Созерцание

1.

« He was a rosein the hands of those who

had no intentionof keeping him »

— Мёртво-восходящее Ошибки прошлого выкладывают тропу в будущее, а Скарамучча всячески пытается её обойти и создать «новое» на совершенно пустом и тихом месте. Помнит он, как было больно, помнит то, как предатели душили его чувства, убивали, вырывали с корнями. Но откуда вырывали? Каждый росток выходит из земли, а каждое чувство рождается в сердце... У Скары его нет, и никогда не было. Значит ли это, что они душили пустоту, и это никак не отразилось на его страданиях? Нет, ведь боль взошла не из ниоткуда. Что-то похожее на сердце в нём есть, что может давать частички человечности, которую, честно, хочется закопать поглубже в землю. Хранить, беречь, ценить – всё это пройденный этап, который не увенчался успехом. Его бросали, предавали, оставляли, сжигали изнутри, и точно также он сделал перед своим уходом. Доверие – то, что свойственно лишь легкомысленным идиотам, а проще говоря – людям. Скарамучча же нечто иное, горько ненавидящае их. Но как ни старайся – в этом фальшивом мире не выжить без коммуникаций с тем, что тебе отвратительно. Повсюду люди, Боги, мифические формы жизни; всё живое, естественное, со своим предназначением в этом обширном пространстве под лживыми огоньками неба. И лишь он изгнанный из тёплых рук создателя, которые, впрочем, никогда и не были тёплыми, если так посчитать. Скарамучча отрицает действительность и прошлое. Он отрицает самого себя, но пытается выбраться из этой безысходной пучины. Он встречает приветливого доктора с организаций свыше, который вербует его на эксперименты. Скаре это безразлично, но он подчиняется. Он подобен опавшему листу, который изжил своё, но на него направляют искусственный источник ветра, отправляя в более долгий путь. Он поддаётся влиянию этих самых людей, в стремлении казаться выше них и всеми силами заполучить то, что сделает его настоящим, живым, не какой-то ошибкой. Заполучить сердце, своё, желанное, важное. Мечты хрупки, но не вредны. Над его телом издеваются, потрошат, исследуют каждую конечность. Его посылают на самые опасные миссии, не заботясь о последствиях, даже тех, что касаются их самих. Ведь Скарамучча ничем никому не обязан. Но он всё равно не делает ничего, что могло бы навредить вышестоящим. Почему? Наверное, боится сорваться в пропасть, или закончить этот путь раньше, чем сумев выбраться. Его используют, но он убеждает себя в том, что использует он. Счёт 1:1.

2.

« I don't deserve anything good, so I pay for sins that I don't remember »

— Незалеченное прошлое Каждый день о вспоминает о былой наивности, в которой его пустота трепещала... Счатьем. Таким приторным, омерзительным. И как бы он ни убеждал себя в том, что оно было до дикости фальшивым, дно помнит всё. И помнит то, как ему было хорошо. Как он улыбался, радовался, и даже в самый сильный мороз мог чувствовать тепло. Как он смотрел в глаза окружающих его людей в клане, и каждые считал индивидуальными, прекрасными, запоминающимися. В памяти до сих пор встречаются отблески чьих-то голубоватых очей, зелёных, были даже фиолетовые, почти похожие на его собственные. Но были лишь одни, способные вызвать соленую влажность около красной подводки... Карие. Скарамучча не думает. Он никогда не углубляется в свои познания и прошлое. Он хладнокровен, безжалостлив и в принципе самый первый синоним «зла». Что нельзя сказать о... Кабукимоно. Недавно проснувшимся в заточении мальчишки, которого подобрали по доброй воле, воспитали, научили всему что он знал. Те, кто дал ему надежду, и потом самодовольно растоптали. Кабукимоно верит в людей и стремится жить похожей жизнью. Шестой Предвестник Фатуи презирает людей, ведь они не способны ни на что хорошее и бескорыстное. А способен ли он сам? Скарамучча всеми силами старается построить новое «настоящее», без каких-либо предпосылок на то, кем он был и что чувствовал. Он – несостоявшееся божество, которое в конце своего пути станет таковым, и все будут почитать его. Но для этого нужно время. Время самобичевания, терпения и слепоты на всё происходящее вокруг него, ведь стена, что охраняет его внутренности, очень и очень велика.

3.

« No matter how cold you are, never forget about spring »

— Туман в темноте Каждый из его коллег мог чем-то отличиться, и речь даже не о номере. Но лишь один из них был крайне... Прост. Он не выделялся прямым счётом ничем и был совершенно обычным человеком. Он не имел при себе целого состояния, не заведовал городами, не имел важного исторического происхождения, и даже не выделялся какими-либо знаниями. Он был подозрительно прост и приветлив, ослепляя блеском голубых глаз до такой дури, что тянуло блевать. Скарамучча презирал его. Презирал этого человека. Он видел как тот рос, ведь попал в организацию ещё в детском возрасте, но тогда Сказитель даже предположить не мог, что на следующий день увидит его снова, в боевой готовности, а не под крышкой гроба. И чем старше он становился, тем невыносимее было его видеть, ведь он абсолютно везде и всюду успевал побывать. Глядишь – к Первому полезет, отвернёшься – к Пятому, а закроешь глаза – стоит перед тобой, весь весёлый, со своими вечно донимающими шутками. — Твоё присутствие тянет всю команду на дно. — Какой ты злой, Скарамуш! И глупое детское хныканье забивается в голову, подогревая котелок всех негативных эмоций. Тарталья ощущается слишком живым, а значит слишком противным. Каждый из его коллег был индивидуальной тенью вышестоящей правительницы, которая точно также раздражала Скарамуччу, но проходилось терпеть. Чайльд же на тень никогда не походил, и, что удивительно, добился уважения от Архонта за свою преданность. Куда бы ни пошёл Сказитель – везде его настигал рыжеволосый. Шутки про рост, его характер, и в принципе всё, что связано с ним вылетали из этого поганого рта на автомате, испытывая крайне хрупкое терпение. Когда оно лопалось – Тарталья убегал от разрядов молний, по каким-то причинам не отвечая взаимным боем. А после колба снова пустела и с днями накапливалась. Он прекрасно помнит, как один раз сидел на балконе Заполярного дворца и глядел куда-то вдаль, как вдруг рядом снова из ниоткуда появляется Одиннадцатый. Настроившись на язвительные шутки, он крайне удивляется тому, что он вёл себя крайне... Тихо. Наиглупейшие вопросы по типу «как дела» и «чего тут стоишь», которые казались самой что ни на есть затычкой для разговора. Тогда нервы точно также начали кипеть, ведь Скара посчитал это новым видом пыток его мозгов – строить совершенно заинтересованный вид, тем самым подвергая Скарамуччу на какие-то открытости. Не получит, не добьётся. Скарамучча агрессивно фыркает и уходит к двери. Тарталья его не догоняет и стоит дальше, свесив руки за перила. — А знаешь... Мама говорила мне, что есть люди, поражающе жестоки, и что к ним нужно быть добрее всего.

4.

« At some point stop looking for the

reason – leave everything as it is »

— Акклиматизация в пустоте Скарамучча ощущает своё прошлое как нечто, написанное прям у него на лице. Каждый смотрит на него и видит то, как об него вытирали ноги и нагло использовали, и желают повторить то же самое, ведь с куклами нужно играть, а не жалеть и любоваться. Но он этого никогда не позволит. Это он будет играть со всеми, это он будет подстраивать их под себя. Это он будет растаптывать мечты всех этих ничтожеств. Но для этого нужно время. Нужно лишь ждать, и всё само настигнет его, стоит ему лишь выйти на миссию по заполучению его сердца. А потому он и ведёт себя податливо в отношении Её Величества, исполняя все прихоти и нужды. Он исполняет опасные миссии на нижней стороне континента, он покорно лежит на кушетке под хищным взглядом ненормального доктора, он контактирует с неприятными для него лицами, тобишь, со всеми, кто здесь присутствует. В том числе и с Одиннадцатым. Теперь он находил его ещё чаще, чем было раньше. В моменты, когда хотелось уединения для собственных размышлений, рыжий постоянно выходил на его след и донимал своим спокойным тембром голоса и сторонними темами. И всё бы ничего, если бы не одно но... Скарамучча стал привыкать к этому. Постоянно он пытался найти подвох и причину такого поведения младшего, дабы словить на рожон и знать что вообще творится в голове этого простака. Хотя теперь синеволосый очень сомневается, что может называть его так, раз не знает его мотивов и целей. Постоянно ища подвох, он не заметил как это стало чем-то неотъемлемым, передающимся изо дня в день, на этом самом балконе, на закате. Сказитель слушает чужие рассказы о прошедшем дне и миссиях, по настоящему вслушиваясь в мелодичный голос, иногда что-то отвечая или хмыкая. Пока их опаляют лучи уходящего солнца – мир прекращает существование, и Тарталья уже не кажется обычным живым человеком, а он сам не кажется ошибкой сотворения. Они оба стоят на равне, с пониманием друг друга, хотя рыжий о Скарамучче ничего не знает. Как, впрочем, по большей степени и он сам. Но после наступления сумерек Шестой обязательно уйдёт восвояси, подвергая себя каре за такое простое отношение к происходящему, будто бы рыжий действительно имеет право разговаривать с ним на одних нотах. Одиннадцатый же точно также будет уходить в противоположном направлении, но без громкого смеха или побоев, как было раньше, а с неизменным выражением лица, которое ему уже не понять и не прочитать. А в один день, после ухода лучей, Скара не уходит. Тарталья тоже. — Расскажи о себе. Скарамучча не знает зачем спрашивает это, и не знает, зачем слушает.

5.

« Fate has no reason to bring strangers together without a reason »

— Вспышки весеннего сияния С каждым днём Скарамучча узнавал о Тарталье много нового, тем самым давая просвет на то, что он из себя представляет и как существует, что его беспокоит и что для него важно. Но одно оставалось неизменнным – он так и не мог выяснить причину этих вечеров на балконе и этой открытости. Если бы рыжий был настолько доверчив всему и вся, то Сказитель бы без проблем выведал всю эту информацию из сторонних источников, ведь каждый был бы наслышан. Но этого не происходит. Значит ли это, что тот ему доверяет? Скорее всего. Глупо ли это? Ещё как. Проучит ли он его? Нет. Сказитель попросту не может разрушить это самое доверие так, как делали с ним. Он скорее будет игнорировать всё и не подпускать к себе, словно ему безразлично, нежели разрушит напрямую. Но почему так? В попытках ответить на этот вопрос, он избегает всех, в том числе и рыжий силуэт, углубляясь в собственные мысли и обещания о том, что всё живое будет страдать, вымаливая у него прощение. Но... Прощение за что? За то, что он был недостаточно хорош для сердца и был изгнан собственной матерью? За то, что люди относятся к нему как к вещи и используют? Возможно, но причём здесь доверие Одиннадцатого, который не пренебрегает его положением и состоянием, ничего не навязывает, ни к чему не склоняет? Он составляет ему компанию в одинокие моменты, не давая погрязнуть в пучине прошлого. Он не добивается доверия Скарамуччи, тем самым не срывает его. Тогда в чём же причина этой проблемы? Он не знает, и сидя в своей комнате, неотрывно глядит в окно и думает о каждой их встрече, пытаясь найти те детали пазла, которые он не смог заметить раннее. Однако ничего не находит. Тарталья доверяет ему свои истории совершенно бескорыстно и без малейшего страха, и стартом на то была его собственная фраза «расскажи о себе». Получается, он сам и несёт ответственность за то, что происходит. Он спокойно может испортить его жизнь знанием всего поведанного, и скинуть этот груз с плеч. Сказитель встряхивает голову и слышит лёгкий стук в дверь. — Придёшь сегодня? Этот голос он узнает из тысячи других. Именно этот – спокойный, мелодичный, аккуратный, не подающий какого-либо напряжения. Скарамучча дотрагивается рукой до двери, позади которой стоит Тарталья. — Да. Он не знает зачем соглашается, но тем не менее сдерживает слово. Вечером проходит через огромную арку, ведущую на этот самый балкон, и встречает спину знакомого силуэта. Без лишних слов он встаёт рядом, глядя в совершенно противоположную сторону. Закат, заразное тепло и аромат цветущих яблонь и разных цветов окутывают всё уличное пространство, заставляя расслабить брови. Тарталья молчит, Сказитель тоже. — Ты избегал меня все эти дни. С тобой что-то слу... — Не лезь. Синеволосый стискивает ладонь в кулак, будучи спрятанной под локтём другой руки. Голос его звучит крайне агрессивно и кратко, не желая продолжать разговор. Чайльд же это понимает и действительно больше не лезет. Всё это время они стоят в гробовой тишине, во время которой он успевает пожалеть о сказанном сотню раз и неловко пробегать глазами настоящие забеги по всему окружению. Но почему он так себя ведёт? Почему он так реагирует на свою сказанную грубость? Тарталья пытается вникнуть в его состояние, а это категорически непозволительно. Но может ли такая отдача собственных сожалений означать то, что это не «непозволительно»? Глаза расслабляются когда чувствуют, что больше никакие яркие лучи не терзают их. Солнце взошло. Сказитель спешно разворачивается и уходит. Точнее сказать, почти уходит: его легко хватают за руку. Очень аккуратно, с опасением, крайне ненастойчиво – отпрянь её и беги восвояси, тебя не догонят. Но он не делает этого, но и не оглядывается назад. — Спасибо что пришёл, — он всё равно чувствует спокойствие в чужом голосе. Спокойствие, которого, казалось бы, не должно быть, ведь они стояли в такой жуткой и напряженной атмосфере. Но Тарталья улыбается, и улыбается искренне. Он слегка давит на руку, и помещает в неё веточку лиловой сирени, которая сожержит в себе разные оттенки: тёплые и холодные, светлые и насыщенные. И он уходит, оставляя Скарамуччу стоять на месте. Однако оборачивается, и говорит на последок. — И.. Не придумывай себе ад.

6.

« We are different, but we about one »

— Тишина Скарамучча никогда не нуждался в сне и еде, отчего и переживать полнейшее отсутствие всего этого было совсем не убийственно и не вредно. День за днём он переживал привычную рутину, а проходя в конце дня мимо балкона, находил его абсолютно пустым; бывало стоял рядом, не смея пройти вглубь, ожидал чего-то, пилил взглядом, но всегда уходил до начала сумерек. Ведь уйти после них – неправильно. Это нарушение. Но нарушение чего? Он бесился от этих мыслей и самовозведённых правил, но не мог винить в них Тарталью, который был непосредственной частью всего хаоса, что происходил в собственной голове. Ярчайшей стрелой пронзали все его сказанные слова, заставляя голову гудеть от потока неизвестности.

«Есть люди, поражающе жестоки.

К ним нужно быть добрее всего»

«Не придумывай себе ад»

Сказитель тревожно оглядывает стены своей комнаты, будто бы пытаясь найти пятую, но вместо неё он замечает оставленную на столе веточку завявшей сирени. Аккуратно садясь на кровать, он берёт её в руку и внимательно рассматривает. Что-то ёкает внутри с ярчайшим желанием раздавить её и разорвать на мелкие кусочки, однако руки не поддаются такому настрою и лишь принимают на себя дикую дрожь. Он готов поклясться, что пройдёт ещё пару минут, и он будет готов лезть на потолок от неописуемого кома в горле и внутренней пустоте. Пустоте, где ничего нет, но она подобна целому океану в банке. Пустоте, где слишком много всего. Голова идёт ходуном и что-то на автомате ведёт его к тому проклятому балкону, где он впервые за весь месяц находит посторонний силуэт. Хотя, он совсем не посторонний. Тарталья медленно оборачивается назад и Сказитель понимает, что не видит ничего. Он не может прочитать на его лице никакую эмоцию, слово, намёк. Он не видит ни лучей солнца, ни обстановку вокруг. Он не чувствует как замахивает дрожащую руку, и направляет кулак вперёд, а после ещё, и ещё. И силы кончаются, иссякают абсолютно полностью. Кавардак и сигналы тревоги в голове затихают, словно абсолютно вся жизненная энергия покидает его тело. А всё потому что его прижимают поближе, и легко обнимают. Сквозь всю тьму он слышит громкое биение настоящего сердца, которое постепенно сглаживает темп и делает его мелодичным и спокойным. И весь мир вокруг замолкает. Ему становится спокойно.

7.

« Close your eyes and dissolve

into freedom »

— Немые откровения Была выявлена хроническая паническая атака, кульминация которой случилась тем самым вечером. Стоило Скарамучче отоспаться и выпить успокоительное, выданное ему Доктором, как разум начал приходить в норму и вспоминать о случившемся. В принципе, ничего страшного не случилось. Не считая непрекращающийся слёз, поднятой руки на Одиннадцатого и последующих спокойных объятий. Сказитель помнит биение чужого сердца, и помнит каким оно было спокойным и расслабляющим. И именно это заводило его в некое заблуждение: ведь если он поднимал руку, значит и ритм должен быть сбитым, если, конечно, тот этого не ожидал. Он хмыкает. Сейчас, лёжа в своей кровати, мысли вновь накатывают на сознание, но разбор их происходит крайне аккуратно, устало, в силу действующего успокоительного. Он разбирает причины своего состояния и тревог, и всё сходится лишь к одному. Лишь к одному. К Тарталье, и к их взаимоотношениям. Скарамуччу вымораживало его привыкание к их времяпровождению и его изменённые взгляды в отношении рыжего. Его доверие, отношение к синеволосому, спокойствие, вечера, балкон, стены дворца – всё это сводило с ума. Сводило с ума от того, что они не незнакомцы, не коллеги. Они... Друзья? Скарамучча не хочет это принимать. И в этом вся проблема. Ближе к вечеру в дверь кто-то стучит ровно два несильных раза. Парень сразу понимает кто стоит за ней. Он не хочет его видеть от слова совсем, но понимает, что отпустить не может. — Заходи. И тот заходит. Неловко мнётся на пороге и подходит ближе к кровати, садясь на самый край. Сказитель же всё это время повёрнут к нему спиной. Какое-то время они молчат. Скарамучча не раздражён как в прошлый раз, и вслушивается в тишину ожидающе, но вместо голоса слышит лишь чужую неуверенность. И оно понятно, учитывая сколько всего произошло, когда тот пытался спросить о его состоянии. И он уже было хотел сказать что-то сам, но не успевает. — Ты это... — Тарталья неуверенно мнётся и чешет затылок, — извини что я пришёл. Наверное стоило дать тебе время, но из-за того что случилось я перепугался за тебя, и... Побоялся снова оставлять наедине, наверное. И теперь что сказать не знал сам Сказитель. Почему так происходит он понять не может, и это немного выводило на злость, как и в принципе это извинение от рыжего. Однако сам факт того, что тот размышлял над этим приходом заставляет сбавить пыл. Но вот его беспокойство за него... Было непонятным. Да настолько, что хмурились брови. — К чему эти лживые беспокойства? — на автомате выдаёт он и тут же затыкается. Ему не нравилось как строится этот бессмысленный и тупой диалог. С какой неловкостью и тяжестью он давался им, как плохо было молчать, сколько мыслей разъедало голову... Кажется, можно сойти с ума. Тарталья испытывает то же самое, крайне тяжело дыша, а Сказитель же, в силу своей физиологии, намеренно не дышит, дабы не подвергаться точно такому же позору. — Я понимаю что для тебя они лживые, — всё также тихо и неуверенно цедит голубоглазый, — и я не собираюсь тебя переубеждать в этом, ведь это не в моих силах. Но и ты сам не можешь знать, что испытываю я. И в ответ доносится точно такая же тишина. Тихий тембр надавил на разум, да так, что Скарамучча задумался об... Искренности. И о том, что несмотря на свою резкую неприязнь к людям, он действительно не может знать что испытывает один конкретный. — Вы, люди, все одинаковы, — гневно шипит он и уже было не остановиться. — Все вы делаете вид что вам не безразлично, чтобы потом разорвать всё в клочья. Лживые, мерзкие уё*ки. Тарталья слегка хмурится от грязного высказывания, какие никогда с уст Сказителя ещё не слетали. Тем не менее, он не спешит отвечать, и тот успевает подумать над сказанным. Ему становится не по себе от того, как он вновь срывается на грубость. Он не хотел. Не хотел оскорблять Чайльда, но и не хотел лить теплом. Он не хочет чтобы тот отчаялся в нём и ушёл, но и чтоб оставался, наверное, не хочет. И теперь он понимает это слишком отчётливо и прекрасно, чего стоило единое мгновение, чтобы все пазлы сложились в полноценную картину. Он сильно привязался к рвжеволосому. Это выводит его на нервное дыхание. Тарталья скидывает неловкий смешок. Сказитель недовольно и испуганно оборачивается. — Представь, как Второй лезет на рожон к Бездне, а я превращаюсь в ботаника и лабораторного червя. Или как Восьмая теряет весь свой страстный пыл и опускается на уровень какого-нибудь Цыплёнка, — слегка улыбается он. Сказитель вопросительно оглядывает его, и тот оборачивается. Они пересекаются взглядами. — Я о том что... Не все люди одинаковы. Безусловно, есть схожие, но не каждый. Морально каждый индивидуален. Кто-то может иметь повышенную эмпатию, кто-то лишь делать вид, а потом издеваться. А кто-то может действительно желать добра. Скара хмурит брови, но молчит, опустив взгляд в сторону. — Ты не подумай, я ничего не пытаюсь навязать и доказать! — рыжий резко вскидывает руки, неловко закашливаясь. — В первую очередь важно твоё мнение, и оно самое правильное для тебя. В принципе, каждому своё. Мы с тобой разные, и мыслим тоже по разному, — старается оправдаться он, и оборачивается в пол оборота. Небольшая пауза. — И из-за этого мне хочется спросить... Ты считаешь правильным грести всех под одну гребёнку? Скарамучча снова молчит. Он бегает глазами по простыне и в какой-то момент разворачивается спиной. Он внимательно слушал и слышал младшего, и, кажется, впервые за столько лет почувствовал нечто иное. В последнем вопросе синеволосый не нашёл ни единого намёка на давление, попытку пристыдить или опровергнуть, как бы ни старался. Он почувствовал искренность. Внимательно обдумывая каждое слово, в горле снова зародился ком и невозможность ответить что-либо здравое или хотя бы показывающее свою точку зрения. Он бы мог попытаться всполыхнуть в принципе из-за того, что между ними поднялся такой разговор, но напрямую он касался Скарамуччи лишь простым невинным вопросом, который стал последствием его собственных слов. В каком-то момент в голову врезалось хрупкое осознание. Не ему навязывают что-либо, а он сам. — Не знаю, — шепчет он, глядя в пол. Мозг разъедает отчаянием и тишиной, и от этого в животе старовится крайне тошно. Хотелось провалиться сквозь землю, ведь сейчас его способность самосохранения подводит его, вся конструкция рушится, и он как никогда находится на грани разрушения. Сейчас он откроется, вывалит всё, и его раздавят. Руки начало потряхивать. — Я понимаю, — также шепчет чужой убаюкивающий голос, и его обладатель подбирается ближе, накрыв дрожащую руку собственной, которая куда больше в размере. Пустота внутри ёкнула. Тело мигом замерло, а тревога временно выветрилась из его тела. Тогда рыжий отпускает его, и также разворачивается спиной. — Тебе не нужно что-либо говорить и объяснять. Я не хочу и не буду на тебя давить. Но... — небольшая пауза, — если тебе тяжело и ты хочешь поделиться тем, что тебя беспокоит – ты можешь. Я пойму тебя, даже если ты будешь молчать. Я не из тех людей, что делали тебе больно в прошлом. Да, я не идеален, возможно даже глуповат немного, — здесь с уст Скарамуччи срывается непроизвольный короткий смешок и улыбка. Чайльд точно также улыбается, — ну, или много, не суть. Я о том что... Я не такой. И ты можешь мне не верить, правда, это твоё право! И также ты можешь ничего о себе не говорить, чтобы быть в полной безопасности. Но позволь мне быть рядом в те моменты, когда тебе очень тяжело. Просто молчать рядом, или говорить вот такой вот бред, — Одиннадцатый вскидывает голову вверх. — Мне становится спокойнее от такого. Но если это невзаимно, то я не буду, или, возможно сделаю что-нибудь другое для тебя. Только скажи что, если не сложно. Сам же знаешь, умом я не силён. Скарамучча по прежнему находился в неизменном положении, вслушиваясь в чужую речь. Кажется, он впервые слышит настолько продуманные вещи из его уст. Сколько он помнит этого парня – тот всегда был одной сплошной шуткой, которая могла лишь раздражать. Но сейчас он сидит рядом и говорит всё это настолько спокойным тоном, что разум медленно плавится и млеет. Синеволосый бы мог предположить что тот заранее заготовил речь, но такое невозможно, судя по сплошной импровизации их разговора, но даже если, то... Тарталья ведь думал над этим. Он тратил на это время и силы, дабы преподнести это всё как можно более аккуратно, не вызвав у Шестого негативной реакции. И ему это удалось. Мысли одна за другой стараются пролезть в голову и захватить контроль над разумом, но теплота всей обстановки попросту не даёт им сделать это. Столько лет он провёл в тьме и холоде, наедине с жестоким собой, а сейчас... Ненадолго выбрался из всех этих голосов и узлов, в тихое спокойствие, какое было лишь вчера, в объятиях под биением живого сердца. — Я понимаю твои страхи и опасения. Тихий голос вновь режет слух, и Скарамучча еще сильнее млеет, ведь тот слышит. Слышит то, что беспокоит его очень глубоко, но при этом сам уже не способен думать об этом на поверхности. А Тарталья находит. Находит это самое дно в абсолютной тишине. — И даже когда я уйду за дверь, не тревожься об этом разговоре. Ничего не ухудшится, и я буду только рад побыть рядом снова, чтобы послушать тебя, если ты будешь нуждаться в этом. А если нет, то мы можем как и прежде разговаривать о всякой ерунде, не переходя в что-то глубокое. Дрожь пронзает тело, а дыхание становится глубоким, но совсем не нервным. Наоборот – спокойным, желанным. Тревоги, которых у Сказителя хоть отбавляй, все переходили через его тело и выпитывались в воздух, где их собственно, читал Тарталья. Старший чувствовал это. И тем не менее, ему было хорошо. Скоро взгляд бросается в окно, где виднеется последнее очертание ушедшего солнца. Тарталья смотрит туда же. — Останешься? — едва слышно спрашивает он. — Конечно, — точно также отвечает рыжий. — Спасибо, Аякс.

8.

« In any fight you need to be able to stop

and even lose »

— Негласная россыпь звёзд Скарамучча никогда не верил в звёзды, ведь тейватское небо абсолютно фальшиво, и это известно каждому предвестнику. Только вот тем вечером он почувствовал новые, совершенно иные звёзды, и расположены они были в его пустоте. Там, где веками хранилось всё самое негативное, вдруг озарилось частичками света, которые распространялись по всем конечностями тела. С того момента все тревоги, что посещали его, почти сразу уходили восвояси, ведь такового повода оставаться у них не было. Тот вечер прояснил многое, и дал то, что действительно дало Скарамучче почувствовать спокойствие. Но при этом он ничего не раскрывал. Он не доверил Тарталье каждую свою проблему поголовно и не унизил самого себя. Он молчал, и его слышали. И Скара, как бы сильно ни старался отчаяться, не мог думать о том, что на такой поступок способен человек, который может сделать больно. Последующие их встречи не давали ни единого намека на произошедшее и Тарталья вёл себя точно также, как и раньше. Он мог шутить, вести себя как истинный придурок, а вечерами стоять с ним на балконе и говорить о насущном, но не переходить на его личные проблемы. Также бывали и случаи, когда Скарамучча был без настроения, и они просто находились в тишине долгое время, которая успокаивала, не давая ни капли напряжения. Проще говоря: всё шло хорошо. Но было одно но, которое накапливалось в голове синеволосого после каждой их встречи, а именно вся общая картина. Можно было бы подумать, что тот случай сильно сблизил их, и их взаимоотношения теперь точно перевалились на дружеские. И правда, Сказитель бы не стал с этим спорить, и даже смирился, если бы между ними не было случаев, когда грань дружбы становилась едва заметной. Когда Шестой позволял себе подержать Одиннадцатого за руку с такой нежностью, какую никогда не испытывал, или когда рыжий приобнимал его, и на старшего накатывала волна приятных мыслей, а тот убаюкивающе поглаживал его по волосамии прижимал к себе, позволяя лучше почувствовать едва ощутимый запах моря. В такие близкие моменты грудь сжимало от распирающего изнутри тепла, словно в ней произошёл взрыв сверхновой, образовав ещё одну звезду в пустоте. Но насколько Сказитель знает, дружба не должна вызывать такое. Он прекрасно помнит свою дружбу в прошлом, которая содержала, так называемое, счастье, но никогда не вызывала такие всплески чувств. Подобное непонимание наполняло его с каждым днём всё больше и больше, а желание повторять подобные касания постепенно превращалось в настоящую потребность, которую было очень сложно контролировать. Это, в свою очередь, вызывало крайне сильный страх неизвестности и возможности срыва, из-за чего, в какой-то момент, синеволосый стал крайне сух и задумчив, но значение этому он, конечно, не придал.

9.

« Do what you fear most – only then will you find freedom »

— Морской бриз сердечных откровений Дело дошло до того, что Сказитель стал избегать встречи с рыжеволосым, и если раньше это было из чистого желания не видеть парня и остаться наедине со своими беспокойствами, то сейчас это было сделано ради того, чтобы наконец-то понять свои чувства и что они вообще значат. Грудь кипела от жажды услышать чужой голос, или хотя бы побыть в тишине рядом, а руки не находили себе места, всячески исполняя какие-то нервные жесты. Потому-то было принято строгое решение заваливать себя работой и отчётами, чтобы отпускать все навязчивые мысли. Немного, но помогало. Таким образом каждый вечер он сидел над уймой бумаг и совершенно не думал о пропущенных встречах и собственных чувствах, но, как не сложно догадаться, самой проблеме это почти не помогало. Все изменилось тогда, когда одним вечером он шёл по коридору мимо того самого балкона, позабыв о всех заботах в пользу усталости, и встречает там Тарталью. В период сумерек. Скарамучча молча смотрит на не уходящую фигуру, которая вскоре разворачивается и легко улыбается. — Я почему-то знал, что ты придёшь, — неловко хмыкает он с лёгкой улыбкой, а Сказитель замирает в дверях. В миг его окутывает сильный стыд за то, как он избегал того, при этом так ни с чем и не разобравшись. Немного подойдя, он складывает руки на перилах, и упирается в них лбом. — Пытался заниматься работой... — ...Чтобы сбежать от реальности? Скарамучча отчаянно улыбается и кивает в предплечья. — Решать проблемы я явно не умею, — упираясь локтём в другую руку, он помещает щёку на ладонь и глядит вдаль. Тарталья молчит, и это молчание играет роль своеобразной колыбели. Шорох ветра окутывает двух парней и уносится вдаль, тем самым придавая некой уверенности. — Откуда во мне столько всего, — шепчет он вновь. Тарталья точно также облокачивается на перила. — Всему живому свойственно что-либо чувствовать, в разных количествах, — слегка мнётся на месте рыжий и неуверенно отвечает. И неуверенность оправдывается. — Я не живой, — сухо цедит Скарамучча на рефлексе, даже не задумываясь. — Живые те, у кого есть сердце и предназначение. Был я таковым когда-то, но точно не сейчас. Тарталья молчит, и Сказитель тоже. Пусть он и знал что первый не желал никак его задевать – сама суть слова «живой» отсылала его к самому началу, к тем тяжёлым временам, и к недавним твердым убеждениям о том, что все живые создания отвратительны. Возможно, в каком-то плане он уверен в этом и до сих пор. Просто Тарталья выделился на их фоне, чем он должен гордиться. — Но при этом ты способен чувствовать, — тихо отвечает он спустя минуты тишины, разглядывая прекрасный профиль Шестого. — Возьми ты к примеру плюшевую игрушку. У неё точно также нет сердца, и вместе с этим нет чувств. Чего никак нельзя сказать о тебе. Скарамучча хмурится. Такая аналогия напомнила ему о его самом последнем маленьком друге, который приводил крайне похожий пример, доказывая что тот всё же имеет сердце, и он живой. Проще говоря, делал точно то же самое, что сейчас делает Чайльд. И если задуматься, то в этом действительно есть доля правды, которую он отрицает. — Это всё равно не отменяет факта того, что у меня нет сердца. — Однако оно тебе и не нужно. Тарталья аккуратно кладёт свою руку на чужую, заглядывая в синие глаза. Сказитель легко дёргается, но поддается, а в груди вновь полыхают огни наслаждения, которое он никак не хочет признавать. — Есть люди, которые не блещут какими-то физическими или моральными качествами, и никогда не преуспеют в них. Или, например, люди без каких-то конечностей тела. Но это ведь не делает их нелюдями. — То есть я инвалид? — подшучивает Скарамучча в серьёзном и даже недовольном тоне, вызывая переполох на лице рыжего. Это выводит его на лёгкий смешок, который успокаивает того. — То и есть. То, что у тебя нет той шахматной фигуры внутри – совсем не значит, что ты теперь неживой и какая-то ошибка мира, — заканчивает мысль Чайльд, и аккуратно утыкается лбом в чужое плечо. Скара не дышит и не шевелится. — Поэтому не бойся своих чувств, и тем более не отрицай их, — большим пальцем он медленно проводит по бледной ладони, которая, кажется, приросла к перилам, ведь из-за всей ситуации между ними совсем не хотела отлипать. Но так или иначе, время выходило далеко за позднее, и Тарталья уходит, пока Скарамучча остаётся на месте в своих разлумьях. «Не бойся своих чувств»

10.

« A person blossoms with someone who understands him »

— Начало нового света И всё же, всё было совсем нелегко. Долгие столетия Сказитель пребывал в одиночестве и скитаниях, пытаясь убежать от прошлого и построить настоящее на пустом месте. Факт того, что прошлое на то и прошлое, что его уже нет, всегда вертелся глубоко в голове, но никогда не досягал сознания и, уж тем более, осознания. Люди – ничтожная масса, где каждый походит на другого, и все несут в себе лишь одно – привязать, и затем растоптать. Скарамучча презирал людей, презирал всё живое. Он и дальше презирает всех, но нашёл своё единственное исключение. Это исключение – человек, но он смог согреть самые ледяные участки сердечной пустоты даже не проникая в глубокие проблемы, не вымогая доверия. Он никогда ни на чём не настаивал и даже не подразумевал. С ним Скара чувствует себя свободно, спокойно, непринуждённо. Абсолютно уверенно и абсолютно безопасно. Подобно лучику солнца, – таком, под какими они стояли каждый божий вечер, – он излучал на него тепло даже обыкновенным молчанием. И Шестой никогда бы не подумал, что такое случится с ним, что он будет так часто думать о нём и желать оказаться рядом. Что обычная дружба, которую он не признавал раннее, несмотря на это перерастёт в нечто большее так внезапно, но так уверенно. Сказитель уверен, что он любит. Почему-то, но любит. Он никогда не испытывал ничего похожего на любовь, но и того, что испытывает к Аяксу, тоже не чувствовал. С того момента, как его посетила эта мысль, он задумался о том, а не путает ли эту самую любовь с чем-либо. Тогда в ход пошёл самый наиглупейший, но актуальный в его случае вариант ознакомления – книги. Самые разные романы, психологические и филосовские заключения, и всё прочее, что попадёт под руку. Как-никак это лучше, чем расспрашивать Доктора о таком сложном "диагнозе". Однако, что бы он ни прочитал, везде об одном – сахарная ересь, окутывающая влюбленных парочек и сводящая их до гроба. Он не находил ничего схожего, а лишь наоборот, отвратительным и совсем не похожим на то, что происходило в нём. Несколько дней Скарамучча крутится в пучине своих эмоций и чувств, пока одной ночью, в порыве бессонницы, не решает прогуляться по коридорам дворца. Точнее будет отметить, что на улице уже была совсем и не ночь, ведь солнце начинало медленно восходить. Радовало лишь то, что сегодня у него заслуженный выходной. Проходясь вдоль высоких ледяных колон, он ловит себя на желании выйти на их балкон, в надежде расставить всё по своим местам, стоит лишь ему ощутить привычную атмосферу. И получается, в более чем полной мере. — В ранние пташки подался? — ухмыляется Сказитель, глядя на привычную фигуру у перил. Тот неожиданно дергается, но после точно также улыбается. — Кто бы говорил! И вообще, нельзя так пугать, — фыркает рыжий. Скарамучча подходит ближе. — Просто не спалось, вот и решил тут постоять. — Сначала стояли на закате, а теперь на восходе. — Так даже красивее, — Тарталья разводит руками, и с этим заключением поспорить нельзя. В утреннее время здесь выглядело всё куда иначе, чем в вечернее. Какое-то время они молчат, наслаждаясь пением птиц и прохладным утренним ветром. — В идеале бы пойти и снова пытаться уснуть, — лениво тянет Одиннадцатый, явно неохотно. — Спать мало осталось, вставать рано надо и идти сестре подарок выбирать. День рождения всё-таки. — Есть что-то на примете? — Сказитель поглядывает на вялого парня. — В том и дело, что нет. Совсем не знаю что ей можно было бы купить. Кукол у неё и так много, да и всяких побрякушек тоже, — хнычет он. Скарамучча задумался. — Подари книгу какую-нибудь и не парься. Про принцев и принцесс и крепкую любовь. Маленьким девочкам такое нравится вроде как, — жестикулирует старший и снова смотрит на Чайльда. Глаза у того моментом вспыхивают. — Точно! Она как раз сказки любит! Из-за сонливости совсем из головы вылетело, — радостно заявляет Аякс. Главное, что вспомнилось. Он подходит к Скаре поближе и всё также укладывается головой на свои руки, глядя в синие глаза. — Спасибо тебе. Подберу что-нибудь в книжном. Сказитель хмыкает. Одиннадцатый выглядел забавно; крайне ленивым, неуклюжим, но счастливым. Он легко улыбнулся. — Кстати, а мне теперь интересно, — после несколько секундного сна Аякс снова распахивает глаза и глядит на старшего. — А ты в своем, ну, так скажем детстве, тоже сказки читал? Ну там, ваши местные, инадзумские. Теперь же он легко хмурится от глупого вопроса. В голове тут же вспыхивают события прошедших дней, где ему пришлось прибегать к сказкам. Отсюда, впрочем, и появилась идея о предложении такого подарка. — Было вроде. Меня по ним читать учили, — задумывается Шестой. — А про что читал? — с детским интересом спрашивает Чайльд. — Был один тип, очень любил любовные романы и прочие книги собирать, будь то сказки или что-то взрослее. — «Что-то взрослее»? — Слава Архонтам я до этого не дотянулся. — Какая жалость! — глупо хнычет рыжий. — И в принципе по тебе не скажешь, что на любовных историях рос. — Я только учился читать. Я не помню ни единого смысла тех книжек. — Тем более, — теперь Тарталья подпирает щёку рукой. — Давай я тебе тоже какую-нибудь романтичную сказку подарю? Скарамучча хмурится и несильно ударяет его по голове. — Ну что, — снова хнычет он, но вскоре заливается коротким смехом. — Больше нового узнаешь. — Я, по-твоему, не знаю что такое любовь? — да, Скара, не знаешь. Но это мы, конечно же, опустим. — Ну, может и знаешь, — жмёт плечами он и опускает руки по ту сторону, вниз. На какое-то время между ними снова виснет тишина. Тарталья мычит какую-то мелодию и всматривается в пейзажи спереди, в то время как Скара боковым зрением разглядывает его: рыжие пряди волос хаотично падали то на лицо, то на виски, то вовсе подлетали на ветру или лёгких движениях их обладателя, а голубые глаза ярко светились под едва восходящими лучами солнца. Завораживающее. Казалось, что этот самый свет глаз грел его изнутри. А может и не казалось. Неловко переминая руки, он думает: а может сейчас? Нет-нет, слишком рано, он ведь до сих пор ни в чём не уверен. Однако, в голову приходит идея получше. Или не совсем. Ход речи идёт куда быстрее, чем осознание. — А что... Для тебя значит любовь? И он тут же замолкает, но быстро строит уверенный в себе вид, ловко оглядывая того с ног до головы. Видит, как Тарталья непонимающе хлопает глазами, а затем смотрит куда-то вверх, задумавшись. — Что-то спокойное, я думаю. Скарамучча заводит руку на свою шляпу, опуская ее ближе к затылку. — А как же все эти розовые сопли и сюсюканья? В романах разных или наяву, — он вспоминает как постоянно видел на улице влюблённых людей, которые обжимались в объятиях и тонули в поцелуях, с глупыми прозвищами по типу «солнышко» или «зайка». — Влюблённость, — Тарталья пожимает плечами. Скара молча смотрит на него. — А любовь это что-то спокойное. Когда тебе хорошо находится с человеком в простой тишине, когда ты понимаешь его и хочешь стоять рядом. Когда вы смотрите не друг на друга, а в одном направлении и идёте вместе. Можно сказать, что дополняете друг друга, но без лишних действий и всего такого. Скарамучча отводит взгляд в бок. Дыхание застыло, как в принципе и всё тело, а в голове лишь одно...

«Спокойствие»

— А что? — Просто интересно. — Да ладно! — он слегка усмехается и снова приближается к Сказителю. — Не верю я. Старший недовольно хмурится и окидывает рыжего злым взглядом. — Хочешь сказать что я кого-то люблю? — Не знаю, всё возможно, — тот жмёт плечами, лёжа головой на скрещенных руках, — Любишь? Скарамучча молчит. Шляпой прикрывает глаза и разворачивается к Одиннадцатому спиной, упираясь поясницей в перила. Спустя минуты тихо говорит. — Люблю. Ещё несколько минут они проводят в тишине. За это время в теле Шестого успевает произойти целый вселенский переполох, в процессе которого конечности дрожали изнутри, а грудь распирало уже не от пустоты, а от огромного количества тепла, которое так и жаждало вырваться наружу. Он держался. — Вот как, — Скара чувствует чужую улыбку. — А я тоже люблю. Что-то трескается, очень громко и сильно. — Повезло этому человеку, — дрожь в теле замораживается, как и все чувства и эмоции. Сказитель боится. — Ты так думаешь? — Чайльд разворачивается в то же положение, что и старший. Глядит на него сбоку. — Он совсем не понимает моих намёков и зациклен лишь на своём внутреннем мире. Скарамучча не двигается, дабы не подавать вид своей воющей тревоги. Опускает шляпу ниже, прикрывая взгляд. — Значит скажи ему прямо. — Думаешь, он поймёт? — Если не дурак, то да. — А ты бы понял? Тарталья приподнимает его шляпу и заглядывает вглубь синих глаз, словно пронзая его насквозь. Неуверенность играет особо яркими красками, а лёгкая корка льда, образовавшаяся минутами назад, трескается. Дело плохо. — Да, — неуверенно шепчет. Тот снимает шляпу с его головы, убирая в сторону. Снимает с собственной руки перчатку и теплыми пальцами оглаживает висок, пробираясь к сухим прядям синих волос. Скарамучча млеет, а ком в горле становится невыносимо огромным. — Понимаешь? Не трескается, а ломается с громким хрустом, который отдаётся во всё тело ощутимой дрожью. Тарталья тепло улыбается, а сбоку ощущается резкий свет только что взошедшего утреннего солнца. Рассвет. Двусторонний рассвет. Одиннадцать пускает вторую руку к чужой, немного сжимая её, и Скара поддаётся. Поддаётся, по прежнему не отводя поплывший взгляд от чужих голубых глаз, в которых он читал самые росписные поэмы нежности и спокойствия. Тишина. Тишина окутывала их всмесь с освещающим ветром. Тарталья опускается на уровень чужого лица, оставляя на щеке мимолетный, но такой греющий поцелуй.

— Я люблю тебя.

Скарамучча неосознанно хихикает, пропуская на лицо искреннюю и тёплую улыбку. Пустота, что заполоняла его изнутри, в один момент напомнилась светом, который сейчас сочится наружу, прямо на рыжеволосого. Он млеет и прижимается к чужому телу с объятиями, утыкаясь носом в грудь, и улавливая хаотичное биение сердца. Тепло.

— И я тебя люблю.

Sometimes you have to fight for happiness even with yourself.

(11.)

« You touched me without even

touching me »

— Эпилог

— Я был удивлён тому, на какие речи ты способен, — Скарамуш рисует узоры на чужой груди, поглядывая в голубоватые глаза. Тот улыбается. — Не думал, что твой маленький мозг способен на такие филосовские умозаключения. — Мне приходилось днями-ночами думать и планировать, — Аякс виновато чешет затылок и прижимает парня поближе к себе, зарываясь носом в синие пряди волос. — Не дай Архонты скажу тебе что-то не то, так ты мало того что ещё сильнее в себе закроешься, так ещё и меня заживо подпалишь. — Какой ты сообразительный, — цокает старший и запрокидывает голову повыше, соприкасаясь носами. — А я верил, что в твоей башке остались зачатки разума и мозга. — Они все пропали, стоило мне полюбить тебя, — пожимает плечами он. — Идиот, — фыркает тот и пихает Аякса в бок. Он неловко ёрзает. — Это был единственный выход прервать твоё самобичевание! — рыжий опускается пониже, на один уровень с чужим лицом. — Целыми днями бродил хмурым, и с каждым днём всё сильнее и сильнее. Я беспокоился вообще-то. — Это был разовый случай, который, между прочим, по твоей вине организован, — хмурится, но глядит в любимые глаза. Прижимается чуть ближе. — И снова во всём виноват я! — коротко смеётся Тарталья, но не спорит. — Привязался ко мне, сам возвёл дружбу, доверие, каждодневные встречи, — Скарамучча загибает пальцы в счёте, — загнал в заблуждения, непонимания, и многое-многое другое. — Ну... — рыжеволосый легко целует того в край губ. — Значит исправил свои же косяки, не так ли? — Так. — Ты счастлив? Аякс прижимает его поближе к себе. Скара млеет и поддается. Улыбается. — Ещё как.