Каждый (судный) день

14:00

Дверь наркозной отъезжает, и каталку ввозят в операционную. Кроули обменивается взглядом с Анафемой, убеждаясь: все в норме. Он коротко кивает, и кто-то из ординаторов — кажется, Эрик — включает музыку. «I was told a million times of all the troubles in my way», — с готовностью затягивает Фредди в миллионный, кажется, раз. Никто и не думает возмутиться или попытаться изменить надоевший плейлист. Вся команда давным-давно в курсе: Энтони Кроули, старший нейрохирург детской больницы Тадфилда, оперирует только под Queen. Он наблюдает, как ребенка перекладывают на стол, надежно защищая все его очень небольшое тело, еще раз просматривает развешенные снимки. Поводит плечами: хирургические костюмы производят в пяти разных размерах, и теоретически должен найтись подходящий для любого врача. На практике же все они неудобны, особенно если тебе выпало быть высоченным и притом костлявым ходячим пособием по анатомии. — Мы готовы, — говорит Анафема. Кроули протягивает руку и почти мгновенно ощущает в ней знакомую тяжесть скальпеля. Поехали. «Give me everything I need to feed my body and my soul, and I’ll grow a little bigger», — подбадривает Фредди. «Конечно вырастешь, — думает Кроули, глядя на мальчика перед собой. — Только посмей не вырасти». И он делает первый надрез.

***

11:00

Азирафель не умеет рисовать. Вот писать — сколько угодно; почерк у него совсем не похож на врачебный. Округлый, ровный, в традициях старой классической школы: с изящным наклоном, тщательно выверенным нажимом на вертикальных линиях и лаконичными росчерками под g и y. Но как только ему предстоит что-либо нарисовать, пальцы перестают слушаться, и вместо задуманных легких штрихов выходят кривые дрожащие линии. Впрочем, он давно смирился со своей полной бездарностью в этой области, а иногда она ему даже на руку. Энни осторожно берет карандаш и пририсовывает криволапому шарообразному коту хвост. Азирафель едва сдерживает торжествующий крик: когда ребенок, который почти месяц, с самого момента поступления, игнорировал всё и всех вокруг, вдруг идет на первый робкий контакт, это всегда ощущается, как раскрывающиеся за спиной крылья. Будто напрямую подключаешься к источнику общемировой благодати, минуя промежуточные инстанции вроде викариев и общепринятые протоколы наладки связи, обычно называющиеся молитвами. Он просто улыбается и другим карандашом добавляет коту на шею ленту с бантиком. Энни вдруг смеется. — Ты похож на кота! — заявляет она. Азирафель с достоинством поправляет свой галстук-бабочку, сегодня — благородно-оливкового цвета. Садится ровнее, укладывает руки на колени, как примерный семинарист, склоняет голову набок. Серьезно спрашивает: — Мяу? Девочка снова заливается смехом. Он прикрывает глаза. Благодать льется прямо ему на макушку, достигает сердца и плавит его в горячем золотом свете, как делает это ежедневно уже почти двадцать лет.

***

12:00

— Доктор Кроули! —Мистер. Женщина осекается, останавливается на полушаге, будто натолкнувшись на невидимую стену. Ее муж — ну, вероятно, это муж, Кроули не хочет и не будет разбираться, кем они друг другу приходятся, — сжимает ее плечи. Отодвинув обоих с дороги, он подходит к кровати, в которой лежит совсем еще маленький ребенок. Ему четыре, и он занимает едва ли половину койки, зато плюшевый медведь в его объятиях такой громадный, что каждая его лапа втрое толще крепко сжимающих его ручек. Анафема появляется в палате сразу следом, оглядывает всех присутствующих, коротко вздыхает, мгновенно распознав знакомую ситуацию. — Хирурги в Британии отказываются от звания доктора в память о тех временах, когда дипломированные доктора-белоручки считали их мясниками, — скучным тоном оттарабанивает она заученную фразу и открывает свою папку с результатами исследований. — Я доктор Девайс, буду анестезиологом во время операции. Кроули садится на край кровати, улыбается своему пациенту. — Привет, Оливер, — мягко говорит он. — Я твой врач. Глаза мальчика становятся еще больше, хотя как знаток анатомии Кроули уверен, что это невозможно физически. — Расскажи мне, что случилось, — просит он все тем же успокаивающим тоном. — Нам сказали, это компрессия... — снова подает голос женщина, но Кроули не обращает на нее ровно никакого внимания и все так же внимательно смотрит на ребенка. — Мои ноги, они не ходят, — наконец выговаривает мальчик. — А вчера ходили? — Вчера да! — горячо кивает малыш. — Я играл с Джеки! — Кто такая Джеки? Кроули глубоко наплевать, кто такая эта Джеки — воспитательница в садике, подружка, собака, да хоть хомяк, главное, что мыслит и говорит ребенок ясно, несмотря на страшную по сути ситуацию. — Давай теперь я расскажу тебе, что происходит и что мы будем делать, хорошо? Мальчик кивает и даже улыбается. — Позвольте, я не хочу, чтобы моему ребенку рассказывали медицинские подробности! — возмущается мужчина у хирурга за спиной. — Он — мой пациент и имеет право знать все то же, что я, — бросает Кроули, и не подумав оглянуться. — Но мы за него отвечаем! Мы родители, и мы запрещаем... Кроули поднимается и разворачивается так стремительно, что оба взрослых отшатываются от него почти к противоположной стенке. Анафема флегматично пережидает знакомую бурю. — А теперь представьте, — сквозь сжатые зубы едва слышно говорит Кроули. — Вам четыре, и то, что вчера было само собой разумеющимся, вдруг становится невозможным. Ваши ноги отказывают — как и способность держать штаны сухими. Вокруг вас пляшет дюжина незнакомцев в белых халатах, они перебрасываются длинными непонятными словами, они наклеивают на вас странные штуки, тычут в вас иголками и засовывают в страшно стучащие машины, и каждый смотрит так оценивающе, словно они собираются разделить вас по кусочкам и сожрать на ужин. Потом вас отрывают от родителей и везут куда-то под одной только тонкой простыней, везде очень яркий свет и снова халаты, теперь уже с масками, и вы вдруг засыпаете, несмотря на то, что больше всего вам хочется плакать от страха и звать маму, а когда просыпаетесь, через некоторое время чувствуете незнакомую сильную боль, а может, даже чувствуете трубку, торчащую из спины. И все это время никто, ни один из всех этих долбаных заботливых взрослых, не находит минуты, чтобы объяснить, что с вами происходит. Представили? Родители молчат, глядя на него почти с отчаянием. Губы матери начинают дрожать, она пытается ухватить его за руку, но Кроули отступает на шаг назад. — Так что не указывайте мне, что можно и чего нельзя говорить вашему сыну, — едва слышно заканчивает он. Проводит рукой по волосам, на секунду зажмуривается, крепко сжимает пальцами переносицу и тут же возвращается к койке мальчика. — Как зовут твоего медведя? Таффи, отлично, очень приятно познакомиться, Таффи. Можно я возьму его на минутку? Смотри, я покажу тебе, что с тобой происходит. У тебя в спине, вот прямо здесь, где у Таффи шов, внутри выросла маленькая штука, которая мешает тебе чувствовать все, что ниже нее... За спиной он слышит спокойный голос Анафемы: — Пройдемся по порядку операции…

***

09:00

Когда Азирафель Фэлл впервые попал в хоспис, он думал, что самое страшное, что ему предстоит увидеть, — это смерть. Сказывались, надо думать, стереотипы, растиражированные в фильмах и книгах: если умирать, то мучительно, громко, с хрипом или надсадным криком, пронзительным писком кардиомонитора, спиной, аркой выгибающейся над кроватью, непременным бегом экстренной бригады по длиннющему коридору и стремительно бледнеющими лицами родственников; шприцы, набор для интубации, пена на губах, рассыпающиеся по полу инструменты, дефибриллятор, разряд, еще разряд... Когда-то он хотел быть журналистом. Писать о правде, и мире, и обязательной любви. Оказалось, что для того, чтобы было, о чем писать, нужно сначала самому это создать. Двадцать лет назад его отправили сделать единственный репортаж, и он просто не смог уйти обратно. Сейчас он знает, что в смерти тех, кто умирает здесь, в корпусе паллиативной помощи, нет ужаса. Нет и внезапности, и спешки, и, чаще всего, мучений. Это не значит, что родители, теряющие детей, не горюют, а кураторы, занимающиеся сиротами, никогда не впадают в отчаяние, просто эти горе и безнадежность — далеко не единственное, что остается в памяти. И с каждым месяцем, с каждым годом доля теплых воспоминаний растет. Теперь Азирафель точно знает, что самое страшное — это следующий день. Когда приходишь в комнату, которая вчера еще была жилой: с пластилиновыми фигурками на тумбе, любимым роботом на подоконнике, упавшей на пол подушкой, одеждой, небрежной кучей сваленной в изножье. В первый миг она кажется незнакомой. Аккуратно убранная, тщательно вымытая, избавленная от любых личных вещей. С едва заметным, но, кажется, проедающим горло до самого желудка запахом дезинфектанта. Освобожденная для следующего жильца — потому что прежнему она теперь без надобности. В великой Британии никогда не хватает мест в хосписах, и это значит, что всего в течение нескольких дней неофициальное название палаты сменится с «комнаты Джонни», или Эммы, или Рикки — на комнату, скажем, Майкла, или Мэнди, или Мидхат. Он машинально поправляет и так безупречно заправленное покрывало. За ночь дежурные убрали отсюда все свидетельства того, что еще сутки назад здесь жил ребенок. Он сам в последний раз одевал его в любимую толстовку с лохматой ламой на груди. На истертой бирке значился размер, «7-8 лет». Марку было одиннадцать. — Доктор Фелл? Он моргает, фокусируя взгляд на проеме двери. Расплывчатое белое пятно постепенно превращается в новичка-волонтера. Разумеется, в кого же еще: остальные сотрудники корпуса давно разошлись по своим подопечным, и только она еще недостаточно освоилась, чтобы понимать, где ее помощь требуется больше всего. —Мистер Фелл, — машинально поправляет он: за все проведенные в больнице годы он так и не выбрал времени получить звание доктора, вечно было не до того. Так и останется, видимо, на всю жизнь медбратом. Азирафель приподнимает уголки губ, надеясь, что это сойдет за приветливую улыбку. — Доброе утро, Мюриэл. Хорошо, что ты меня нашла. Идем, познакомлю тебя с Энди. По расписанию сейчас бассейн. У него нет времени на слезы.

***

18:00

— Взрослые — почти поголовно кретины, — говорит Кроули. — Их ребенок приходит к ним и сообщает, что у него болит живот, и что они делают? Советуют ему сходить в туалет. Затем он начинает спотыкаться на ровном месте, и что они делают в этот раз? Смеются и отправляют его спать! И наутро, когда они вдруг обнаруживают, что четырехлетка не прибежал к ним в обычные шесть утра, и даже в семь, и в восемь, что они делают тогда? Ни-че-го. Они не делают ничего! Просто радуются, что можно подольше поспать. И через два часа, когда они наконец изволят встать и проверить, с чего вдруг их сын так разоспался — только к десяти утра они вдруг обнаруживают, что ребенок лежит на полу, бодрствующий и настолько напуганный, что даже не может позвать на помощь, чтобы сказать, что у него отказали ноги! Он закрывает лицо руками и горбится над столом. Азирафель с тихим стуком ставит перед ним кружку. — Ты знаешь, что я не люблю чай, — бурчит Кроули, потянув носом. — Количество кофе в твоем организме сегодня явно превысило все адекватные пределы, — отвечает Азирафель. — В чае кофеина больше. — Именно поэтому в твоей кружке только травяной сбор. Кроули морщится, понимая, что проиграл, но делает глоток. И морщится еще раз — уже от вкуса, возмутительно приятного. Азирафель садится напротив. У него в руках пластиковый стаканчик с приторным какао из автомата. — Как ты можешь пить эту дрянь, — качает головой Кроули. Он-то знает, что Азирафель — гурман, каких поискать, вполне способный отличить на вкус криолло от тринитарио, а тринитарио от националя. Но это все за пределами больницы, а здесь, в течение рабочего дня, Азирафель готов питаться хоть лапшой быстрого приготовления, хоть жидким несоленым пюре из брокколи, хоть этим вот суррогатом шоколада. Только чай он всегда заваривает с неизменной педантичностью, тщательно отмеряя заварку и дожидаясь, пока кипяток остынет до нужной температуры. Кроули подозревает, что если Азирафель однажды прикоснется к чайному пакетику, Вселенная перестанет существовать. — Здесь достаточно сахара, чтобы помочь мне пережить дежурство. Остальное не столь важно. — Он делает глоток. — Какие прогнозы? — Операция как по учебнику, а дальше, ты же знаешь, только ждать. Азирафель протягивает через стол руку, и Кроули крепко сжимает его ладонь. — Как Адам? — спрашивает хирург. Азирафель отводит глаза. — Он молодец. Адама принес Кроули. В прямом смысле принес: почти пять лет назад, в разгар локдауна, после почти недельной рабочей вахты просто обнаружил детское кресло со спящим младенцем на больничной парковке, как раз там, куда не добивали камеры наблюдения. Детские дома были закрыты наглухо, все врачи автоматически попадали в красную зону, и когда дежурный офицер с сомнением протянул «Мы попробуем найти ему временного опекуна», Кроули ни на миг не усомнился, что делать. Через полтора часа, после оформления всех возможных на тот момент документов, он появился на пороге их квартиры, сжимая в руках довольно гулящий сверток. Азирафель просто молча отступил назад, освобождая проход. Лимфому диагностировали через четыре месяца, как раз после снятия основных ковидных ограничений. — Все еще просит читать про пришельцев, — наконец продолжает Азирафель. — Кажется, это новая любимая тема. Летающие тарелки, послание всеобщего мира и процветания, Альфа Центавра... Кроули несколько раз медленно кивает, машинально поглаживая чужую ладонь большим пальцем. Потом поднимает глаза, смотрит на Азирафеля в упор. — Как думаешь, следующая тема будет? Тот хмурится, плотнее сжимает губы. Едва заметно качает головой. Вслух можно и не говорить.

***

03:00

— Азирафель! Ты нам нужен! Он и сам знает. Слышит этот возникающий посреди ночной не-тишины звук и срывается с места раньше, чем его успевают позвать. В паллиативном отделении никогда не бывает тихо. Жужжат аппараты ИВЛ, пиликают аппараты мониторинга, работают инфузионные насосы с морфием. Звучат и сами пациенты: кто-то стонет во сне, кто-то кричит или смеется. Кто-то умеет общаться только невнятным для большинства людей гудением, оттенки которого местные сотрудники различают так же отчетливо, как обычную речь. Это привычный фоновый шум, под который вполне можно заниматься необходимой бумажной работой. Пока не раздастся характерный хрип. — Сколько? — Шестьдесят и падает. Азирафель влетает в комнату и усилием воли заставляет себя притормозить. Подходит к девочке на кровати, осторожно гладит ее по взмокшему лбу. — Не переживай, Бет, я уже здесь, — ласково говорит он, неотрывно следя глазами за цифрами сатурации кислорода на мониторе. Пятьдесят четыре... пятьдесят два... — Иди-ка сюда. Он осторожно берет ее на руки, поддерживая голову, садится на кровать. Укутывает девочку одеялом, особенно тщательно завернув в тепло ноги. — Всем спасибо, — чуть громче говорит он, отчаянно желая, чтобы все остальные сотрудники исчезли из палаты. Никто и не думает уходить. Бет уже вряд ли его слышит, а если и слышит, то никак не может этого показать: на финальной стадии мышечной атрофии она и сглотнуть-то не может сама. Но ему отчего-то кажется, что в его присутствии девочке становится капельку легче. От искусственной вентиляции легких ее родители отказались, и в глубине души Азирафель с ними согласен: незачем мучить ребенка и дальше. Сегодня та единственная в неделю ночь, которую они оба проводят дома, с остальными детьми. Хорошо, что так. — Сорок три, — тихо озвучивает Мюриэл. — Пульс сто двадцать. Он видел это не раз и не два. За двадцать лет едва ли была пара месяцев, когда ему не приходилось следить за монитором с отчетливым пониманием, что это последние минуты очередной слишком короткой жизни. Он прислоняется щекой к горячей голове Бет и закрывает глаза, стараясь дышать размеренно и спокойно. Сердце в безвольном теле у него в руках бьется так часто, словно кто-то раскрутил там в груди трещотку. Вдруг кто-то тихо ахает. Проходит несколько бесконечных секунд. — Пятьдесят восемь! — неверяще произносит Мюриэл. — И растет! Шестьдесят... Шестьдесят четыре... — Умница, — едва слышно выдыхает Азирафель, чуть покачивая ребенка на руках. — Решила еще немного задержаться? Это хорошо, хорошо. Его собственное сердце колотится, словно это ему пришлось только что пробыть несколько минут почти без воздуха. Он осторожно встает, убеждаясь, что ноги все еще его держат. — Давай-ка устроим тебя поудобнее? — предлагает он безмолвной Бет. По его указаниям у койки еще приподнимают верхнюю часть, добавляют еще одно одеяло, размещают подушки по бокам так, чтобы девочке не было больно лежать. Он устраивает ее со всей тщательностью, проверяет насос, садится в кресло рядом и утирает лоб. Обоим. — Мюриэл, будь добра, принеси бумаги с моего стола, — просит он. — Думаю, в такой чудесной компании мне будет гораздо проще закончить дела. Рассвет застает его все так же сидящим у ее постели.

***

22:00

— Не заставляй меня работать с этим мудаком! — рычит Кроули, швыряя снимки на стол. Снимки скользят друг по другу и плавно слетают на пол и на колени начальству. Завотделением нейрохихургии не реагирует на это безобразие ровным счетом никак. Привычка. — Этот мудак — лучший из пластических хирургов, кто есть в нашем распоряжении, — спокойно говорит она. — И ведет пацана с полугода. Семья вообще чуть ли не из-за него одного переехала в Англию! Передавать его кому-то другому только из-за ваших разногласий было бы странно. — «Разногласиями» ты называешь то, что он пытался вышвырнуть Азирафеля с работы? — Я называю ими то, что мой муж, —она особенно выделяет эти слова, — не сразу понял, как работает местная система. Она сильно отличается от американской. — Так спросил бы, — бурчит Кроули, падая на диванчик для посетителей. — Вот хоть у тебя. — Он и спросил, — она пожимает плечами. — Когда было уже почти поздно! — Но не совсем же. — Бизз... — Кроули трет переносицу. — Ты серьезно? Я и Гейб? Мы же переубиваем друг друга, у нас обоих регулярно оказывается слишком много колюще-режущих предметов в руках. — И кто тогда будет оперировать всех остальных? — флегматично интересуется завотделением. Кроули снова рычит, но уже знает, что сдастся. Что-то сегодня у него такой неудачный день, он всем постоянно проигрывает. — Ладно. Давай сюда... Он хочет сказать «давай сюда снимки», но вдруг чувствует, как на поясе жужжит пейджер. Плохо. Очень, очень, очень плохо! Что-то с Оливером? Он выхватывает прибор из чехла, чтобы пробежать глазами сообщение, и в ту же минуту по всей больнице разносится объявление: — Экстренную операционную бригаду ожидают в операционной номер два. Повторяю, экстренную операционную бригаду... — Что за черт... — Бизз бросается к компьютеру, чтобы понять, что происходит, но Кроули не дожидается, пока она что-нибудь озвучит. «Экстренно» — значит, «прямо сейчас». Когда он вбегает в предоперационную, остальная команда уже там. — В чем дело? — спрашивает от у Анафемы, но та уже окончила подготовку и, мотнув головой, быстро выходит в наркозную. — Драка в баре, — озвучивает вместо нее Хастур. — Белый мужчина, удар по голове, потеря сознания, судя по всему, тромб в мозге, привезли десять минут назад, сейчас закончат магнитить и будут снимки. Кроули натягивает ненавистный костюм, тщательно прячет волосы. — Почему его вообще привезли к нам? У нас же детская больница! — Ему семнадцать. — Твою мать! Снимки приносят одновременно с пациентом — того закатывают в наркозную, и пока сестры и Анафема пытаются как можно быстрее подготовить его к операции, Кроули с ординаторами разглядывают слишком светлое пятнышко там, где должно быть почти однородное серое поле. — Хорошо, — говорит Кроули, почти моментально принимая решение. — Работаем по быстрой схеме. Есть два основных способа вскрыть человеку череп: аккуратный и быстрый. И это явно не тот случай, когда надо заботиться об эстетике. Из наркозной сообщают о перебоях сердечного ритма, а это значит, что времени мало. Так мало, что перевезти мальчишку в операционную для удобства они уже не успевают, набиваются в тесное помещение вшестером, ординаторы спешно прикатывают ИВЛ. — Музыку, — командует Кроули, и пока он договаривает короткое слово, ему в руку уже ложится скальпель. Хорошая медсестра прекрасно знает последовательность операции и подает нужные инструменты в тот момент, когда необходимо. Отличная медсестра делает это еще и так, что ему не приходится тратить драгоценные секунды на то, чтобы перехватить их поудобнее. У него отличная команда. Лучшая. «There must be more the life to this», — уверенно возвещает Фредди. Кроули полностью с ним согласен. Когда два отверстия из трех нужных уже почти готовы, сердце парня выдает настоящее перкуссионное соло почти на полторы минуты, и Кроули ловит себя на том, что задерживает дыхание. Нельзя, ему так делать нельзя, он обязан быть спокойным. Вдох, выдох. Второе отверстие готово. Наркозную оглашает зловещий непрерывный писк. — Да чтоб тебя! — сквозь зубы выдыхает Кроули, едва успевая отвести от черепа дрель прежде, чем Анафема приступает к непрямому массажу сердца. Раз, два, три. — Хастур! — командует Кроули, — Смени ее! Ординатор сильнее, а у Анафемы должны быть свободные руки, чтобы приготовить нужные препараты. Раз, два, три. На каждом толчке все в этой комнате боятся услышать треск ребер. Но это лучше, чем если они будут продолжать слышать этот пронзительный взрезающий барабанные перепонки писк. Раз, два... — Есть пульс! Если, конечно, этот синкопический асимметричный бред можно назвать пульсом. Кроули на секунду прикрывает глаза, бросает взгляд на подсвеченный снимок. Жмет кнопку на дрели. Третье отверстие — готово. Дрель сменяется пилой, мелкая костяная пыль разлетается, заставляя машинально щуриться, хотя глаза защищены очками. Кость, твердая мозговая оболочка, где-то здесь и должен быть тромб... Пульс вдруг становится ровным. Команда замирает, неверяще глядя на монитор. Сердце парня бьется как ни в чем не бывало, дыхание восстановлено, все настолько в норме, насколько вообще может быть в подобной ситуации. — Отлично, пацан, так и продолжай, — бормочет Кроули. Кто-то рядом коротко фыркает от облегчения. Значит, просто снять давление оказалось достаточно, чтобы все сигналы от мозга снова начали проходить к жизненно важным органам. Тем лучше. Кроули протягивает руку, и в ней моментально оказывается аспиратор. Операция, конечно, еще не окончена, но самого страшного они уже избежали. «Pressure pushing down on me», — невинно заводит Фредди. Кроули приходится на некоторое время остановиться, чтобы как следует отсмеяться.

***

06:00

— Доброе утро, Мишель, — улыбается Азирафель, издалека услышав цокот каблуков. — Утро. Они не слишком друг друга любят: он считает старшую медсестру слишком чопорной, она его — слишком мягкосердечным. Но оба признают, что профессионализма и тому, и другой не занимать. Поэтому их смены почти никогда не совпадают: незачем портить друг другу настроение, поводов и без того хватает. Родители пациентов за глаза называют их ангелами. Азирафель терпеть не может это прозвище. — Критических происшествий за ночь не было, — отчитывается он, поднимаясь из кресла. Все показатели Бет выглядят так, словно ничего и не случалось. Разумеется, он внес все сведения о скачке сатурации в журнал отделения и в карту девочки, но из сегодняшней ночи корпус вышел без потерь, и это заставляет его улыбаться. Конечно, здесь умирают далеко не каждый день и даже не каждую неделю, и все же еще одни прожитые всеми пациентами сутки — всякий раз драгоценный подарок. — Ты можешь идти домой, я принимаю дежурство, — говорит Мишель. Она всегда приходит на час раньше положенного и с самого порога готова к работе. — Я дождусь Кроули, — отвечает Азирафель. — Побуду пока с Адамом. Между ними повисает тяжелая, прогорклая тишина. — Сегодня не забираешь его домой? Азирафель качает головой. В нынешнем состоянии мальчика возить его туда-обратно — только мучить. Все равно уже через несколько часов они с Кроули снова придут сюда, теперь уже не как врачи, но как опекуны. Кажется, за последний месяц не было ни дня, чтобы они сюда не заглянули. От мысли, что довольно скоро они смогут позволить себе полноценные выходные дни, немеет холодом затылок. Но до комнаты Адама Азирафель дойти не успевает: Кроули перехватывает его на полпути. В буквальном смысле перехватывает — прямо за руку, когда Азирафель пересекает холл у выхода из корпуса. Бледный и зримо вымотанный, хирург уже надел темные очки: после суток у него всегда слишком чувствительные к свету глаза. — Все хорошо? — вполголоса спрашивает он, не собираясь раньше времени будить слишком чутких пациентов. В этом вопросе все: и надежда, и тревога, и готовность при необходимости моментально мобилизовать все оставшиеся силы. Азирафель вспоминает нынешнее дежурство. — Пустая комната утром, ложная попытка умереть ночью, примерно тридцать разных капельниц, новый робот-трансформер и... о, еще! — он лезет в карман халата, достает сложенный вчетверо листок и бережно расправляет его на ладони, — … целый кошачий хвост! Кроули внимательно изучает рисунок. — Ты на него похож, — наконец выносит он вердикт. Азирафель закатывает глаза, прячет листок обратно и резюмирует: — В общем, да, все хорошо. А у тебя? Хирург задумчиво возводит глаза к потолку. — Две операции — про одну срочную ты уже в курсе, другая очень срочная, пришлось все плановые сегодня отменить, понятия не имею, как Бизз будет выкручиваться с расписанием. Первый шкет уже вовсю шевелит пальцами ног, успели вовремя. Второй... — он трет глаза под очками. — Мы, конечно, его прооперировали, но сколько придется ждать, понятия не имею. У него такая вмятина на черепе — клянусь, это была клюшка для гольфа, какой-нибудь айрон номер четыре или пять, я по форме могу опознать. Азирафель сочувственно сжимает его плечо. — А самое паршивое знаешь что? — вдруг хмурится Кроули. — Что? — Мне придется вести одного из пациентов вместе с Гейбом. Азирафель не успевает подавить улыбку. Конечно, он тоже не испытывает слишком нежных чувств к человеку, едва не лишившему его дела жизни, но если это — худшая новость за сегодня, то дела не так уж и плохи. — То есть правильно я понимаю, что сегодня наша взяла? — на всякий случай уточняет он. Кроули выпрямляется, надменно вскидывая подбородок, и Азирафель все понимает без каких-либо подтверждений. Когда спустя четверть часа они наконец отправляются домой, да небольшой маркерной доске в шкафчике Азирафеля красуется дата, а под ней надпись:

       Мы : смерть

2 : 0