, выпрямляется, подходя к Чану на неприлично близкое расстояние — их носы почти соприкасаются, — смотрит с некоторое время пристально, словно что-то пытается разглядеть в лихорадочно бегающих зрачках Чана, затем фыркает в своём привычном стиле и гордо удаляется к двери салона. Чан с облегчением закрывает дверь. Первый пункт сегодняшней задачи выполнен. Второй пункт он оставляет на волю господина Пака, который, поворковав с пару минут вокруг недовольного Сынмина, утаскивает того в примерочные. Чан же с облегчением присаживается в кресло и от кофе не отказывается — просит сделать самый крепкий из возможных. Как только закончится рабочий день, поедет вечером к Минхо, потому как один не вывезет разбираться с личными проблемами, а у Минхо голова холодная и рациональная. И готовит он так вкусно, что Чан бы женился, не люби он другого. «А я думаю, что мне подойдешь ты» Запах кофе почему-то срабатывает не на успокоение, а наоборот, разыгрывает свою эмоциональную партию, подкидывая воспоминанием случайно брошенную Сынмином фразу. Говорит ли это о том, что Сынмин действительно в нём заинтересован не как в сотруднике своего отца и даже не как в друге, а как в ком-то большом? Чану даже представить это сложно, несмотря на то, что строить иллюзии со взаимными чувствами — его ежедневное хобби. Надежда плотно обвивает сердце и не торопится исчезнуть. Больно от мыслей, шипастым вьюнком опоясывающих голову и разрывающих грудную клетку заложенным в них отчаянием. Даже тот их единственный поцелуй (череду поцелуев) Чан счёл не более чем помутнением: Сынмина опоили, он возбудился и ему нужен был хоть кто-нибудь, а тут под рукой оказался Чан, у которого свои корыстные мотивы в его отношении. Кофе заканчивается за три глотка. Через полчаса выходит господин Пак и передаёт просьбу Сынмина зайти к нему. Чан осторожно стучится, перед тем как войти. — Я отобрал эти три. Выбирай, какой понравится. Сынмин указывает на три висящих на вешалке костюма, морщится и отворачивается к окну, всей своей фигурой выражая презрение к происходящему процессу. — Мы можем заехать в другое место, если вам не нравится. Чан делает шаг к костюмам, аккуратно проводит ладонью по гладкой ткани, цепляется взглядом за резную фурнитуру — Сынмин в каждом из них будет хорош. Сердце снова сжимается в курагу, но не до конца — надежда на иллюзорный хороший исход не даёт сжаться сильнее. — Мне всё равно, в чём я буду на торжестве, в котором не заинтересован, — выплёвывает Сынмин, не оборачиваясь. — Хотя бы пиджак накиньте, чтобы я мог посмотреть цвет, — просит Чан, у которого в генетический код вшито, что выполнять свою работу надо хорошо. Слышится недовольный рык, Чан вздыхает, перебирая костюмы, ощупывая ткань, играется пальцами в пуговицами. Все три очень приятных оттенков от кремового белого до светло-голубого, как и хотела будущая жена. Выбрать сложно потому, что, Чан уверен, все три подойдут идеально. Но вот этот кремовый… — Я думаю, что… От волной прокатившейся по телу судороги, когда Чан оборачивается, спирает дыхание — воздух закручивается по спирали, он закашливается. Позади стоит Сынмин в одной белой рубашке и сердито рассматривает собственные брюки, пока Чан завороженно разглядывает длинные ноги и выглядывающие ягодицы, прикрытыми трусами. — Блядь, Сынмин. В груди что-то воет. Громко так, протяжно. Почти что скулит. — Что? — недовольно поворачивает голову тот, не замечая мата перед именем, и тоже осекается — замечает голодный взгляд. Он медленно сглатывает — Чан видит, как двигается его кадык. — Отвернись. Сказано жёстко, отрывисто, немного истерично. — Ты сам меня сюда позвал, — машинально отвечает Чан, не в силах отвести взгляд от красивых коленей и икр. Чан ненавидел летний сезон за то, что Сынмин носил шорты, не снимая, и месил его внутренности в груди своими охуенными ногами. — Чтобы выбрать ебучий костюм на мою ебучую свадьбу, — зеркалит его слова Сынмин и вдруг улыбается. Мягко так, по-кошачьи. Позвоночник прошибает холодным потом в преддверии чего-то плохого. Сынмин оглядывается в поисках чего-то, твердой походкой под пристальным взглядом Чаном направляется к тахте у стены, садясь на нее и призывно раздвигая ноги, края рубашки падают в появившуюся пустоту и слегка прикрывают черные боксеры. Во рту образуется какое-то неимоверное количество слюны. Он следит неотрывно за перемещениями, словно хищник за жертвой, и не может поверить в реальность. — Как думаешь? Может, и рубашку поменять? — задумчиво прикусывает губу Сынмин, тянется пальцами к верхней пуговке, чтобы расстегнуть. — Наверное, да, вон та, с кружевом на рукавах, выглядит замечательно. Подашь? — Сынмин, — не голос, а убитый в крошево хрип. Почти просьба. Хочется попросить не играть с огнём, который Чана захватил уже полностью. Он будет гореть в аду за отнюдь не невинные мысли в своей голове. Пуговица выскальзывает из петли. Вторая. У Сынмина подрагивают руки. Этот факт немного отрезвляет. За пару шагов Чан оказывается рядом, накрывая своей ладонью чужую. — Не надо. — Почему? — Просто вопрос, на который у Чана нет вразумительного ответа, но рот он всё равно открывает. Мозг что-нибудь придумает. — Если ты сейчас снова скажешь про мою свадьбу, я тебе врежу. Сынмин его опережает со словами, и, судя по тому, как серьёзно его лицо, сомневаться не приходиться — врежет. С год назад он начал ходить на тренировки по боксу и вполне мог зарядить кулаком в лицо. Чан бы и не сопротивлялся — дал себя побить. — Я не виноват, что это единственное, что тебя отрезвляет, — с трудом проглатывая ком слюней, сухо произносит он. Он хочет вернуться к выбору костюма, как его хватают за запястье и тянут резко на себя. Взгляд упирается в полоску кожи, виднеющуюся из-под расстёгнутых пуговиц. Во рту снова слюна. Боже, он как верблюд или бульдог с повышенным слюноотделением. У Сынмина хватка очень крепкая, было бы восхитительно почувствовать её на своей заднице или хотя бы боках. Чан мотает головой — не время для слабины. Он одну себе уже позволил, и если позволит вторую, то он не выполнит своё рабочее задание. Самому тошно от своей гиперответственности. — Сынмин, — Чан старается, чтобы в голосе прозвучал явный укор, чтобы Сынмин понимал — он осуждает и его действия, и свою реакцию на эти действия. Но Сынмин поступает по-своему — всё же его избаловали вседозволенностью. Он прижимается в отчаянном поцелуе к плотно сжатым губам Чана, а когда тот на последних нитях самообладания пытается отстраниться, то ладонями сжимает его голову, вскакивает с тахты и жмётся уже всем телом. Под таким напором Чан сдаётся, приоткрывает губы, позволяет чужому языку проникнуть себе в рот. Сынмин одной рукой обнимает его за шею, второй держит за щёку и немного дрожит. В этой дрожи чувствуется не столько страх, что его оттолкнут, сколько плохо сдерживаемое желание. Рука, мгновением ранее готовая оттолкнуть, ласково ложится на чужую поясницу. Чан забирает инициативу и целует уже сам, в полную силу своего голода и жажды этих губ. Воздух становится плотным не только вокруг, но и в лёгких: дышать сложно от лихорадящих тело чувств. — Мне стоит тебе врезать за покушение на мои личные границы? — хрипит Чан, когда Сынмин запрокидывает голову назад, чтобы глотнуть воздуха. — Ты хотел, чтобы я их нарушил, потому что сам трусишь, — отзывается тот и смотрит своими потемневшими глазами прямо в душу. Ладонь соскальзывает под край рубашки, нежно гладит тёплый бархат кожи — Сынмин чуть прогибается — и на треть залезает под резинку боксеров, впиваясь ногтями в мягкую ягодицу. Наверное, то, что Сынмин поцеловал его сам, можно считать за взаимную симпатию, вот только что делать с ней, Чан не знал. Жить в иллюзии собственного счастья проще, потому что там ты сам создаёшь условия и ими управляешь. В реальности Чан едва ли управляет самим собой. — Мы поступаем глупо. — Насколько глупее будет то, что я попрошу тебя выкрасть меня с моей же свадьбы и увезти куда-нибудь, где нас не найдут? Сынмин пытливо вглядывается в его лицо. Фраза, достойная всех романтических сериалов, осты из которых Чан поёт, когда ему совсем погано. Некстати вспоминается заявление на увольнение. Чан бы хотел схватить Сынмина и увезти туда, где их не найдут, но этот вариант грозит серьёзными проблемами, да и сама затея выглядит как плохой и истоптанный плот-твист малобюджетного комедийного фильма со сбежавшей невестой. — Сынмин, — глубоко вздохнув, начинает Чан. Сынмин морщится, понимая, что дальше последует не самое приятное. — Как ты думаешь, сколько я зарабатываю? — Очевидно недостаточно, учитывая, как ты пашешь на моего отца. В его глазах плещется непонимание. А Чану физически больно оттого, что ему придётся объяснять простые вещи. Горячее тело в руках его немного успокаивает. — Я не смогу обеспечить тебя, ибо мой доход совершенно не рядом с вашим. Вот здесь всегда и заканчивались его иллюзии — они разбивались о быт. Сынмин родился в богатой семье, вырос ни в чём не нуждаясь, и Чан никогда не сможет дать ему тот уровень жизни, к которому тот привык. Это ужасно банально, но ужасно бьёт по самооценке, и лишь углубляет разрыв между ними. — Почему именно ты должен меня обеспечивать? — Сынмин всё ещё не понимает, отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. — Я не инвалид, я дееспособный, закончил институт, владею языками и другими полезными навыками, которые помогут мне зарабатывать. И, возможно, это я буду тебя обеспечивать. Застыв взглядом на резной пуговице кремового костюма, Чана вдруг коротит. Они стоят посреди примерочной свадебного салона, где должны купить Сынмину наряд на свадьбу, и обсуждают то, как могут сбежать и зажить спокойной жизнью вместе. Это сюр или очень плохой сон, после которого Чана будет полоскать, как после похмелья. Они даже не обговорили, что чувствуют, но уже планировали совместную жизнь, которая им не светит. Что ж, вот они подошли и к последнему камню иллюзий, после которого Чан замыкался в себе на долгое время и не гнушался душить боль ни алкоголем, ни разовым сексом. — Зачем тебе это? — Обеспечивать тебя? — удивляется Сынмин. — Нет. Я тебе зачем? — уточняет Чан, убирая руки и делая шаг назад. Опрометчивый шаг назад, потому как он теперь видит Сынмина полностью, а это не лучшая картина для поддержания трезвости ума. — Чтобы любить? — вопросом на вопрос отвечает Сынмин так, словно это не очевидно. У Чана ноет сердце. — М. Любить. Вот Чан Сынмина точно любит. Хотя изначально после первой встречи думал, что флёр пройдёт и влюблённость тоже. Чан падкий на красивых интересных людей. Сынмин таким был и есть, но время шло, а флёр не исчезал, а лишь становился крепче и сильнее, рождая такие чувства, которые доселе не были Чану известны. Будь то потребность защищать любимого человека или невозможность усидеть на месте, когда давно не виделись. Время, когда директор решил отправить сына на почти всё лето в Европу для прохождения стажировок, было самым отвратительным. Чан, потеряв якорь, жил тогда только работой, довёл себя до такого истощения, физического и нервного, что путался в днях, забывал купить себе еды, не поздравил друга с днём рождения. Ожил, только когда, заезжая утром за директором, увидел рядом с ним будто бы на несколько лет повзрослевшего за эти пару месяцев Сынмина, и впервые вздохнул с облегчением. А что Сынмин? Слишком погруженный в их семью, Чан в курсе, что тот ни с кем не встречался — ни в школе, не в институте. А если верить ему, то и не целовался ни разу, не считая поцелуя с ним — с Чаном. Чан не строит иллюзий вокруг себя по поводу себя же, но знает, что он привлекательный и люди на него липнут как мухи на варенье. Да и в целом может понять привязанность Сынмина к себе, как к человеку, который всегда был к нему добр и приветлив, который ходил на все важные для него события и поддерживал. Окей, допустим, сейчас Сынмин действительно влюблён. Но дальше-то что? Влюблённость имеет свойство проходить, если не найдет подтверждение своих чувств в отношениях. И Чан-то оправится, если они расстанутся (хуёво оправится, ибо не представляет, как будет собирать себя по кускам), а Сынмин? Если он сейчас поддастся эмоциям и сбежит, то семья от него отречётся, он потеряет всё, что у него есть. И когда одумается и поймёт, что Чан был ошибкой, — будет поздно. А Чан не хочет быть ошибкой. — О чём ты думаешь? — врезается в мысленный монолог грубый вопрос. — М? — Чан глупо хлопает ресницами, будто видит Сынмина впервые. — Вокруг тебя чуть ли не искрит. О чём ты думаешь? — требовательно скрещивает руки на груди Сынмин. — Что не хочу быть твоей ошибкой, — честно отвечает Чан. Судя по тому, как недоуменно взлетают брови Сынмина, ему требуется пояснение. — Мне приятно, что ты… эээ… Влюблён в меня? Это вау, и ты не представляешь, насколько мне хорошо от этого факта, я готов летать, что мои чувства взаимны. Но я тебя действительно люблю, — так долго прятавшиеся в груди слова слетают очень лёгко. Сынмин розовеет щеками. — Ты сам сказал, что со мной у тебя был первый поцелуй, в отношениях ты замечен не был… И… — тяжёлый вздох. — Не путай влюблённость с любовью. Первое пройдёт и ты разочаруешься в своём выборе. Не принимай поспешных решений. Он замолкает и, не решаясь посмотреть на Сынмина, отводит взгляд на чёртов костюм. Уголки глаз пощипывает. Заявление придётся переписать на дату пораньше. Чан просто не выживет работать в таких условиях, он сожрёт сам себя с говном и пересилить не сможет. Пусть его выгонят с волчьим билетом и занесением в черные списки работников, но у него нет сил это всё терпеть. А ведь говорят, что сильные люди — это те, которые могут отпустить то, что им очень важно. Чан не в восторге от этой стороны своей силы. Он хочет поддаться соблазну, согласиться на авантюру и сбежать в розовый закат, держа за руку стоящего рядом человека. — Ты думаешь, — осторожно разрезает тишину тихим, но уверенном голосом Сынмин, — что я поспешил? Я, который влюблён в тебя с первого курса института. — Чан вскидывает голову. — Я, который старался заглушить это чувство всеми возможными способами, видя, что ты не заинтересован во мне! — Чан открывает рот, чтобы опровергнуть столь порочащее его обвинение, но Сынмин вскидывает руку, прерывая: — Я, который очень долго принимал, что мне нравится мужчина. Я, который умолял отца не устраивать свадьбу и получивший вместо конструктивного диалога высер, что я отвратительный сын, и три пощёчины! Сынмина потряхивает от выворачивающейся наизнанку словесным потоком боли. Чана, если честно, потряхивает тоже. — Я, который делал всё, чтобы этой свадьбы избежать не только потому, что мне отвратительна идея договорных браков, но и потому, что я, блядь, люблю другого человека! Я, который… Да к чёрту! — всплеснув руками, взрывается Сынмин. У Чана шустро пробегает мысль — хорошая ли звукоизоляция в комнате? — Хочешь сказать, что никогда не замечал мой влюблённый взгляд? Да я за тобой бегаю хвостом с того момента, как ты устроился на работу к отцу! — Нет, — выдыхает Чан и чувствует себя крайне глупо, сконфуженно и неуместно. За своими страданиями и иллюзорной плёнкой он не заметил реальных вещей, которые происходили на его глазах. Но он правда не замечал, или замечал, но списывал на уважение или дружеский интерес. У стремящегося познать этот мир полностью Сынмина всегда был слишком живой, любопытный и искрящийся взгляд и смотрел он им не только на Чана, но и на всё, что происходило рядом. Разве что на отца так не смотрел и всегда менялся в лице, когда тот заходил. Сынмин и сейчас меняется в лице, которое затем протирает ладонью, будто бы стирая таким образом всю грязь долгих страданий. Он словно стареет на пару лет, упирает руки в бока, наворачивает пару кругов вокруг своей оси, пытаясь совладать с эмоциями. Чану бы тоже пройтись, а то прилип к полу, точно подошва намазана суперклеем и с места теперь не сдвинуться. — Я ведь думал, что ты поэтому меня сторонишься. И лишний раз на глаза не показываешься. Особенно после той ночи, когда ты забрал меня из клуба, — горько вздыхает Сынмин, снова скрещивает руки на груди и голову запрокидывает. В уголках его глаз блестят слёзы, голос упал на пару тонов. — Потому что понимал, что я к тебе чувствую, но не мог ответить взаимностью, поэтому и не хотел тешить меня надеждой. — Я не хотел тешить себя. Да, поэтому тешил себя иллюзиями об их совместном будущем. Пусть хотя бы в фантазиях будет хорошо, раз в реальности всё плохо. Пусть хотя бы мнимый мираж их совместной жизни будет греть Чана ночью, раз в действительности это невозможно. Они замолкают. Сынмин шмыгает, пряча глаза. Чан не знает, что делать. Всё произнесённые ранее слова были настолько сильными и искренними, что не поверить в них нельзя. Как и называть чувства Сынмина влюблённостью. — Я… — начинает Сынмин, сделав серию вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. — Думал тебе признаться за пару дней до свадьбы. Потому что я тоже трус, но хотел быть честным перед собой и тобой до конца. До того, как меня свяжут договором. Не знаю, на что я рассчитывал, но… — Он бросает мельком взгляд на Чана, кончики ушей его краснеют. — Но я взял билеты на то число, чтобы улететь. — Подумав, добавляет: — Два. Новая спираль торнадо закручивается в груди, спирая дыхание. Сынмин что?.. — Шансов, что ты согласишься поехать со мной, было мало. Точнее я вообще не рассчитывал, предполагая, что ты откажешь. Но я бы улетел в любом случае. Не хочу жить под контролем. Как я сказал, у меня достаточно навыков, я постараюсь найти себе работу и как-то выжить. — Я написал заявление на увольнение на день после твоей свадьбы, — выдыхает Чан, чувствуя потребность поделиться. Сынмин поделился самыми сокровенными планами, и он тоже должен сказать, что не мог оставаться на прежнем месте работы и мириться с положением дел. — Не определился, куда пойду, и новое место не искал. Вообще ещё не думал, что будет после. — Хотел меня бросить? — хмыкает Сынмин, обнимая себя руками. Он выглядит слишком беззащитно в одной рубашке и с вывернутыми наизнанку чувствами. Чан не представляет, что тот, кого всю жизнь учили прятать эмоции и не показывать своей боли, так как ими могут воспользоваться, сейчас ощущает. — Хотел прекратить мечтать о совместном будущем, которого не будет. — Или будет, — уверенно продолжает Сынмин и смотрит исподлобья. — Если ты согласишься со мной улететь. — Ты знаешь, сколько проблем это за собой потянет? — спрашивает Чан, хотя мысленно уже согласился, но эта чёртова профессиональная привычка всё перепроверять. — Знаю. Поэтому было бы замечательно иметь под рукой такого прекрасного стрессоустойчивого ассистента, который может решить любую проблему и выполнить задачу любой сложности. Хоть какие-то плюсы от работы на моего отца. — Одну я так и не выполню. Сынмин заинтересованно поднимает голову и выгибает бровь в ожидании ответа. — Не помогу тебе выбрать костюм на свадьбу, которой не будет. Они уходят из свадебного салона слишком поспешно после того, как долго благодарят ничего не понимающего господина Пака — откуда благодарность, раз ничего не купили? Чан докладывает директору, что выбор с костюмом откладывается, так как нет подходящего цвета и достойного фасона. Директора ответ не совсем устраивает, он просит с этим не затягивать. Вечером Сынмин приходит домой к Чану, и они долго обсуждают свой план, который быстро набросали в примерочных. У плана много составляющих, а времени в обрез. Карты разыграть надо правильно, а ещё Сынмин просит разрешения предупредить Хвиён. Чан настолько млеет оттого, что Сынмин советуется с ним по этому личному поводу, что не может собрать себя в кучку больше пары минут. Чан подключает к плану Минхо, Сынмин — своего единственного друга по институту, Хёнджина. Когда Чан спрашивает про мать, то Сынмин отвечает, что та и так в курсе, и вообще она сама предложила. Эйфория от событий одного дня подтапливает изнуренное страданиями сознание. Поздно ночью он вызывается отвезти Сынмина домой, но Сынмин смотрит на него, как на придурка, с полминуты. — Ты серьёзно думаешь, что после того, как я тебе признался, что люблю, и получил взаимный ответ, то просто уйду? — слова буквально пропитаны ядом — Да? — Чан не уверен в том, что он думает. — Нет, — отрезает Сынмин и нависает над ним, вынуждая лечь на диване. — Снимайте штаны, господин Бан Чан-ши, и готовьтесь к тому, что мстить за свой прерванный первый секс я буду долго и мучительно. Удивительно, что штаны не самоиспаряются после таких слов и нужно бороться с ремнём, а потом ещё и доставать своё бренное тело из них. Представлять Сынмина, занимающегося сексом, и заниматься с ним сексом в реальности, это абсолютно полярные вещи. В иллюзии он – податливый, нежный, ласковый; в реальности он – ненасытный, дикий, жадный до поцелуев и контроля. Чана так и подмывает спросить, действительно ли тот девственник? Но вопрос как рождается, так и умирает вместе со стоном от действий горячих губ в зоне паха. Чану действительно нужно срочно отдать заявление на увольнение, пока его не уволили за растление члена семьи руководителя. Впрочем, знал бы руководитель, что его сын сейчас вытворяет с членом Чана, то возможно и приплатил бы им за неразглашение информации. Измождённые, они засыпают в обнимку. Сынмин сопит ему в ложбинку у ключицы и чуть пофыркивает периодически — видимо, снится что-то странное. Несмотря на всеобщую усталость, Чан не может заснуть — мозг обрабатывает много информации за раз, перепроверяет их план, ищет промахи, просчёты, ошибки, которые выйдут им боком. Он успокаивает себя тем, что всё предугадать невозможно, но надеется, что всё же получится. Мысль плавно перетекает в грядущий переезд в новую страну, проблемы с адаптацией, перевозкой вещей. Ну хоть что-то пройдёт легче всего из их плана. Ведь коробки Чан так и не разобрал.