Самый важный человек

И другим, и себе Леви всегда говорил, что не нужно цепляться за мёртвых. Не нужно иметь сожалений. Всё происходит, как происходит. Кто-то умирает сейчас, кто-то выживает сейчас, чтобы умереть потом. Они делают всё, что могут, и жертвуют, что нужно, ведь это правильно. Если не они — то кто? Если привязываться к мёртвым, позволять им брать власть над тобой — только свихнёшься. А то и к ним присоединишься. Говорить было легче, чем следовать собственным советам. Нет, Леви не искал встречи с мёртвыми и не говорил с ними. А вот они с ним — очень даже. — О-о-о, капитан! — вставая из-за костра, Эрд, не отдавая части, весело махал рукой. — Вас-то нам и не хватало! — Что верно, то верно! — салютовал походной кружкой Гюнтер. Ему с готовностью освобождали место у уютно, но в то же время как-то зловеще трещавшего костра, и Леви, понимая, что нельзя, всё равно подходил и садился — ноги несли сами. Ему в руки пихали горячую кружку, Леви поднимал взгляд — и видел улыбающуюся Петру, смотревшую на него с обычным выражением любви и восхищения. Рядом сидел Оруо, щепетильно поправляя свой платок на шее. Оборачиваясь в другую сторону, Леви видел о чём-то тихо болтающих Мика и Нанабу, девушка приваливалась к боку майора и над чем-то посмеивалась, а перехватив взгляд Леви, они оба салютовали ему своими кружками. И Леви салютовал в ответ. Не по своей воле — просто рука поднималась. — Давайте выпьем за нашего капитана! — вставая и поднимая кружку, провозглашал Эрд. — За лучшего командира, которому нет замены! Все, кто сидел вокруг костра, с энтузиазмом поддерживали это предложение, вскакивали, тоже салютовали своими кружками, вторую руку прикладывая к груди. Какой же я лучший командир, если вы все мертвы?! Леви хотел крикнуть это, но не мог, хотел вскочить и бить ногой по этому костерку, пока не потухнет последний уголёк, но не мог. Ничего он не мог. Только молча смотреть, как, глядя на него с выражением восхищения и непоколебимой преданности, разведчики пьют в его честь. Его взгляд опускался на кружку в его собственной руке, которая поднималась всё выше и выше. Сейчас металлический край коснётся губ, и он сам вольёт в себя отраву, кою ни в коем случае нельзя пить. Леви прилагал все усилия, чтобы запретить собственной руке подниматься. Вдруг перед ним возникли Петра и Оруо, схватив за руку. — Давайте, капитан! Не обижайте нас! Выпейте с нами! Вы не рады видеть нас? Мы вас так любим! С ужасом Леви взирал на то, как эти двое насильно поднимают его руку, подносят край кружки всё ближе к губам, возмущаются тем, что он не хочет пить. Изо рта и ноздрей у обоих текла кровь, глаза стекленели, но они всё равно не оставляли попыток напоить своего лучшего командира. Закруглённый край коснулся губ, и Леви с тяжёлым сиплым вздохом выпал из мира ночного костра, обитаемого погибшими товарищами. Тотчас же он полубессознательно схватился за крепкий торс лежащего рядом и мерно сопящего высоко человека. Прижался к нему как можно крепче, чувствуя, как тело бьёт мелкая дрожь. Видели бы его сейчас те, кто восхищается «сильнейшим воином человечества». Эрвин проснулся от этих телодвижений, сонно повернулся к любовнику. Всё еще стояла ночь, видно было плохо, но командор представлял себе, как выглядит сейчас его верный капитан. — Тише, Леви, всё хорошо, — твёрдая рука в почти покровительственном жесте легла на макушку сильнейшего воина, совершенно сейчас не такового не похожего. Принялась осторожно поглаживать. — Ты ведь сам всегда говорил, что не стоит волноваться понапрасну, верно? Эрвин знал, как обращаться с людьми. Умение находить подход к каждому, тянуть за незримые ниточки, помогающие либо сеять сомнения, либо укреплять уверенность — в общем, управлять, — и сделало его тем самым главнокомандующим, за которым люди готовы были идти на смерть в самой безнадёжной ситуации. И Леви, этот жёсткий несгибаемый Леви, волевой и непокорный, на самом деле тоже был куклой, у которой были свои торчащие ниточки. Леви не любил, когда с ним сюсюкаются, поэтому Эрвин был твёрд — его поглаживания выражали одновременно участие и властность, в его тоне, которым он успокаивал капитана, сквозила не жалость, а твёрдая решимость. Он напоминал Леви его собственные слова, и уже готовый расплакаться воин начал брать себя в руки, успокаиваясь и вспоминая, каким принципам сам выбрал следовать. Поглаживания продолжались, Леви всё ещё крепко-крепко стискивал в объятиях своего командора, лёжа щекой на его груди. Но он уже не искал защиты и спасения, не рвался выплеснуть эмоции. Им овладевал самоконтроль, дыхание выравнивалось, вскоре прикрылись глаза, и сильнейший воин уснул, не видя снов.

***

Леви не был глупцом. Будь таковым, он не выжил бы в одиночку посреди наполненного всевозможным отребьем подземного города и не возглавил бы собственную банду. Он всегда знал, что Эрвин пытается делать, и позволял ему это делать. Потому что сам того желал. У Эрвина был неоспоримый талант обращаться с людьми, получать от них требуемое. С таким талантом он не мог не прийти к выводу о том, что каждый человек — инструмент, с которым только нужно уметь правильно обращаться. В каком-то смысле он был и прав. Практика показывала, что кем угодно можно манипулировать, если дёргать за правильные ниточки в правильное время. И у него, Леви Аккермана, такие ниточки тоже были. Он прекрасно это понимал. Ещё тогда, стоя посреди поля, на котором лежали останки его друзей из подземелья, он всё понимал. Эрвин был очень хорош, титанически хорош, объясняя опустошённому утратой бандиту, как важно уметь делать выбор и не сожалеть. Леви знал, что им манипулируют, но также понимал — если не этот манипулятор приведёт человечество к победе, то не приведёт уже никто. С тех пор он стал верным псом командора Смита, его карающей рукой, расправившейся с десятками чудовищ. Ушёл в полное и добровольное подчинение, а в какой-то момент позволил подчинить себя и иным образом. Это был странный симбиоз, в котором они оба получали то, что им нужно. Эрвин при помощи Леви становился ближе к мечте всей своей жизни, а Леви при помощи Эрвина наполнял свою жизнь смыслом и хотя бы частично смирялся с утратами. Они давали друг другу разрядку, деля одну постель на двоих. Они были когда нежны, а когда грубы, и неизменно властность Смита давала о себе знать. Невольно Леви подмечал, что, вероятно, благодаря этим качествам Эрвин и был тем человеком, который ему больше всего нужен и которого невозможно заменить.

***

Ещё один гроб находит своё пристанище в аккуратной ровной могиле, прежде чем быть засыпанным землёй и приставленным сверху тяжёлой плитой с высеченным именем. Их много. Целое кладбище — и в земле, и в душе. А теперь стройные ряды могил пополнил гроб с самым важным человеком. Леви стоял и, сохраняя ровное выражение лица, смотрел на то, как гроб засыпают землёй. Вот половина крышки уже скрыта, потом остаётся торчать лишь один уголок… а потом уж всё покрыто землёй, а сверху водружена плита. Очередная. Эрвин Смит, несмотря на все свои таланты, всё-таки был смертным человеком, обречённым сгнить в могиле так же, как многие другие разведчики. Хотя, меньшинству из них везло быть похороненными — большинство из них, проглоченные титанами, затем отрыгивались и гнили где-то. В их честь тоже устанавливали могильные плиты, только вот могилы-то были пусты. Все разошлись, а Леви всё стоял, смотрел. Пялился на отшлифованную каменюку, на высеченные буквы имени. Не понимая, что дальше делать. Только теперь в полной мере накрыло осознание, насколько этот человек был важен. Одно его присутствие наполняло жизнь сильнейшего воина смыслом. Плевать, что он был манипулятором и относился к Леви, прежде всего, как к инструменту. Плевать, что, обладая им, упивался властью. Ничто из этого неважно, ведь Леви сам давал обладать собой и нуждался в том, чтобы им обладали. А кто из оставшихся достоин владеть Леви Аккерманом? Что-то влажное и тёплое на щеках. Дрянь. Как хорошо, что никто не видит. Платок всегда под рукой. Любую грязь ототрёт, включая слёзы.

***

Людей вокруг костра уж куда больше. И сам костёр — больше, он ведь всех согревать должен, и всем вокруг него место должно найтись. Теперь не Эрд, а сам командор Смит встаёт из-за костра, чтобы поприветствовать. — Леви! — улыбается, одной рукой покровительственно приобнимает капитана за плечи, в другой металлическая кружка с дымящимся горячим чаем. Вокруг костра оживлённо и весело: Эрд и Гюнтер шутят и смеются над Оруо, с важным видом рассказывающим какую-то свою «героическую историю»; ребята Ханджи что-то бурно обсуждают, сидя над неким чертежом и доказывая друг другу, что надо так, а не этак; Гергер чего-то из бутылки в кружку с чаем подливает, а Нанаба и Рене его за руки пытаются тянуть и пресечь недостойное занятие; Петра и Изабель перешёптываются, секретничают о чём-то своём, девичьем. — Товарищи, попрошу внимания! — провозглашает Эрвин, высоко поднимая руку с кружкой. Гомон среди разведчиков прекращается, все обращают в сторону командора и капитана самые пристальные взгляды. — Спасибо! — широко улыбается Эрвин, как умеет улыбаться только он — тепло, дружелюбно, так по этой улыбке и не скажешь, что каждого, кому улыбается, готов без сожалений послать в пасть титану. — У нас гость особый, вы все его знаете — это наш капитан Леви, и он достоин всего самого лучшего! В конце концов, только он теперь живой, так что давайте покажем ему, что мы им гордимся и благословляем на великие свершения во благо других живых. За Леви! — За капитана!!! — поднимают кружки бойцы его бывшего личного отряда. — За братишку!!! — весело восклицает Изабель. Фарлан молча улыбается, тоже салютует, прежде чем приложиться. И все пьют, кроме него. А ему в этот раз кружку давать не стали. Стоит Леви и смотрит, как они все пьют, не отрываясь, пока полностью не осушат. А потом Эрвин разворачивает его к себе, притягивает, улыбается — сейчас как поцелует, и Леви даже не против, — но вдруг толкает сильной рукой, и капитан летит спиной вперёд, прямо к себе в кровать. В кровать, где спит один, вспотевший весь и пропитавший потом ночную одежду. Противно так… Нужно вымыться хорошенько. А потом бороться дальше — ради живых и во славу мёртвых. Раз уж Эрвин разрешил.