Раскаленный воздух полудня

Утро в зимнем Петербурге всегда сливается с полуднем, и нельзя понять, сколько сейчас времени: краткие лучи восходящего солнца быстро сменяются серыми, металлическими облаками, которые тянутся до самого горизонта, и кажется, что им нет конца. Сегодняшнее утро было иным: на морозном небе не виднелось ни единого облачка, уже по-весеннему яркие лучи солнца разливались по фасадам старых зданий, а где-то вдалеке дым фабричных труб розовел от рассвета. Воздух был свеж и чист, а над головой вились птицы – редкие гости этого шумного города. В это утро я прибыла в город спустя несколько недель отсутствия. За это время ничего не изменилось, только вновь выпал снег, а в воздухе появился этот едва уловимый звон приближающейся весны – миновала уже половина февраля. По дороге домой я то и дело оборачивалась на грохот троллейбусов и изнемогала от шума и суеты – там, откуда я вернулась, стояла тишина, лишь изредка прерываемая шепотом волн. В парадной, несколько раз топнув ногами, я стряхнула ботинки от скрипучего снега. Шум гулко разнесся по стенам, и мне почудилось, что я совсем одна в этом городе. В квартире было душно. Я не спешила открывать окно, давая замерзшей коже насладиться теплом, пусть воздух был затхлым, и пахло старыми тряпками. Я повесила пальто в прихожей, поставила сумку на стул в комнате и принялась ее разбирать. Мятые рубашки, белье, листы бумаги, исписанные моим мелким почерком… Вдруг взгляд зацепился за цветной платок, который лежал на самом дне сумки. Он был окаймлен тонким кружевом и украшен восточными орнаментами. Санда. Это был ее шелковый шейный платок, и она была в нем накануне моего отъезда, когда мы гуляли по берегу моря, а потом отдала его мне, чтобы у меня осталась хоть какая-то ее часть. Я аккуратно достала платок. Ткань ничуть не помялась, только кое-где кружево загнулось, и я бережно его разгладила. На ощупь он был мягким, как водная гладь. Когда я подумала о том, что этот платок касался ее шеи, по моему телу пробежала дрожь. Все еще держа вещь в руках и едва дотрагиваясь до ее мягкой ткани, я поднесла ее к лицу и потянула носом. Пахло чем-то сладким, будто полевыми цветами в жаркий полдень в степи, и морской солью. Пахло ей, и она была везде – в каждом сантиметре этой затхлой комнаты: в отражении зеркал, в углах и на полу, среди разбросанных книг, на стенах, как лозы винограда на юге. Мир вокруг меня шептал ее имя, он дышал воспоминаниями о ней, и я стала его незаменимой частью, вплетаясь в бесконечный поток ее портретов вокруг. Я слышала шум моря. Острый, солоноватый запах бил мне в ноздри, смешиваясь с густой вечерней прохладой. Санда сидела рядом со мной, на песке, а впереди плескалось море, едва касаясь наших вытянутых ног. Я коснулась ее руки, обхватила тонкое запястье и сжала маленькие пальцы, аккуратно стряхнув с них песок. Санда повернулась ко мне, отвлекаясь от темного моря и посмотрела мне в лицо. Я не могла разглядеть ее глаз из-за темноты, но чувствовала на себе ее взгляд, теплый, как солнечный зайчик. Мне казалось, он скользил по моим впалым щекам, плотно сжатым губам и широким бровям. А глаза… я не знаю, смотрела ли она мне в глаза. Мне было достаточно видеть перед собой ее силуэт и держать ее руку. Может быть, в этой непроглядной тьме она выбрала море и сейчас мечтала о нем; может быть, она уже отвела взгляд и смотрела позади меня на волны – я не знала, да и не хотела знать. Я нежно взяла ее за плечи и притянула к себе. Когда наши губы соприкоснулись, я почувствовала тот самый запах полевых цветов в раскаленном воздухе полудня. Провела рукой до ее щеки, потом спустилась ниже, до шеи, и нащупала шелковый платок, который сейчас держала в руках. В комнате было по-прежнему тихо. Все, что я слышала – это свое частое дыхание и шум крови в ушах. Санда исчезла из зеркал и сползла со стен – теперь они вновь стали голыми и неуютными. Она рассеялась в комнатной духоте, растворилась в морозном воздухе Петербурга и слилась воедино с розоватым дымом труб, виднеющимися у меня на горизонте. Я положила платок на стол, и продолжила разбирать вещи. Тикали часы, а за окном близился полдень.