Связанные

Забавно. Ты никогда не задумывался, что магию можно использовать так. Зелье уменьшения, заклинание немоты, прочная верёвка, что никогда прежде не подводила. Необходимый минимум, чтобы твой план сработал как часы. Хотя, погоди, какой план? Сплошной экспромт, пока никто не осознал, что в действительности произошло. Пока никто не узнал, каков ты на самом деле. Иллитид не смотрит на тебя. Сверлит взглядом стену, в которой наверняка уже пересчитал каждый камень. Дышит ровно, но не так спокойно, как в свои хорошие дни. Он наверняка всей душой, если она у него вообще есть, желает больше никогда в жизни тебя не увидеть. И тебе понятно это чувство. Ты бы и сам с радостью позволил этому случиться. Вот только что-то не даёт. Спрятать полудохлого иллитида просто. Спрятать новенький сундук, запечатанный магией, сложнее. В первую же ночь, как ты притащил его в лагерь, и наказал никому в него не лезть, ты ловишь за руку вампира, невинно улыбающегося — мол, что такое, мы же все тут свои, а твои грязные секретики не смогут удивить никого в подобравшейся компании. В ярости ты ломаешь ему пальцы, отшвыривая прочь под несколько неодобрительных взглядов. Плевать. Это — твоё. Личная собственность. И не дай бог кто сунется ещё раз. Баюкая поврежденную конечность, белобрысый пятится назад. Ты знаешь, что рано или поздно он предпримет очередную попытку, и потому просишь волшебника о помощи. Рычага давления на него у тебя нет, но ваши разговоры по душам неожиданно становятся тебе ближе, чем с кем-либо ещё. Нет, это не глубокие чувства. Просто понимание. Тебе импонирует его любовь к богине, ему нравится тебя обучать. Естественно, он помогает с магическим замком. И учит тебя заклинаниям, когда выдаётся свободное время. Он не предполагал, что в тебе обнаружится настоящий талант к магии, ты — тоже. Но впитываешь эти знания как губка, и в какой-то момент тебе удаётся создать пространство там, где его быть не должно. Это развязывает тебе руки. Больше не приходится прочесывать окрестности в поисках трав и компонентов для зелья и свитков. Конечно, время от времени надо обновлять заклинания, но это на порядок проще, чем гадать, хватит ли у тебя времени, чтобы вернуться в лагерь прежде, чем твой секрет окажется раскрыт. Красная драпировка сундука становится дверью в подвал. Ты мастерски маскируешь её — на случай, если чьи-то длинные пальцы всё-таки доберутся сюда. Никакого подвала, разумеется, нет. Он — лишь твоя фантазия. Но невольному гостю незачем знать об этом. Иллитид очухивается ещё нескоро — сонное зелье ты тоже варишь превосходное. Ты проводишь внутри почти всю ночь и успеваешь подумать, что было бы неплохо влить в существо ещё порцию, чтобы днём не случился неприятный казус. Всю ночь без сна. Тебе не привыкать. После всего произошедшего за последнее время бессонница — самое безобидное, что могло с тобой случиться. Ты научился извлекать из этого состояния выгоду. Сходить на разведку во вражеский лагерь, покуда каждая тварь в нём расслабленно попивает вино из бочек или отлёживает бока. Изучить древние фолианты, в спешке заброшенные в рюкзак во время обыска чьего-то дома. Наблюдать за невиданным прежде созданием, которое столь тщательно притворялось человеком и столь долгое время морочило тебе голову. В последнем ты особенно преуспел. Минуты, часы, дни. Ты изучил его вдоль и поперёк. Каждый дюйм кожи бессознательного тела. Этот интерес проснулся в тебе тотчас, как он раскрыл свою суть. Ты и помыслить не мог, что нечто сможет настолько захватить твой разум. И речь не о проделках иллитида, а о нём самом. Вы до сих пор не говорили. Ты не знаешь, как объяснить свой поступок. Он молчит несмотря на то, что изначально ты переживал из-за его излишней болтливости и постоянно держал наготове заклинание немоты. Он как будто… смирился? Это раздражает тебя даже больше его немигающего взгляда. Ты вздрагиваешь, понимая, что пленник уже давно не спит. Наблюдает. Два сияющих аметиста неотрывно следят за твоими перемещениями из угла в угол. Щупальца слегка подрагивают, но так было всегда, даже в глубоком сне. Конечности прочно скованы магическими путами. Грудь равномерно вздымается. Голову даже не поворачивает. Только глаза выдают. Страх за свою жизнь уже давно отступил. Ты привык к паразиту в мозгу, к постоянным нападениям. И движешься дальше, не думая о том, что ждёт за очередным поворотом. Драконы, гоблины, орки, микониды, приспешники Аверно… Насколько проще было жить до всего этого. И насколько странно вспоминать о тех лёгких днях. Совершенно другая жизнь. Без попыток выжить, без чтения чужих мыслей… К этому ты тоже привык. И сейчас, когда больше не слышишь его голос в своей голове, ты даже жалеешь… Нет, не иллитида, с которым сам не понимаешь, что дальше делать. И даже не себя, запутавшегося в нездоровой привязанности вперемешку с всепоглощающей ненавистью к поглотителям разума. Жалеешь, что больше не можешь испытать той дрожи в коленях, когда он неожиданно начинал с тобой говорить. Днём, ночью, во сне. В лагере, посреди городской толпы, в подземельях… Где угодно, когда угодно, о чём угодно. Ты просто хотел его. Слушать, видеть, чувствовать. А потом он доверился тебе и оказался мозгоедом. Можно ли придумать расклад отвратительнее? Ты протягиваешь руку и касаешься выступов на его рёбрах. Кожа сухая, с неё исчезли сияющие переливы. Исхудал. Он втягивает воздух от прикосновения, а ты не можешь перестать думать о том, что больше всего ему сейчас хочется обхватить тебя щупальцами, притянуть к себе и вгрызться в голову, кроша мощными челюстями черепную коробку, добираясь до столь желанного мозга. Тебе неизвестно, сам ты это придумал, личинка подсказала или же это отголоски мыслей самого Хранителя, но тебя даже не передёргивает, хотя, наверное, должно бы. Ты продолжаешь исследование, приложив ладонь к обнажённому торсу. Прежде ты не касался его, даже раздевал магической рукой, мечась между любопытством и брезгливостью. Сколько это уже длится? Ты потерял счёт дням. Хранитель наверняка знает точно. Но ты не спросишь. Глупо. Как бы это вообще выглядело? Сначала ты его душишь, после похищаешь — если так можно назвать бессмысленное перемещение едва живого существа, с которым ты понятия не имеешь, что будешь делать, из одного укромного места в другое, — а теперь спрашиваешь, который час? Каждое твоё действие бесспорно глупое. И прикосновение к шее, на которой не видно синяков, тоже глупое. Ты знаешь, что они есть. Ты смыкал пальцы до побелевших костяшек до тех пор, пока не почувствовал, что он больше не сопротивляется. И ещё чуть-чуть вдобавок, потому что не удалось сразу расслабить руки. В голове проскальзывает сожаление, что не смог сразу распознать лжи за сладкими речами. И пальцы непроизвольно снова стискивают чужую шею. Едва ощутимо. Ты же не садист, в конце-то концов. Тебя больше ранит обида, что ты не можешь быть уверен, твои собственные это чувства или навязанные. Несмотря на весь абсурд, тебе нравится его касаться. Ты слышишь его дыхание и шорохи своей одежды, потому что других звуков в этой пустоте нет. Скорее всего, Хранитель уже догадался о природе этого места. Ему не привыкать. Ты уверен, что он ищет способ выбраться, пока тебя нет. Пусть мысленно, не имея возможности подняться и полноценно осмотреться, но он точно вынашивает планы побега. И мести. Едва ли кто из ныне живущих остался невредим, если смел ему перечить так, как ты. Кто пленил, причинил боль и отказался подчиняться установленным им правилам. Ты — последний. Вероятно, так оно и кончится. Выживет лишь один. Либо ты, прикончив его, либо он, если отыщет лазейку… Ты удивляешься безумным скачкам мыслей. Они всегда были такими? Будто тучные белки прыгают с ветки на ветку, а те звонко трещат под колоссальным весом. Или это оглушительная тишина заставила тебя прислушаться? Или всё-таки иллитид? Ты словно в шаге от сумасшествия… Утыкаясь лбом ему в плечо, ты спрашиваешь: — Зачем тебе это было нужно? Вопрос пространный. Ты даже не знаешь, себе ли его задал, или Хранителю. Ответ ты бы и сам едва бы подобрал, поэтому молчание со стороны любящего конкретику и ясность существа весьма логично. Ладонь сползает по шелушащейся коже ниже, под щупальца, куда-то на грудь. Ты чувствуешь пульс, но не знаешь, нормальна ли для иллитида столь бешеная скорость. Как-то не задавался вопросом… Ты вспоминаешь его — иное — лицо и не можешь сопоставить, как всё могло прийти к такому результату. — Ты хоть когда-нибудь был со мной честен? Голос надрывный, словно все последние часы ты рыдал. Но ни слёз, ни причины нет. Или есть? Несуществующий пол расплывается, и ты выдергиваешь руку из-под холодных щупалец, чтобы протереть глаза. Просто недосып. — Почти всегда. В груди щемит от звучания подзабытого голоса, столь приятно слышать его вновь. Бархатный тембр как божественный нектар. Но говорит он вслух, не телепатически, хоть и сипло после твоей выходки и, вероятно, мучительной жажды. — Как же… — ты садишься спиной к каменной кладке, чтобы он мог тебя видеть. За последние дни вас обоих потрепало. Ты не смотрелся в зеркало, но понимаешь, что круги под глазами наверняка уже почернели, про состояние волос и одежды нечего и упоминать. Иллитид истощён, обнажён и явно обессилен. Вы стоите друг друга. — Легко вешать лапшу на уши, когда можешь просто подчинить чужую волю. — Речь никогда не шла о подчинении твоей. Его щупальца замирают. Ты почти на сто процентов уверен, что он лжёт. По крайней мере, будь он человеком, это напряжение, подобно плотно сжатым челюстям, ты бы расценил именно так. Но повадки мозгоедов ты ещё не изучил на зубок. Ты запрокидываешь тяжёлую голову назад, кривя губы. Доверие — чрезвычайно хрупкая штука. — Ещё скажи, что никогда не воздействовал на меня. Я не вижу другой причины, почему беспрекословно исполнял всё, что ты скажешь. И почему до сих пор не прикончил, тоже не знаешь, хотя ничего логичнее в данной ситуации быть попросту не может. Ты не говоришь об этом вслух, но уверен, что иллитид задаётся тем же вопросом. — Я никогда не использовал способности на тебе, — упрямо повторяет он, и это пробуждает в тебе долго сдерживаемую ярость. Ты резко вскакиваешь, обнажая кинжал, седлаешь его бёдра, придавливая щупальца. Он морщится, но не может сдвинуться и наконец-то замолкает. Заострённая сталь у горла — неплохой мотиватор. — Не держи меня за идиота, я бы даже не вспомнил этого. Убивать его не хочется, но причинить боль, чтобы понял, кажется просто необходимым. Похоже, крохи садизма в тебе всё же есть. Но ты не шевелишься, глядя ему прямо в глаза, в которых не видишь ни намёка на игру. Всё, что было между вами, для него тоже было по-настоящему. И неизвестно, что пугает тебя больше — собственная решимость, искренние чувства бездушного существа или его готовность принять из твоих рук даже смерть. — Такое ты бы обязательно запомнил. В его голосе ты слышишь улыбку, чувствуешь учащённое дыхание на собственной коже и видишь, как он закрывает глаза, доверяя тебе свою жизнь. Это выше твоих сил. Ты отшвыриваешь кинжал в сторону, шатко поднимаешься и уходишь, обновляя магический замок. Снаружи светает. Непривычно режет привыкшие к подвальному сумеречному свету глаза. Обычно ты выходишь раньше, когда ещё стоит глубокая ночь, чтобы вздремнуть хоть пару часов до рассвета. Весь сегодняшний день сплошь неправильный. — Ещё немного, и мне придётся обращаться к Иссохшему, — слышится неодобрительный комментарий со стороны. Ты замечаешь волшебника с ножичком в руке и моментально напрягаешься, но после понимаешь, что он всего лишь чистит яблоко. — Вот об этом я и говорю… — подмечает он твою реакцию. — Передохни сегодня, мы справимся без тебя. Приготовить тебе сонное? Ты благодарно киваешь, чересчур утомлённый, чтобы справиться с изготовлением зелья. Последние силы ушли на замок, а со словами Гейла на плечи будто обрушилась вселенская усталость. Как же ты ему благодарен, что он ничего не спрашивает… Пока ждёшь обещанного, едва не засыпаешь прямо здесь, за столом, подперев голову руками. Виски взрываются болью, веки кажутся неподъёмными, уши ловят каждый шорох. Тебя беспокоит мысль, что сегодня ты останешься не у дел. Но, с другой стороны, неопытных бойцов в подобравшейся компании нет. Они точно справятся. Гейл хлопает тебя по плечу, всучивает тебе склянку с ещё горячим зельем и не тревожит. Ты благодаришь его вымученным кивком, осушаешь сосуд, попутно вспоминая, когда в последний раз ел, и укладываешься на лежанке у догорающего костра. Проваливаясь в сон, ты ещё слышишь возмущение Астариона: «Это что же, нам работать, а он тут бока нежить будет?» и засыпаешь под невозмутимый голос волшебника. Слов уже не разобрать, но ты понимаешь, что он всё уладит. Когда ты просыпаешься, солнце уже маячит у горизонта. Лагерь подозрительно пуст, а сердце яростно заходится в дурном предчувствии. Ты собираешься в мгновение ока, запихивая в сумку свитки и зелья, всё оружие, которое только сможет пригодиться. Тебя успокаивает только тот факт, что ты знаешь, где искать. Не зря накануне обсуждали план. Несясь к ним сломя голову, ты вспоминаешь безмятежное парение среди звёзд. В одиночестве, в тишине и покое. Пророческий сон? Ты на подобное не согласен. Решимость бьёт ключом, закат подгоняет в спину. Задолго до приближения к условленному месту ты улавливаешь запах крови и чувствуешь, как холодок бежит по спине. Ты не готов терять никого. Ни единой души. Запах густой и тяжёлый. Первые трупы ты замечаешь ещё по пути. Точные и быстрые удары, чтобы не дать противнику времени сообразить, что на них напали. Моментальные смертельные атаки. Ты знаешь, чьих клыков эта работа, но всё равно переживаешь. Тела уже холодные. Кровавое побоище обнаруживается неподалёку. Вид, от которого тебя бы наверняка вывернуло, реши ты подкрепиться перед дорогой. Сознание отказывается подсчитать, сколько тел раскинулось перед твоим взором: искалеченных, неестественным образом вывернутых, обугленных, порубленных на куски. Ты узнаёшь почерк своих ребят, но не можешь воссоздать эту сцену в мыслях, настолько масштабной развернулась битва. Крохотный отряд перебил небольшую армию. В мыслях проскальзывает восхищение. Ты напрягаешься, заметив среди трупов дроу. Откуда ему взяться среди полчища гоблинов? Крадучись, ты идёшь дальше, будто мёртвые могут тебя заметить. Количество тёмных эльфов растёт, чем ближе ты пробираешься к постройкам. Ты следил за гоблинами много ночей, но ни в одном разговоре не слышал упоминания о союзниках. Или, быть может, дроу сами решили напасть? И по какому-то невероятному стечению обстоятельств ваши планы пересеклись. Ты не настолько хороший стратег, но предположение сделать можешь. Тихая расправа закончилась бойней из-за вмешательства третьей стороны. И ты не знаешь, каким богам молиться, чтобы найти своих живыми. Потому что вера иссякает, когда ты видишь жреца с перерезанным горлом. Если бы не коса, ты бы даже не признал её, залитую чужой кровью. Струны души рвутся одна за другой при виде распростёртого на ступенях дома волшебника, ставшего мишенью для десятка стрел, в окружении дымящихся тел дроу. Гоблинов больше нет. Твоё предположение оказалось верным. Ваше нападение сыграло им на руку, какую бы цель они ни преследовали. А после решили, что ни к чему оставлять в живых своих невольных помощников. Не учли только, какие потери понесут сами, потому что всеми вами руководило отчаянное желание жить. Но вера в лучшее в тебе угасла. У входа в дом ты видишь сломанную секиру варвара, с трудом различив в полутьме её саму, более не объятую огнём адского движителя. Ты вспоминаешь лучезарную улыбку Карлах и её вечное рвение в бой. И проклинаешь себя за то, что согласился на умиротворённый сон, когда просто обязан был пойти с ними. Половицы скрипят под твоими ногами, но тебе уже нет никакого дела до скрытности. Перешагнув через нескольких обескровленных дроу, ты направляешься по кровавому следу. Огонь в лампах беспокойно дрожит. Ты словно насквозь пропитался запахом смерти, хотя не коснулся ни одного из тел. Смерть готова забрать и тебя. За распахнутой дверью ты видишь обессилевшего дроу. Ещё живого. Последнего выжившего в этом адском месте. Он прикован к стулу кинжалом, пронзившим плечо. Ты видел подобное раньше. Рукой практически не пошевелить. Второй и вовсе нет по локоть — возможно, заслуга Карлах. — Ты откуда такой чистенький? — хрипло смеётся он. — Пропустил всё веселье. И тычет острым носком ботинка Астариона, распластанного на полу. Вампиру хорошенько досталось. Белоснежная рубашка пропиталась кровью — даже при всём желании ты бы не смог сосчитать всех ран на его теле. Но ты наконец испытываешь невероятное уважение к нему, неистово сражавшемуся, практически доведшему дело до конца. Один против десятка дроу. Не разобрался лишь с одним. Язык прирос к нёбу. Да и какой смысл отвечать трупу? Этим никого не вернуть, только тратить драгоценное время. Ты перехватываешь топор поудобнее и опрокидываешь стул на спинку, словно дроу ничего не весит. Тот дёргается от боли, но ты не замечаешь выражения его лица, не слышишь увещеваний, не думаешь. Совсем не думаешь, что перед тобой живое существо. В тебе не осталось ни крохи сочувствия. Лишь ненависть. Ты стоишь сбоку от него, делаешь замах так, будто занимаешься этим каждый день, и с рассекающим воздух свистом опускаешь оружие прямо ему на шею. В лагерь ты врываешься через портал вихрем, способным снести с ног даже толпу багберов, но ни одна душа не стоит на твоём пути. У тебя нет сил думать, где были во время бойни остальные члены команды, но сейчас, когда ты сгружаешь тела самых отважных из них к ногам Иссохшего, а сам зажимаешь в руке волосы на отрубленной голове дроу, они лишь обеспокоенно выглядывают из своих палаток, не рискуя спросить, что случилось. — Верни их, — ты просишь, но из-за стали в голосе это звучит как приказ. Чтобы хоть как-то сгладить это обстоятельство, ты опустошаешь карманы, вытряхивая всё имеющееся золото. Тебе кажется, что Иссохший скажет, что уже слишком поздно, что лучшее, что ты можешь сделать, это похоронить их. Но он мягко произносит: — Довольно двухсот монет. За каждую душу. И принимается за работу, моментально забыв о твоём присутствии. Деньги ты не трогаешь, оставляешь прямо у его ног. Пусть берёт сколько хочет. Его запросы слишком скромны для того, что он делает для тебя. Ты не смотришь на собравшихся поодаль. Стискиваешь пальцы в смоляных волосах и уходишь в самое укромное место, где никто не станет досаждать тебе расспросами. Ощущение, что сегодня ты лишился души. Что бы ты только делал, не будь рядом бога смерти? Но молиться ему ты не станешь, как бы ни был благодарен. Хранитель напрягается, когда ты заходишь. Не из-за твоего присутствия, а из-за запаха: твоя кожа и одежда пропитались им. Ты уже даже не чувствуешь его, но знаешь, что именно испытывает иллитид. И голод накатывает на тебя, будто бы сам всю жизнь питался исключительно мозгами. Это слишком для твоего восприятия. Или же всё-таки то были отзвуки пустого желудка, прилипшего к позвоночнику. — Ты успел, — облегчённо произносит Хранитель. И тебя оглушает пониманием, отчего ты проснулся. Разумеется. Твоё природное чутьё не настолько идеально, чтобы распознать опасность, грозящую другим на дальнем расстоянии. Даже в столь беспомощном состоянии иллитид способен на тебя влиять. — Если ты продолжишь утверждать, что я делаю всё по своей воле, клянусь, я сделаю с тобой то же, что с этой башкой. Ты бросаешь ему на колени отсечённую голову и ослабляешь магические путы на щупальцах. Акт милосердия не вяжется с твоими словами, но настроен ты серьёзно. Он недоверчиво щурится, осторожно обхватывая обед отростками. Хочется сказать, что ничего свежее не нашлось, но ты знаешь, что есть — оно стоит прямо напротив и наблюдает. Но такого удовольствия ты ему не доставишь. — Тебе не стоит на это смотреть, — произносит он, и ты улавливаешь толику разочарования в его голосе. Это удивляет. Ты хотел бы не знать, как это происходит, да и что подобное вообще существует. Но твоя реальность такова, что становится трудно удивляться невероятному. Люди питаются животными, почему бы кому-то не питаться людьми? Вопреки предостережению, ты смотришь безотрывно. Кажется, даже не дышишь. После увиденного тобой сегодня иллитидово питание не вызывает у тебя особых чувств. Он просто… ест. Да, выглядит весьма мерзко, но ты видел вещи и похуже. Ваша ментальная связь только крепчает — ты чувствуешь насыщение, хотя уже более суток ничего не ел, и при этом отсутствие удовлетворения. Ему не нравится то, что он вынужден делать ради выживания. Ему… больно — насколько он вообще может испытывать подобные человеческим эмоции, — оттого, как ты смотришь на него. Он не хочет быть чудовищем в твоих глазах. — Да ты издеваешься… — ты дёргаешь себя за волосы, но это не помогает избавиться от этой проклятой связи. Он поднимает на тебя взгляд — честное слово — полный непонимания. Щупальца отбрасывают опустошённую «тарелку». Хранитель перепачкан кровью дроу, и это отдаётся недовольством в голове. Ты окончательно запутался, где его, а где твоё. Ты копошишься в сумке в поисках мыла, губки и бутылки с водой. Наверняка сегодня ты просто сошёл с ума, раз пошёл на такое. Иначе не объяснить, почему ты садишься рядом с ним, не задумываясь об опасной близости щупалец, почему добровольно идёшь на контакт, причем речь не о разговоре — говорить с ним ты по-прежнему не хочешь, — на телесный контакт. Омовение. На ум приходит именно это слово. Твои пальцы уверенно и вместе с тем мягко скользят по его коже, смывая кровь и грязь, напитывая влагой. Вода в бесконечной бутыли не кончается, поэтому ты не знаешь, как долго это длится. Не знаешь, как давно он касается твоего запястья щупальцем. Не знаешь, почему он до сих пор не предпринял попытки сожрать тебя на десерт. «Такое уже случалось, — слышишь ты, — задолго до твоего появления на свет. Оказывается, мне свойственно совершать одни и те же ошибки. Весьма по-человечески. Я раскрыл правду о себе тому, кем дорожил, понимая, что эта ноша не каждому под силу, но надеясь… Вместо понимания и принятия я чуть не попрощался с жизнью. Что-то напоминает, не правда ли?» Его слова отдают горечью. Намёк более чем понятен, и ты невольно замираешь с занесённой над грудью рукой. Хранителя это совсем не беспокоит. Его невинная ласка продолжается, и, похоже, он сам не замечает, что делает. Ты не знаешь, как ответить. Отрицать очевидное глупо, ты поступил в точности, как некто из его прошлого. Ты ничем не лучше. — Ты убил его. — Ты даже не спрашиваешь. Утверждаешь. И видишь кивок. «Я не стану врать и оправдываться. Это было одно из самых сложных решений в моей жизни. Да и было ли оно решением? Меня застали врасплох, пытаясь умертвить во сне. Основной инстинкт всего во вселенной — выживание. Либо он, либо я. Мне не удалось поговорить с ним. Он не желал слушать чёртову тварь. И я сделал то единственное, что мог. Выжил. Много лет спустя я понял, что он бы сделал мне одолжение, победи в той схватке. Поэтому теперь я не стану сопротивляться. Если ты решишь закончить его дело, целься в открытые участки мозга. В отличие от других вариантов, это наверняка меня убьёт». — С чего ты взял, что я сделаю тебе такой подарок? «Ты наслаждаешься этой связью, но жаждешь её разорвать. Это самый быстрый способ». Тебя раздражают его рассуждения о собственной смерти. Они кажутся очередной манипуляций, которыми ты уже сыт по горло. Но связь — чёртова связь — подсказывает, что говорит он вполне искренне. — Сегодня я потерял четверых, — ты убираешь руку и садишься с ним плечом к плечу, — и испытал такое опустошение, будто мне вырвали сердце из груди и выжгли душу. Хранитель просовывает щупальце тебе в ладонь, и ты рефлекторно сжимаешь на нём пальцы. Мягко, будто держишь за руку. Несмотря на холодное прикосновение тебе становится тепло. — Ты так долго на меня влиял, что мне страшно даже от мысли, что я могу тебя потерять. «И при этом ты хочешь самостоятельности». — Прежде я был одиночкой. Это привычка. «Со временем всё меняется». «Со временем я научусь тебе доверять». Произнести это вслух ты не можешь, просто не готов. Хранитель этого и не требует. Ты чувствуешь понимание с его стороны. Уходя, ты очищаешь пространство. Ни к чему оставлять мёртвую плоть разлагаться. Вряд ли Хранитель захочет повторить трапезу. Вряд ли во вскрытой черепной коробке что-то осталось. Тебя всё ещё отталкивает его способ питания, но ты понимаешь: изменить это невозможно так же, как и избавиться от паразита внутри себя. Когда-нибудь цереморфоз может добраться и до тебя. И тогда это станет твоей новой нормой. Цереморфоз… Твоя кровь холодеет от понимания, что от него тебя отделяет только поддержка Хранителя. До чего же хитрое существо. Убей меня, кричит он, и освободишься от моего влияния. С трудом верится, что он забыл про влияние Старшего Мозга. Такой расклад тебе понравится в разы меньше, чем нынешний. Ты и дня не проживёшь после его смерти, потому что именно он защищает тебя. — Ты этого хотел? — холодно спрашиваешь ты. — Чтобы я подчинился ему? Ты чувствуешь растущее раздражение, разрастающуюся внутри ярость. Всё, что касается этого создания, всегда ощущается тобой стократ сильнее остального. Кажется, даже смерть соратников отдалась внутри не такой болью. Как ты ни пытаешься, успокоиться не удаётся. Кровь приливает к лицу, пальцы сжимаются в кулаки. Ты испытываешь невероятную ненависть, боль, отчаяние. К коктейлю эмоций добавляется сожаление, вина и даже толика испуга. Непреодолимое желание причинить боль пугает и тебя самого. Почему он молчит? Заставить себя не двигаться с места — самое сложное, что ты когда-либо в жизни делал. Ты не уверен, что сможешь остановиться, если приблизишься к нему хоть на шаг. Смерть, столь желанная им для освобождения от длительной жизни со всеми её сложностями, не принесёт тебе того удовольствия, которое ты бы мог представить. Все вы заложники каких-либо обстоятельств. И единственно верного решения нет. — Это было эгоистично с моей стороны. Но смерть лучше твоего презрения. Покинув подвал ты понимаешь, что тебе не хватает воздуха, дышишь глубоко и лихорадочно, будто наглотался воды. Ты не представляешь, что делать. В лагере снова тихо, но эта тишина не пугающая — наоборот, умиротворённая. Огонь полыхает ярко, изредка пытаясь лизнуть ноги воскрешённых своими языками. Ты садишься рядом, так же молча, смотришь себе под ноги, будто песчинки могут тебе что-то рассказать. Ты чувствуешь себя неправильно в окружении этих людей. На тебе грязная одежда, недобрые помыслы и тяжеленный груз вины за всё, что делаешь. Позволив себе отвлечься на Хранителя, ты оставил их за бортом. Все их желания и цели, их безопасность. Ты не заслужил сидеть среди них. Из чистого в тебе разве что руки, отмытые от крови. Пожалуй, не стоило приходить. Нужно было прихватить запасную лежанку и уйти подальше от лагеря, во тьму, где тебе самое место. Но огонь заворожил тебя — легким треском и отблесками, очаровал — струйкой дыма, поднимающейся к звёздному небу, заманил — людьми, которых ты был счастлив видеть живыми. Не поднимая глаз, ты ждёшь, что они выскажут всё, что о тебе думают. Самое неприятное и при этом правдивое. Вспоминая слова Имератора, ты тоже не станешь оправдываться и примешь все условия, какие бы они тебе ни поставили. Но в следующий момент чувствуешь похлопывание тонкой бледной ладони по бедру, а с другой стороны твоё плечо сжимает магическая рука. Ты отваживаешься взглянуть на соратников и не веришь тому, что видишь. Ни злобы, ни обиды. Шэдоухарт салютует тебе кубком и прячет в нём улыбку. Вампирий оскал дружелюбен настолько, что первым твоим побуждением становится вопрос, не заболел ли он. Ты вовремя прикусываешь губу, чтобы не спросить, но чувствуешь, что на душе светлеет. Гейл просвещает тебя о произошедшем за время твоего очередного побега в сундук. Воскреснув, они были растеряны. Не каждый день переживаешь столь специфический опыт. Им поведали о твоём возвращении, о ярости, которой пылали твои глаза. О том, как Иссохший увещевал, что это ещё далеко не конец, но так и не ответил, предрекает или предполагает. И добавляет, что твоё присутствие ничего бы не изменило. Он сам использовал все заклинания, сжёг подчистую оставшиеся свитки и даже подумывал использовать нетерийскую сферу. Не успел. Зато смог повидаться с богиней, пока ждал воскрешения. Мистру совершенно не обеспокоила его кончина, а посему он догадался, к чему всё идёт. Ты рад за него. И благодарен за всё, что он сделал для тебя. — Мы живы. Остальное не так уж важно. Когда все расходятся, ты ещё долго сидишь у огня, прокручивая в голове эти слова. Мы живы. Это главное. Они действуют на тебя как заклинание. Ты примеряешь его на себя, будто новую одежду. Нет ничего важнее. Трудности будут всегда, такова суть жизни. Император расслаблен. Даже кажется умиротворённым. Странные мысли приходят тебе в голову — не такие, какие бы должны при виде этого существа. — Ты говорил, что я бы запомнил. Что ты имел ввиду? Он понимает тебя с полуслова, это важный для тебя момент, и ему это доподлинно известно. — Ты не преемлешь то, что живёт в тебе. Это эмоциональная дисгармония, сопротивление сознания. Пока ты считаешь недопустимым влияние на тебя извне, каждое моё вмешательство разрушало бы этот барьер. Если бы я подчинял твою волю, этого, — он сделал жест щупальцем, очерчивая окружение, — не произошло. — Несколько воздействий — и я уже марионетка. Удобно. — Это не входило в мои планы. — Но планы всё-таки были. До чего же ты всё-таки устал. От недомолвок. От того, что нечто, кажущееся элементарным, скрывает в себе множество двойных доньев. «Повторяю: подчинить тебя я никогда не хотел. Не буду спорить, сломать твою волю было бы интересно, с практической точки зрения. Ты уникален. Неподдающийся материал. Но твоё добровольное сотрудничество привлекает меня гораздо больше». — Материал? Одно слово цепляет слух сильнее, чем всё сказанное. Внутри всё обрывается. «Все мы из чего-то созданы». Он вовсе не пытался тебя обидеть. Однажды ты найдёшь баланс в понимании скачков между его прямолинейностью и изворотливостью. «В теории этот опыт дал бы мне понимание, — продолжает иллитид, — есть ли возможность ускорить этот процесс. Время не на нашей стороне, а привлечение столь же сильных союзников могло бы принести практическую пользу. Это стадия совершенствования. А ему нет предела, если говорить привычным тебе языком». — Что тебя останавливает? — решаешься спросить ты, страшась и желая услышать ответ. «Это было бы расточительством моих ментальных ресурсов и обесцениванием тебя как индивидуальности». — Разве это не максимально характерное для вашего вида стремление? — Вдали от влияния Старшего Мозга наши желания подвержены трансформации. Мы обретаем самосознание, а не руководствуемся его намерениями. Прискорбно, что для подавляющего большинства это невозможно. Прежде ты не рассматривал эту точку зрения. Даже сейчас тебе трудно допустить вероятность появления самобытности у представителя коллективного разума. Но подвоха в его речах ты не чувствуешь. По сути ты делаешь с ним то же самое. Контроль. Создание иллюзии безопасности. Как надолго тебя хватит? Ты же не станешь держать его здесь вечно… «Закрой глаза». Это просьба, ты чувствуешь. Ты не обязан этого делать, потому что понятия не имеешь, что произойдёт. Но ты подчиняешься. Веки тяжёлые, будто это не ты проспал совсем недавно весь световой день. Но сонливости нет. Только спокойствие. Тьма обволакивает беспокойное сознание, баюкает будто дитя, уставшее от плача. Ты прислоняешься к холодной каменной кладке, но неожиданно чувствуешь тепло. Оно разливается по телу лёгкими волнами, и ты подавляешь в себе желание распахнуть глаза от неожиданности, словно знал об этом несоответствии заранее. «О чём бы ты сейчас ни думал, я не имею к этому отношения». Тебе сложно связать мысли воедино. Наверное, ты вообще ни о чём не думаешь. Только ощущаешь свой разум как чистый лист. Пиши на нём что угодно. Сейчас ты как никогда беззащитен, но Император не пользуется ситуацией — не может или не хочет, ты не знаешь. Тебе просто хорошо. Ты открываешь глаза и недоверчиво проводишь по камням ладонью. Холодные. Но запомнившиеся ощущения никуда не делись. Ты всё так же умиротворён. Немигающий взгляд изучает тебя. Его внимание приятно тебе. И это твои собственные мысли. Потому что к ним примешивается чужое смущение. «И всё-таки, это было воздействие», — подытоживаешь ты ментально, не в силах шевелить языком после такого расслабления. Элементарная констатация факта. Тебя совершенно не пугает это понимание. «Минимальное. Блок стрессовых факторов. Скоро пройдёт. Мне было важно дать тебе понимание, что воздействие не всегда означает что-то плохое». Тебе не хочется, чтобы оно проходило. Ты давно не чувствовал себя так спокойно. Отсутствие тревог, безопасность. Боги, да ты наконец-то выспался. Кажется, что сейчас ты способен на всё. Это и вправду неплохо. Спешащее время больше не беспокоит твой разум. Вы всё успеете. Вернувшись к костру, ты подкидываешь в него поленьев и ещё долго лежишь, глядя в тёмное небо, пока не забываешься безмятежным сном. Император подле тебя — в своём реальном обличии. Его молчаливое присутствие поддерживает и даёт понимание: это сон. Место тебе незнакомо, ты просто идёшь вперёд, с интересом разглядывая высокие скалы и причудливую флору. Таких растений ты в жизни не видел и не знаешь, твоё ли это воображение или видение Балдурана, давнее воспоминание о красотах мира, которым он захотел с тобой поделиться. Тонкие стебли, способные пробить камень, чтобы прорваться к солнцу, выглядят впечатляющей аллегорией на всю вашу историю. Слабые существа, готовые сражаться до конца, любой ценой. Вы обязательно победите. А пока ты наслаждаешься чувством прекрасного, касаясь нежных лепестков кончиками пальцев, лишь бы не навредить, и чувствуешь прилив вдохновения под одобрительным взглядом. Прежде тебе не было так хорошо рядом с кем-то. Все прошлые отношения ничего не значили. Прежде ты никого не любил. Потрясение выбрасывает тебя из сна. Сердце заходится в бешеной скачке. Воздействие, очевидно, прошло, иначе ты бы воспринял это открытие совершенно спокойно, принял как данность. Осознание собственных чувств словно окунает тебя в ледяную воду. Но ты совершенно не удивлён. Император был прав, назвав тебя уникальным. Неконвенциональное поведение всегда было тебе присуще. День пролетает за один миг. Вы возвращаетесь в гоблинский лагерь в поисках ценностей, но вопреки ожиданиям не обнаруживаете того, что искали. Несколько комплектов брони, пожалуй, лучшее, что вам удастся унести. Ты разочарован, вы рассчитывали на большее. Но в голове продолжает звучать заклинание — все живы, это главное. Кишащее трупами пространство угнетает. Тебе хочется поскорее убраться, пока одежда снова не пропиталась этим смрадом. Но обыскать здесь каждый угол необходимо. За одной из дверей обнаруживается винный погреб. Ты проходишь мимо, уверенный в том, что хуже гоблинского пойла найти невозможно, но слышишь за спиной довольные смешки Астариона. Он крутит в руках пыльные бутылки и клянётся, что ты отыскал сокровище. Что ж, хоть кто-то счастлив. Кажется, инцидент со сломанными пальцами исчерпал себя. Ты видишь, как он сгребает в сумку бутылки, мучаясь выбором, какие забрать, а за какими можно будет вернуться в следующий раз, а после подбивает Карлах дотащить остаток. Она соглашается поразительно легко. Ты провожаешь их взглядом, понимая, что давно не видел их такими довольными. Несмотря ни на что, исход на удивление хорош. Ты возвращаешься туда, где всё закончилось. Обезглавленный дроу лежит всё там же, в луже запекшейся крови. Лица ты не запомнил, и это к лучшему, потому что память бессознательно воссоздаёт ту ночь, распластанного рядом вампира в кроваво-красной рубахе, насмешливый голос. Ты замечаешь, что тёмный эльф был ранен в живот. Он бы всё равно долго не прожил, так что, возможно, ты даже сделал ему одолжение. Призвав магическую ладонь, ты обшариваешь его и отыскиваешь книгу, полную заметок про Абсолют. У тебя нет желания изучать их здесь и сейчас, но ты чувствуешь удовлетворение. Вернуться было правильным решением. К вашему возвращению соратники устраивают пир. Ты обязательно выскажешь им всё, что думаешь об этой расточительной трате ресурсов. Но не сегодня. Этот день будет наполнен музыкой, вкусной едой, бесконечным трёпом и трофейным вином. Но тебе не хватает одного элемента, чтобы полноценно насладиться вечером. Его. Под покровом ночи ты незаметно ускользаешь из шумного круга, чтобы навестить Балдурана. Ты достаточно пьян, чтобы задуматься, стоит ли это делать. Но ты хочешь. Ты устраиваешься на его коленях прежде, чем сознаёшь, что делаешь. Прежде, чем он произносит хотя бы слово. Приветствия ты и не ждал — ни один ваш разговор не сопровождался такой бессмыслицей. «Ты превращаешь бессознательное в сознательное», — изрекает он, касаясь концами щупалец твоих бёдер. Ты вздрагиваешь больше от звучания голоса в своей голове, чем от прикосновений — лёгких, ненавязчивых. И в то же время вожделенных. На задворках сознания разумная часть тебя кричит, что ты бы ни за что на это не решился, не выпей столько. Но это звучит как самообман, потому что ты желал этого чуть ли не с первой встречи. Тебя больше не пугает изменённый облик. Ты не знаешь, как выглядел Балдуран в действительности. Может быть, именно так, каким предстал пред тобой изначально. Это не имеет значения. Тебя больше интересует то, что скрывается за этой оболочкой. Ты расшнуровываешь рубашку и стягиваешь её. В голове не осталось ни одной связной мысли. Только желание. — Остановись, — он обхватывает твоё лицо когтистыми пальцами, оставляя пыльные следы на щеках, а тебя затапливает нежностью. — Не могу, — шепчешь ты, накрывая его запястья ладонями, и чувствуешь влагу на ресницах. Ты так долго этого ждал. «Я хочу, чтобы ты всё понимал. Каждый миг». Ты киваешь, склоняешь голову к его руке и касаешься губами лиловой кожи — всё ещё в рамках бессознательного. А после мир перестаёт кружиться, мысли проясняются. Ты дивишься способностям иллитида, что только что нивелировал эффект выпитого тобою вина. Но твои действия по-прежнему не кажутся тебе выходящими за рамки. Ты бы пришёл и так. Возможно, не сегодня, но обязательно. Горячительное лишь придало тебе смелости. «Ты будешь чувствовать себя иначе», — предупреждает Император, выводя круги щупальцем на твоём животе, вызывая дрожь по всему телу. — «Не пытайся сопротивляться, вреда я не причиню». — Пока ты не предупредил, я даже не планировал, — посмеиваешься ты. Пальцы зарываются в твои волосы, мягко массируя затылок. Ты невольно отмечаешь, что парализующее заклятье больше не удерживает иллитида, но отмечаешь это как факт — ни больше ни меньше. — Прежде, чем ты позволишь мне продолжить, я вынужден признаться: твои попытки удержать меня здесь были тщетными. Мы не спим. Сонное зелье замедляет мозговую активность, но не способно отключить сознание. Обездвиживание длится не более нескольких минут. Окажись на моём месте кто-то другой, ты бы понял это довольно быстро. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему жив я? Кровь шумит в ушах от осознания, что в любой момент мог лишиться жизни. «Тише, тише…» Разум успокаивается под очередным воздействием. Ты начинаешь различать, когда это происходит. Он не пытается тебя напугать, только хочет, чтобы ты понял свою ошибку. — Доверие — это социальный конструкт. Ты утратил его, когда столкнулся с моей реальностью. Даже своим союзникам ты не доверял до конца, не говоря уже обо мне. В моём случае доверие утратило смысл почти сразу после цереморфоза. Стоило вспыхнуть надежде, что я снова могу кому-то доверять, как меня снова предавали. Ты — последний, кому я дарую такую возможность. Наши цели, желания и стремления совпадают. Поэтому я до сих пор здесь. — И поэтому я не могу пошевелиться? — насмешливо вопрошаешь ты. Слова противоречат действиям. Но это не впервой. Сейчас, когда речь идёт о доверии, ты не знаешь, как точно это интерпретировать. Вернее, о чьём именно доверии речь — его тебе или твоём к нему. Время расширения границ. Время познания самих себя. Ты не беспокоишься из-за неизвестности. Ты готов к абсолютно любому исходу. — Такого я ещё не делал, — произносит он, наклонившись к твоему уху. Не уточняет, о чём говорит, — ты можешь додумать массу вариантов. Но ты лишь отдаёшься во власть ощущений, закрыв глаза, и ощущаешь прохладные прикосновения его пальцев на спине. — Попробуй просидеть час без движения. Твоё тело взвоет, мышечное напряжение будет посылать сигналы о помощи в мозг. Добавь факторы дискомфорта: наготу, холод, отсутствие света, неудобную позу. Одиночество. — Ты наказываешь меня? — шепчешь ты, путаясь в ходе его мыслей. По коже бегут мурашки, когда он прочерчивает по спине когтями — едва ли даже в половину силы, но этого самого нажима достаточно, чтобы ты познал новую грань удовольствия. А слова в это же время звучат так, будто это вовсе не он заставляет тебя дрожать. — Делюсь соображениями. Для человеческого тела это было бы пыткой. А теперь представь месяц в одном положении. Без еды, воды, чистого воздуха. Без надежды. Мышцы коченеют, всё тело наливается тяжестью, усталость такая, что вот-вот отрубит сознание. Из последних сил ты цепляешься за контакт с его кожей. Это и его голос — единственное, что ещё держит тебя на плаву. — Не двигаться было сложно. Назовём это тренировкой воли. Но тяжелее всего не подавать виду, что я был на это способен, когда ты сидел рядом. «Расслабься», — звучит приказ в голове, и напряжение отступает. Ты обессиленно падаешь ему на грудь, чувствуя, как щупальца обнимают тебя, и не знаешь, что делать дальше. Твоё тело снова в твоей власти. Ты волен уйти на едва гнущихся ногах, но даже не пытаешься подняться. Ты не хочешь отстраняться. Вас связывает нечто большее, чем общий враг и желания. Объяснить этого ты не можешь, просто знаешь где-то на подкорке. Ты ощущал это при каждом прикосновении всегда, но сейчас будто чувствуешь каждой клеткой тела, столь тесен ваш контакт. «Последний шанс отступить». Он проводит пальцами по твоим волосам. Успокаивающий жест, в котором ты совершенно не нуждаешься, но он приятен. Император обеспокоен, а это ценно. Его волнение отдаётся лёгкой тревогой в твоём мозгу, но переживает он зря. Сегодня, завтра и даже вчера — ты уже был готов идти с ним до конца. Даже когда узнал его истинную суть, ты знал, что можешь ему верить, что он не навредит. Как будто что-то связывало вас задолго до первой встречи. «Обратного пути нет», — ты стараешься вложить в эти слова максимум уверенности, на которую способен, потому что сами по себе они звучат весьма обречённо. Но ты не жалеешь ни об одном принятом решении. Лишь о сомнениях, которые отдаляли тебя от принятия истины. Он прижимает тебя к себе вдохновлённо, чуть не рассчитав силы. На секунду ты забываешь, как дышать, и объятия тут же ослабевают. Случайность. Ты не винишь его. Человеком он был слишком давно. Мир растворяется, когда он подхватывает тебя на руки. Ты словно паришь в невесомости, слушая его голос, но не различая слов — они шумят морским прибоем и растворяются эхом в пещере. Чувства усиливаются стократ, кожа пылает там, где он касается тебя. Физически ничего не происходит. Балдуран просто держит тебя на весу. Но то, что происходит на ментальном плане, превосходит любые ожидания. Ты бы не поверил, что такое возможно, не окажись здесь и сейчас. Тебя переполняют эмоции. Они взрываются яркими огнями под опущенными веками, дёргая разум за нити. В этом лихорадочном урагане чувств ты снова теряешь связь с реальностью, путая его эмоции и свои. Обрывки воспоминаний, прежних чувств и отношений. Ты знаешь, что они не принадлежат тебе, но находишь параллель в каждом из них. Это связывает вас прочнее, чем могла бы любая верёвка, крепче, чем обязательство свержения Абсолют. Вы переживаете каждую секунду жизни друг друга, каждую мысль, каждую боль и надежду. Теперь ты доподлинно знаешь: он никогда не играл тобой. Все его помыслы в отношении тебя были чисты. Такого ты не можешь сказать в отношении любого другого существа. До чего иронична жизнь, если всецело доверять ты можешь лишь тому, о ком бы никогда не подумал. Мысли отходят на второй план, ты обращаешься в ощущения. Твоё тело дрожит в его руках. Как и прежде, ты чувствуешь только поддерживающие тебя руки, но мозг ощущает совершенно иное. Кожа горит под чужим взглядом, будто по ней скользит раскалённый металл. На смену жару приходит прохлада. Ты теряешься из-за неспособности доверять собственному телу, но получаемое удовольствие перевешивает растерянность. Тело изгибается дугой, рваное дыхание то и дело обрывается. Ты понимаешь, что это последний рубеж — отчаянная попытка сознания воспротивиться влиянию извне. И расслабляешься, позволяя Императору проникнуть в самую глубину. Его эмоции, такие же яркие и бурлящие, переплетаются с твоими, создавая симфонию, которую невозможно описать словами. Его руки, твёрдые и уверенные, становятся якорем, который удерживает тебя в хаосе мироздания, частью которого вы стали отныне и навеки. Твоё тело продолжает реагировать на невидимые прикосновения, на те ощущения, которые рождаются где-то на грани реальности и иллюзии. Сердце бьётся так быстро, что вот-вот сломает рёбра. И пусть. Если так должно случиться, пускай. Сегодня ты познал такое, что не под силу осознать ни одному смертному кроме вас двоих. Единение, слияние. Как ни назови. В этот момент ты понимаешь: это не просто связь. Она глубже любых слов и действий. Она рождена где-то на астральном плане, на космических просторах или же в глубинах Аверно. Её природа так и останется для тебя загадкой, потому что это неважно. Потому что самое важное вы уже обрели. Ты знаешь, что он чувствует то же самое. Ты знаешь это, потому что его эмоции — это твои эмоции. Его мысли — твои. И то чувство, которое ему не удаётся идентифицировать, ты чётко распознаёшь как любовь. Время теряет смысл. Секунды растягиваются в вечность, и ты не знаешь, сколько прошло. В тягучей пучине удовольствия это не имеет значения. Ты бы хотел чувствовать это всегда, но понимаешь, что иллюзия не может быть бесконечной. Как минимум одно дело вам ещё предстоит довести до конца. Спасение мира не станет ждать. Реальность проясняется медленно — выравнивается дыхание, успокаивается сердце. Ты боишься открывать глаза и продолжаешь слушать своё тело. Кончики пальцев покалывает — и это единственное, что ощущается «не так». Ты всё ещё человек, никаких щупалец не отросло, на черепушке до сих пор остаётся шевелюра. Никакого цереморфоза не произошло, хоть ты невольно и думал об этом, втайне даже желая этого, сам себе не признаваясь, что такая вероятность тебя интригует. Тело ощущается лёгким, а в мыслях по-прежнему эйфорический туман. Ты решаешься взглянуть на мир, не в силах предугадать, насколько изменилось твоё восприятие, и сразу встречаешься взглядом с Балдураном. Он взволнован не меньше твоего. Вы действительно пережили это вместе. Глядя на него снизу вверх, ты изгибаешь губы в улыбке, с трудом вспомнив, как это правильно делается, и нежно проводишь пальцами по щупальцам. Вам больше не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Отныне ваша связь будет только крепнуть. Забавно. Ты не задумывался, что всё закончится так.