это было в мае

Бриллианты — ЛСП Наконец-то заканчивается третья пара. Наконец-то можно выбежать из душного кабинета, снять рубашку, оставшись в майке, вылететь на улицу и, запрыгнув на какой-нибудь деревянный стол или лавочку, закурить. Весеннее пребывание в стенах учебного заведения ― это самое, что ни на есть, прекрасное время. Конечно, в школе оно ощущалось ещё лучше и живее, однако и университет не стал сильно отставать. Сейчас май ― тёплое, нежное, комфортное, восхитительное время. Когда сумерки настигают только к девяти вечера, когда асфальт полностью сухой, когда рубашки накидываются на голые плечи только чтобы не ругали преподаватели, и на улице можно ходить в майках и футболках, не чувствуя холода. Май ― это цветные, невероятные закаты. Это тёплый ветер, цветущие растения, скейтборды, мотоциклы, велосипеды, роликовые коньки. Это сидеть в душном кабинете и знать, что уже через пару часов ты покинешь заведение и снова ступишь на тёплый асфальт, закуришь и пойдёшь гулять. Никакая подготовка к экзаменам уже не нужна. Сессия ― дело важное и нужное, однако и сессия наступает лишь в июне. В мае все только готовятся к ней, закрывают долги и сдают последние важные материалы. Но даже такая нагрузка не напрягает, когда за окном буквально новая жизнь, чистый воздух, разноцветные рюкзаки со значками, разорванные кеды, толпы детей, крики подростков, тёплый лёгкий ветер и закат. Оранжевый, розовый, жёлтый, красный, фиолетовый. Сотни фотографий заката хранится на каждом смартфоне ― вроде везде одинаковый, но всё равно по-своему разный и необычный. Сидя на длинном деревянном столе, находящемся во дворе университета, опустив ноги на лавочку, парень подкуривает сигарету, одновременно слушая гомон, творящийся вокруг него. Кто-то сидит на лавочке и говорит со стоящим рядом, указывая в сторону другого столика. Кто-то собирает пустые пачки из-под сигарет, обещая уже завтра показать целый автомат, сооружённый из этих остатков. Кто-то красит свой скейтборд, держа в зубах сигарету. А кто-то стоит перед всеми и рассказывает, как буквально вчера он подрался с компашкой из другого университета. Отстоять свою честь смог, лицо и тело ― нет. ― Ты думаешь, тебя в таком виде пустят на пару? ― лениво подняв голову, Чонин выгибает одну бровь, одновременно с тем закрывая красный маркер. ― А чё б меня не пускать? ― складывает руки на груди. ― У тебя лицо похоже на жопу, ― продолжает Ян, удобнее укладывая скейтборд на своих коленях. ― А ещё от тебя воняет сигаретами. ― Объективно, ― хмыкает Минхо, ― тут сейчас от всех воняет сигаретами. ― Мы лишь пахнем немного, ― встревает лежащий на столе и играющий в телефон Сынмин, держа гаджет над собой, ― а от тебя прям воняет. Словно ты постирал свою джинсовку в сигаретном дыму и теперь пришёл сюда, ― лениво поворачивает голову, скользя затылком по столу. ― Да ничё… ― хмурится, медленно опуская голову. ― Ничё… ― начинает нюхать рукава и саму джинсовую куртку чёрного цвета. ― Ничё от меня не воняет, ― уже снимает вещь и, держа её перед собой, начинает несильно покачивать в воздухе, пытаясь проветрить. ― Минхо, ― спокойнее говорит сидящий на столе, ― она реально воняет, ― кивает с усмешкой. ― Блять, ― вздыхает рыжеволосый парень. ― Это вот я вчера там стоял и провонялся! ― укоризненно смотрит на сидящего. ― Вот если бы ты вчера соизволил поднять свой зад, вытащить его из дома и сходить со мной, то сейчас не было бы такого! ― трясёт курткой, смотря на парня нахмурено. ― И как это связано? ― усмехается ещё раз и немного наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени и поднося пальцы с зажатой сигаретой к губам. ― Драка и куртка? ― Да потому что, будь я с тобой, я ушёл бы оттуда намного раньше! Они тебя боятся! Хенджин, сидящий на столе, улыбается шире, оголяя зубы. Минхо с психом бросает свою куртку на свободное место на лавочке. Чонин шипит на Ли, потому что тот слегка задел скейтборд, но благо не испортил рисунок. Сынмин, лежащий позади Хенджина, двигается ближе к спине парня, чтобы солнце не слепило глаза. Чанбин, сидящий с другого конца лавочки, продолжает слушать стоящего Джисона. А Хан то и дело взглядом или различными намёками указывает за свою спину на другой столик. Ребята сидели за столом, что был с левой стороны от входа во двор, а нужный Джисону стол стоял как раз с правой стороны и находился ближе к воротам. За тем столиком сидело несколько парней и девушек, делая домашнюю работу, спокойно обедая или общаясь. И они совсем не обращали внимания на столик Джисона ― об этом парню сообщал Со Чанбин, так как сидел повёрнутым именно к ним. ― Ну чё? ― вскидывая брови, Хан держит руки на груди и с ожиданием смотрит на Чанбина. Вероятно, был бы у него хвост, сейчас он вилял бы им в разные стороны. ― Да ничё, ― усмехается Со, доставая из рюкзака электронную сигарету. ― Не смотрит он, ― затягивается, снова переводя взгляд за спину друга. ― О, Чанбин! ― кричит Минхо, из-за чего некоторые дёргаются и переводят на него взгляд. ― Бля, ― подскочив к парню и встав спереди Джисона, он смотрит с улыбкой, ― подыши на меня. ― Чего? ― хмурится Со. ― Хренью этой подыши! ― тычет пальцем в электронную сигарету. ― Я куртку уже снял, но может запах ещё остался, а ты надышишь на меня и вуаля́! ― улыбается широко, разводя руки в стороны. ― Я больше не ходячая пепельница, а… ― хмурясь, он слегка наклоняется и ищет вкус на сигарете парня. ― Яблоня садовая! ― заканчивает довольно, ставя руки на бока. ― Ты дебил? ― усмехается Чанбин. ― Сам ты дебил, ― неторопливо опускает уголки губ. ― Куришь свою хероту, так хоть другим помоги. Пусть на пользу общества пойдёт. ― Ты не провоняешься ею, Минхо, ― вздыхает Со. ― А ты проверял? Чанбин сидит и, затягиваясь, молча и с улыбкой смотрит на друга. Он в «секте» электронных сигарет уже порядка трёх лет. Курили его знакомые, курил сам он ― и он знает, что такой дым не пропитывает своим запахом одежду. Однако стоящий перед ним Минхо считает иначе и, видимо, отступать не собирается, отчего Со решает подарить ему это мнимое спасение. И пока Джисон, нахмурившись, стоит и смотрит, как Минхо крутится вокруг Чанбина, словно юла, а Со практически беспрерывно выдыхает на него дым, он слышит голос откуда-то слева. Повернув голову, видит, как его подзывает Хенджин. ― Обосрал мне всю слежку, ― обиженно вздыхает, хмурясь. ― Что вы вообще делали с Чанбином? ― спокойно спрашивает Хенджин, беря от Чонина леденец на палочке, который тот вытаскивает из кармана. ― Я малину не люблю, ― отдаёт обратно. Чонин, подняв недовольный взгляд, мол: «Ещё и выёбываться будешь?», всё же вздыхает и тянет руку к рубашке, на которой было около десяти карманов: на груди два больших, в области живота, на рукавах по нескольку с каждой стороны и даже сзади в самом низу ― на кой чёрт он там ― неизвестно. Роясь длинными пальцами в кармане, что был наравне с животом, он перебирает леденцы и, достав с ананасом, молча отдаёт конфету другу. Благодарно кивнув, Хенджин снова переводит взгляд на Джисона и вскидывает брови, до сих пор ожидая ответа. ― Да там это, ― шмыгает носом и начинает снова улыбаться, уже и забывая об обиде на Минхо. ― За столиком, который стоит практически около ворот, сидит компашка, ― Хенджин, нахмурившись, начинает разглядывать пять человек, до сих пор сидящих и спокойно отдыхающих. ― Знаешь кого-нибудь оттуда? ― переводит взгляд на Джисона, видит его вскинутые брови, снова перемещает взор на компанию и, слегка выпятив нижнюю губу, медленно мотает головой в стороны. ― Хуёво, ― вздыхает Хан. ― Там есть один парнишка, который мне нравится, ― улыбается сильнее, смотря то на Хенджина, то на Чонина. ― Какой? ― подаёт голос Ян, но всё ещё не отрывается от скейтборда. ― Если Бан Чан, ― звучит из-за спины Хенджина, ― то тебе дальше ― у него девушка есть. ― Да не Чан, ― слегка мотает головой в стороны. ― Ли Феликс. Хенджин, медленно переведя спокойный взгляд на друга, молчит, обхватывая леденец губами. Снова повернув голову к той компании, он слегка щурится, пытаясь её рассмотреть: спиной к нему сидит какой-то подкачанный юноша, слева от него две девушки, напротив него какой-то парень, а слева от этого парня ― Феликс. Блондинистая особа, любящая носить на своей макушке два еле заметных хвостика на прозрачных резинках, уходящих своими концами в основную длину, что была ниже плеч. Не сказать, что Феликс или кто-то в этом университете был мега популярным, однако многие знали, что Ли очень умный, спокойный и добрый. У него красивая широкая улыбка; чаще всего он носил какую-то светлую одежду, чем сильно отличался от студентов. В их годы ― от восемнадцати и до двадцати трёх ― ребята больше склонны к каким-то тёмным или базовым оттенкам, они любят акцентировать свой образ лишь какими-то украшениями ― на лице, одежде или в ушах. Если же хотят внести что-то яркое, то предпочитают либо надевать цветные кроссовки, либо разрисованные джинсы, либо яркую джинсовку. И по большей части всё это относилось к парням. А Феликс как раз и отличался тем, что каждый раз на нём видели либо белые джинсы, либо розовые свитера, либо бежевое пальто, либо лиловую водолазку. В общем и целом: у Феликса не было кучи друзей и поклонников, но о его внешности и умственных способностях знали многие. А также знали ещё об одной вещи, которая сильно отталкивала: строгая мать. У многих детей строгие родители ― это не секрет, но родитель Ли выделился гиперопекой, которая явно не приведёт ни к чему хорошему. Это как раз многих и отталкивало, если они желали начать дружить или встречаться с Феликсом: после девяти вечера он не гуляет, на вечеринки не ходит, часто занят из-за уроков. Конечно, к нему приходили друзья, но дверь в его комнату всегда была открыта, а мама через каждые полчаса навещала их с другом. Если общаться с Феликсом крепко и долго, можно понять, что он ― интересный парень, но если только желать сблизиться или вообще только познакомиться, там мнение, конечно, сильно разнится с первым. ― Так у него же парень вроде есть, ― спокойно говорит Чонин, продолжая рисовать на своём скейтборде. ― В смысле? ― тут же звучит напуганный голос Джисона, и парень резко поворачивает голову к другу. Хенджин, едва заметно нахмурившись, тоже поворачивается к Чонину, но более медленно. Ян, подняв голову, смотрит на друзей, поочерёдно переводя взгляд, однако потом просто вскидывает брови. ― А в каком смысле могут быть парни, Джисон? ― Да не, ― слегка нервно усмехается юноша, облизывая губы. ― Я имею в виду… ― на секунду опускает взгляд, переставая улыбаться. ― Ты серьёзно? ― снова смотрит на Чонина. ― У него кто-то есть? ― Это я ему рассказал, ― звучит за спиной Хенджина. ― Не набрасывайтесь на Чонина, ― кряхтя, Сынмин медленно поднимается и, переползя на свободную сторону, садится так же, как и Хван: задница на столе, ноги на лавочке. ― Так откуда ты узнал? ― округляя глаза, Джисон смотрит на юношу. ― Расскажите уже кто-нибудь! ― хмурится, нервно смотря то на Кима, то на Яна. ― Мы с Чаном ходим в музыкалку, ― спокойно начинает, одновременно с тем наклоняется, проносит руку вперёд и, выхватив у Чанбина электронную сигарету, затягивается. ― Ну, а Бан ― лучший друг Феликса. Конечно, в подробности меня не посвящали, но Чан как-то вскользь и лишь намёком сказал, что сейчас сердце Ли не свободно. ― Свободно моё сердце, ― вклинивается в разговор Минхо, хмурясь. Так как у них с Чанбином забрали этот «освежитель воздуха», то, соответственно, заставили отвлечься и привлекли к себе внимание. ― Чё вы за хрень несёте? ― Да я не о тебе, ― отмахивается Ким. ― Ну, короче как-то так, ― пожимает плечами, смотря на Джисона. ― Ну, ― хмыкает Хан, ― «сердце не свободно» ― ещё не значит, что у него кто-то есть. ― Я как-то слышал, как он говорил о том, что к нему довольно часто кто-то приходит, ― снова подаёт голос Чонин, наконец откладывая разрисованный скейтборд. ― Ну, вероятно, Чан, ― вскидывает брови Хан, смотря на друга. ― Говорил, что у этого парня тёмные и длинные волосы, ― хмурится, раздумывая и вспоминая. ― Ты чё, серьёзно? Чонин кивает, смотря на друга, а Джисон просто улетает в какое-то пространство драмы и великих страданий, расслабляясь в лице и смотря на парня с максимальным разочарованием. Джисон никак не ожидал услышать вот такие неприятные новости, которые, судя по всему, могут быть чистой правдой. Ни Сынмин, ни Чонин не приверженцы жестоких шуток, поэтому и делать так точно не стали бы. Выходит, действительно правда. Феликсу действительно кто-то нравится ― и это точно не Джисон. Повесив нос, парень молча присаживается между Хенджиновых ног и Чонином, тут же чувствуя едва заметные поглаживания по своей голове. Ян вздыхает, смотря на друга с лёгкой и жалостливой улыбкой, Сынмин продолжает курить, смотря то на весь двор и подростков, то на своих друзей, а Минхо с Чанбином лишь молча переглядываются. Со был в курсе чувств Джисона к Феликсу, но так как из-за Минхо он пропустил половину диалога, как и сам Ли, то сейчас они вроде и понимали что-то, а вроде и были какие-то вопросы. Именно по этим причинам они не старались вставить своё слово ― могли совсем не попасть в тему. И лишь Хенджин сидел молча, практически не подавая никаких эмоций: он осторожно жалел Хана по голове, иногда посматривал на друзей, однако его взгляд всё же пару раз скользнул в сторону другого столика, а если быть точнее ― в сторону Ли Феликса. Остальные две пары прошли спокойно, тихо и даже уныло. Джисон учится в одной группе с Хенджином, Чанбином и Чонином, и чаще всего именно этот парень развлекал их своими историями или вклинивался в диалог, тем самым разбавляя времяпрепровождение на скучной паре. А сегодня всё было не так. Да и дело даже не в том, что Джисон кого-то не развлёк, а в том, что он сидел понурым, был отстранённым и слегка заторможенным. Не дело это совсем. И только тогда, когда все вновь собрались уже за воротами университета, Джисон начал выглядывать Феликса среди толпы, пусть делал это не так активно, как обычно. Чанбин громко закашлял, привлекая к себе внимание. ― Предлагаю сесть на коней и направиться к самому ценному и дорогому! ― говорит деловито и серьёзно. ― К пиву? ― дёргает уголком губ Минхо. ― К пиву, ― кивает, улыбаясь. По майскому тёплому вечернему асфальту рассекали колёса и кеды, не обращая никакого внимания на то, что ехали они посередине проезжей части. Спереди всех ехали Хенджин с Джисоном на мотоцикле ― Хенджин крепче сжимал руль и старался держать всё под контролем, пока сидящий сзади Джисон постоянно оборачивался на остальных, крича им что-то и широко улыбаясь. Как бы Хенджин не заставлял парня надеть шлем, Хан не соглашался ни в какую ― им грозил штраф, а ещё им грозили тёплый вечерний май и солнечные дети, которых следовало закинуть в коробку с цветными карандашами. Минхо летел за ними на велосипеде, улыбаясь в ответ и держа на своих плечах рюкзак Сынмина ― своего у него нет, а Киму неудобно таскать свою вещь. Чанбин догонял их на таком же велосипеде, постоянно подрезая Минхо и сразу отъезжая в сторону, когда тот фыркал на него и собирался ударить свободной рукой. Сынмин мчался на роликовых коньках, часто разрезая воздух руками. А Чонин летел справа от Кима, толкаясь одной ногой об асфальт, а второй держа свой разрисованный скейтборд. Учёба, сессия, проблемы и невзгоды ― последнее, что могло посетить их головы. Сейчас на шлеме Хенджина отражался закат, в улыбке Джисона была жизнь, в глазах Минхо ― отблески цветущих растений, в смехе Чанбина ― тёплый ветер, в растрёпанных волосах Сынмина ― детское счастье и совсем новые брекеты, а в ярко-красных кедах Чонина ― беззаботная молодость, сухой асфальт, рюкзак со значками, пара цветных прядей волос и отключённый телефон, чтобы родители не звонили и не гнали домой. Подъехав к большому заброшенному зданию, парни принимаются постепенно забегать в него и двигаться в сторону крыши, постоянно перегоняя друг друга, смеясь, крича что-то невнятное и зовя кого-то за собой. Мотоцикл стоял устойчиво, велосипеды валялись рядом, роликовые коньки лежали в мешке на верёвках и бились о бёдра Сынмина, а скейтборд держался пальцами, чьи запястья были увешаны браслетами. Ещё по пути к этому месту Чанбин заехал в магазин и купил всем по две бутылки пива. Пил даже Хенджин, хотя проворачивать такое не очень рекомендуется. Однако кого волнуют рекомендации, когда Джисон лежит на тёплой крыше, смотря в закатное небо? Когда Чонин с Сынмином сидят около какой-то газовой конструкции и разбирают телефон Яна, стараясь понять, из чего делали эту штуковину? Когда Чанбин сидит на самом краю крыши и, свесив ноги с пятого этажа, пьёт пиво? Когда Минхо двигает старое кресло, чтобы сесть ближе к парням и также приложить горлышко к губам? И когда Хенджин, опершись спиной о какую-то старую конструкцию, смотрит на город, в который можно было буквально упасть, сделай он хотя бы три шага? Какие здесь рекомендации, когда в их душах живёт май? В целом, маю прощается многое. Май может быть оправданием, может быть исцелением, может стать спасением, а если станет погибелью, то никто на него не разозлится. «Скажи спасибо, что умер в мае» ― скажут лишь это, потому что этот месяц ― месяц детства, молодости, драмы, цветения, комфорта и дороги в ещё более тёплое будущее. Держа затылок на конструкции, Хенджин потягивает пиво, стараясь насладиться, а не напиться, в то время как Минхо продолжает свои жалобы насчёт вчерашней потасовки, о которой не закончил рассказывать в университете. ― Я отпиздил двоих, но потом на меня налетели трое, ― вздыхает драматично, отпивая из бутылки. ― Как ты вообще жив остался… ― так же драматично говорит и качает головой в стороны Чанбин, отползая от края здания. ― Да иди ты нахер, ― хрюкает Минхо, шмыгая носом и оголяя зубы. ― Но вот был бы там Хенджин! ― орёт во всё горло, тонко намекая, из-за чего Хван вздыхает, поворачивая голову. ― Ну, был бы, и чё? ― дёргает бровью. ― Минхо, ты старше меня на год, с хера ли все должны бояться меня, а не, например, вас с Сынмином? ― Бояться Сынмина?.. ― спрашивает в неверии Со, переводя вопросительный взгляд на Хенджина. ― Его? ― тычет пальцем в сторону, где Сынмин уже собирает телефон Яна, доказывая, что всё с ним нормально, хотя экран смартфона треснут, рядом валяются какие-то мелкие детали, а сама его крышка не закрывается. ― Его, ― спокойнее говорит Хенджин. ― Потому что какой ещё дебил сядет возиться с техникой, в которой нихера не понимает, и которая может взорваться рядом с газовыми котлами? Минхо, нахмурившись, какое-то время наблюдает за кропотливой работой Кима, за буравящим взглядом Чонина, который сидел и не дышал, а затем сглатывает, отворачиваясь. ― То-то же, ― усмехается Хван. ― Но всё же! ― не унимается Минхо. ― После того, как ты выбил три зуба тому пятикурснику, тебя стали бояться вообще все! ― говорит живо, ярко, ошеломлённо, немножко наиграно. ― Прекращай, ― успокаивает Хенджин. ― Ты и сам отлично справился, ― отпивает из бутылки. ― А с тобой это было бы быстрее! ― продолжает настаивать, из-за чего Хван вздыхает. ― Это ты щас сидишь такой спокойный и уставший, но стоит тебе выйти на футбольное поле или прийти с кем-то на разборки, то всё! Пизда рулям, ― улыбается Ли, осматривая Хенджина. ― Ну, кстати, ― встревает Чанбин, ― не могу не согласиться. Ты с момента, как состриг всю свою блондинистую шевелюру, стал прям настоящей грозой района, ― усмехается. ― Из-за причёски? ― выгибает бровь и неторопливо проходится ладонью по коротко стриженным волосам. ― Из-за мужика?.. ― тихо подаёт голос Чонин, явно не заинтересованный их диалогом. Сынмин, медленно переведя на него взгляд, смотрит вопросительно, совершенно не понимая, к чему это было сказано. ― Да так, ― отмахивается Ян, ― мем вспомнил, забей, ― Ким хмыкает, продолжая насиловать телефон, Чонин вздыхает, уже готовясь к пиздюлям от родителей за сломанный смартфон. ― А… ― Чанбин, также отвлёкшийся на голос Чонина, медленно переводит взгляд обратно. ― Ну да, ― договаривает громче. ― В наше время парней с такими причёсками по пальцам посчитать можно. ― А ты ещё и длинноногая подкачанная свинота, так что… ― выпячивает нижнюю губу Минхо, смотря на Хенджина. ― Короче, будь ты моим врагом, с тобой бы я пиздился в последнюю очередь. ― А вот вы понимаете! Ребят отвлекает голос откуда-то позади, из-за чего многие либо поворачиваются, либо переводят взгляд. Джисон всё ещё лежит звёздочкой, около его головы стоит уже две пустых бутылки пива, а сам он продолжает то бурчать себе под нос, то, как сейчас, кричать во всё горло. ― Ему всё-таки нравится какой-то парень! ― вздыхает, смотря в уже темнеющее небо. ― Волосы у него, видите ли, чёрные и длинные, ― хмыкает себе под нос. ― Да я тоже такие отрастить могу! ― Это он про кого? ― Минхо слегка наклоняется в сторону Хенджина, вскидывая брови. ― Про Ли Феликса, ― отвечает спокойно. ― А, вот какого «Ли» вы обсуждали, ― задумчиво качает головой. ― Ну, Джисон, ― усмехается жалобно Чанбин, ― он тебе прям настолько нравится? ― Ну… ― задумывается лежащий. ― Я бы не сказал, что прям настолько, ― вздыхает, прикусывая нижнюю губу. ― Просто он даже не дал мне шанса! Может, он смог бы понравиться настолько, может, у нас вообще что-то получилось бы! Джисон продолжает кричать в небо, Минхо, опершись щекой о спинку кресла, смотрит на друга, Чанбин, допивая первую бутылку, просто смотрит вперёд, слушая парня. Сынмин наконец справляется с телефоном, Чонин уходит обиженным на него, потому что тот перестал включаться. А Хенджин сидит и спокойно смотрит на всех ребят, лишь изредка усмехаясь. Ему не было плевать на проблемы друзей, было интересно, что у них происходит, однако Хенджин ― не эмпатичный человек, он не может погрузиться в их проблему настолько, чтобы ему хотелось сидеть и вникать во всю беду. Он послушает, он поможет, он ответит. Он прочувствует только тогда, когда поймёт, что проблема действительно плачевна, или же, если его помощь действительно будет нужна настолько, что кроме него вообще никто не справится. Сейчас они справляются. Джисона слушает Минхо. Чанбин протягивает фломастеры Чонину и передаёт ролики Сынмина, чтобы Ян порисовал на них и испортил излюбленную Кимом чистоту. Сынмин продолжает возиться с телефоном, пусть и понимает, что технике пиздец. Они не громкие, не хаотичные, не глупые и не бездушные. Они в майском мире. Они дышат тёплым воздухом, они периодически бросают взгляд на последние лучи, они не кутаются в куртки, не думают об экзаменах, не хотят кушать, не боятся, что родители отругают за поздние прогулки, ведь завтра им снова на учёбу. Именно поэтому в дарах мая, в том, чего они ждали почти полгода, они сидят тихо и спокойно, пусть и кружатся вокруг своих проблем. Всё оно идёт как-то правильно. Услышав вибрацию на своём телефоне, Хенджин, отвлекаясь от пива, достаёт его, включая. Пришедшее уведомление не несло чего-то супер важного, однако Хван всё же заинтересовался. «Половина девятого», ― смакует цифровое время, сглатывая. Неторопливо поднявшись на ноги, он отряхивает задницу от пыли и мелких камней, убирает бутылки в сторону и, сунув телефон в карман кожаной куртки, движется к выходу с крыши. ― Хенджин? ― зовут сбоку и он останавливается. ― Мать сказала домой идти, ― бросает ленивое, шмыгая носом. ― Доедешь сам? ― Чанбин внимательно осматривает его походку и само состояние ― если сильно пьяный, Со отвезёт его: права есть, а вот денег на что-то большее, чем велосипед, нет. ― Да нормально, ― усмехается, осматривая парней. ― До завтра. Колёса мотоцикла протирают асфальт, пока под кожанку залетает тёплый ветерок, поднимая вещицу и отклеивая её от стройного торса. Крепкая рука сжимает руль, выжимая газ, костяшки белеют от напряжения, а глаза, скрытые шлемом, следят за каждым поворотом. В это время на улицах много подростков; людей, гуляющих со своими домашними питомцами; играющих на площадках детей и сидящих на лавочках их бабушек или мам. Хенджин просто в восторге от такого времени. Он влюблён в этот месяц, в эту погоду и в это время суток. Как только мотоцикл паркуется около двора каких-то многоэтажек, Хван, положив шлем на сиденье, отходит от транспорта и продолжает двигаться на своих двоих. Старые кеды с трещинами на подошве ступают по сухому тротуару, руки достают из кармана потрёпанную пачку сигарет и украденную зажигалку, а в кармане джинсов трезвонит потрескавшийся и еле работающий телефон ― мать всё же позвонила, однако Хенджин трубку не берёт. Сейчас в его целях поход в дом, но явно не в свой. Остановившись на противоположной улице, Хенджин слегка щурится, затягиваясь, а затем опускает руку, выдыхая дым куда-то в сторону. В нужном окне ещё горит свет, однако Хван знает: буквально через минут десять он погаснет. Перевязанные бинтами пальцы держат уже тлеющий фильтр, разбитая нижняя губа облизывается проколотым языком, пока свободная ладонь проводит по стриженным волосам, почёсывая голову. Выбросив бычок куда-то в траву, Хван начинает медленно переходить дорогу, не сводя взгляда с окна. Встав под ним так, чтобы его не видели ни соседи, ни остальные живущие в этом доме, парень неторопливо снимает кожаную куртку и перевязывает её на своей талии, затягивая посильнее. Как только свет гасится, Хенджин дёргает уголком губ и, размяв руки, подходит к дереву, что было прямо около нужного окна. Он лазал по этому дереву не раз и не два, поэтому успел выучить буквально каждый сучок и каждую веточку, за которую можно схватиться или на которую можно наступить. А особенно легко учить всё это было тогда, когда он летел с этого дерева на землю, когда царапал локти, раздирал колени, рвал одежду и отбивал копчик. Зацепившись рукой за окно, створка которого была поднята лишь на пару сантиметров, Хван опирается ногой об отлив, а затем, крепче ухватившись, уносит весь вес вперёд, сходя с ветки. Начиная неторопливо и очень тихо открывать окно, поднимая его вверх, он просовывает первую ногу, потом пролезает всем телом, а затем заносит и вторую. ЗВЁЗДЫ С БАЛКОНОВ — Гарик Погорелов Осторожно прикрыв окно, парень медленно поворачивается и, увидев горящий светильник на тумбе, осматривает остальную комнату: большая двуспальная кровать стоит слева, упираясь изголовьем в эту же стену, дальше, напротив окна, стоит шкаф, а справа сначала идёт рабочий стол, а дальше него ― дверь. Неторопливо сняв кроссовки и оставив их около стены под окном, он делает пару шагов вперёд. Как только краем глаза замечает, что дверь открывается, замирает, но затем всё же медленно тянет уголки губ вверх. ― Какого… ― шипит вошедший, быстро закрывая дверь и округляя глаза. ― Где ты был? ― спрашивает тише и спокойнее, ступая ещё на пару шагов. ― Выходил попить воды, ― продолжает смотреть хмуро, однако навстречу не идёт. ― Почему не предупредил? ― А стоило? ― подойдя максимально близко, Хенджин смотрит спокойно, изучающе. Он касается пальцами блондинистых волос, осторожно убирает их за уши, скользит взглядом по каждому сантиметру, однако до чужих глаз его зрачки всё же не доползают. ― Конечно, сто… ― Мне сегодня сообщили, ― перебивает, наконец переводя взгляд в чужие глаза, ― что у тебя появился объект симпатии, ― медленно заводит руку за шею, слегка сжимая. ― С чёрными длинными волосами. Парень хмурится, однако не шевелится. Стоит на месте, чувствует крепкую хватку на задней части шеи, но не может ничего сделать из-за взгляда карих глаз, направленных прямо на него. Медленно опустив глаза к разбитой губе, он сглатывает, подняв взгляд к стриженным волосам, вздыхает, стискивая челюсти. ― Я случайно проговорился, ― отвечает тише. ― Сказал, что мне кое-кто нравится. ― Нравится? ― дёргает бровью. ― Нравится, ― отвечает чётко, не сводя взгляда. Хенджин не отвечает, а парень снова сглатывает, не имея сил пошевелиться. ― Чан начал расспрашивать, и если бы я сказал о твоей причёске или внешности, все сразу поняли бы, в чём дело. ― Кого ты представлял, когда описывал объект симпатии? ― делает шаг вперёд, а юноша ― назад. Как только блондин касается лопатками дверей своего шкафа, он старается отвести голову назад, однако ему не позволяют: Хенджин, продолжая держать того за заднюю часть шеи, наклоняется ещё сильнее и второй рукой поддевает подбородок парня, заставляя поднять голову и посмотреть на себя. ― О ком ты думал, когда рассказывал Чану о том, кто тебе нравится? ― Ни о ком, ― слегка приоткрывает губы, начиная тяжелее дышать. ― Просто образ, картинка. Хенджин молчит, прожигая взглядом. Феликс умоляет, из-за чего глаза уже слезятся. Сильнее сжав чужой подбородок, Хван наклоняется ещё ниже и, едва коснувшись чужих губ, останавливается. ― Ты нравишься моему другу, ― говорит тихо и спокойно, но не отходит от Ли ни на шаг и не убирает рук. ― Я… ― В любом случае, ― снова перебивает, слегка отстраняясь, ― если ты захочешь отношений ― сообщи. Будет эта та «картинка», тот «просто образ» или мой друг ― не важно. Твоя мама не будет против них, а ты будешь счастлив, ― нежно проводит большим пальцем по пухлым губам. ― Меня любить не нужно. Я этого делать не умею, поэтому не выбирай себе страдания ― сам же замучаешься и разочаруешься. Хенджин медленно отводит голову, продолжая смотреть спокойно и уверенно, а внутри Феликса что-то рушится. Он уже любит. У него уже есть тот, кому он отдал своё сердце. Хенджин ― тот, кто ему нужен. Однако, видимо, Хенджину не нужен сам Феликс, что слегка расстраивает. Хван спокойно относится к тому, что Феликс может ходить на свидания, что к Ли подкатывают парни, что сам Феликс говорит о ком-то в присутствии Хенджина. Но себя он любить не разрешает. Обрывает этот разговор на корню. Сам Феликс с момента начала их непонятных отношений ни разу не слышал от Хенджина что-то о других парнях, но, вероятно, они есть. Феликс много говорит, лжёт и специально подначивает парня. Хенджин не говорит ничего, но, вероятно, он трахает их так же, как и Ли. ― Но хотя бы сегодня ты полностью мой, ― шепчет в губы, поднимая руки и проводя пальцами по коротким волосам и шее. Между ними лишь секс ― такое было условие. Любовь в этой кровати под запретом. Хенджин, положив руку на спину Феликса, сильнее прижимает к себе юношу и целует, вжимаясь максимально и прикрывая глаза. Ли выдыхает, расслабляясь в чужих руках, при этом цепляясь за его плечи. Феликс в руках Хвана ― зефир. Всегда. Всегда светло-жёлтая пижама стаскивается со стройного тела, а с пальцев свисают куски бинтов, норовящие упасть и испачкать кровью что-то или кого-то. Всегда юное тело падает на кровать, держась за крепкую шею. Всегда мускулистое, гибкое тело нависает над ним, целуя с напором, яростью и возбуждением. Всегда он стонет почти бесшумно, поджимая губы и закатывая глаза. Всегда он двигает тазом и бёдрами плавно и уверенно, смотря в зардевшее и довольное лицо. Разбитая нижняя губа скользит по белоснежным ключицам; тонкие, аккуратные пальцы проводят по голове, стараясь зарыться в коротко стриженные волосы. Забинтованные, провонявшие сигаретами пальцы расстёгивают лимонную пижаму, держа одну ногу на кровати, а второй упираясь в пол. Блондинистые волосы хаотично разбросаны по кровати, руки тянутся к кожаной куртке, желая развязать рукава, за которые держалась одежда, повисшая на талии. Феликса переворачивают, его целуют во все места, его обожают, любят, им восхищаются, его хотят ― и он чувствует это каждой фиброй души. Упираясь лицом в подушку, он ощущает поцелуи на своей чистой, бледной, худой спине, пока над ним нависает тело. Пухлые губы скользят по каждому выпирающему позвонку и ребру, жилистые руки упираются в кровать, напрягаясь сильнее обычного. Подтянутый торс слегка согнут, рёбра, покрытые синяками, выпирают; напряжённые проколотые соски твердеют, а змеиный позвоночник извивается, словно живя своей жизнью и стараясь выбраться из этого изломленного тела. Хенджин снимает свои джинсы, Феликс не сводит взгляда, стараясь запечатлеть то, что он видит достаточно часто. Ещё чаще он слышит, что между ними ничего не будет, поэтому во все моменты старается запомнить, залюбить, задокументировать, записать, задышать, зацеловать, затрогать. Хенджин стаскивает с него пижамные штаны лимонного цвета, сразу целуя бёдра и колени, а Феликс сильнее разводит ноги, откидывая голову и тихо выдыхая. Язык Хвана всегда твердит лишь то, что вместе им не быть. А тело Хенджина в моменты их секса словно доказывает, что Феликс ― это единственное, самое ценное, любимое, сексуальное и дорогое, что было в руках Хенджина. Что бы не говорил Хван, как бы не обижал своими отказами, во время близости с ним Феликс чувствовал себя самым нужным и желанным. Он верил ему. Он желал отдать всего себя, не боялся, не стеснялся, потому что знал: Хенджин сделает всё правильно, сделает в лучшем виде, позволит даже устать от ласк, заставит задохнуться всеми чувствами. Хенджин знает, что делает, Феликс тает, продолжая влюбляться. Ли стонет под ним, упираясь щекой в подушку и жмуря глаза. Хенджин входит глубоко, резко и неосторожно, однако его руки продолжают жалеть каждый сантиметр, его губы выцеловывают каждый участок его тела. Феликс сидит на нём, качается плавно, скользит руками по всему телу. Его рукам важно помнить это тело, эти шрамы, раны и синяки. Он уверен: ничего лучше уже никогда и ни с кем не будет. Хенджин пугает своей холодностью, грубостью, злостью. Хенджин влюбляет в себя нежнейшим отношением в постели, влюбляет своим взглядом. В его глазах нет звериного желания, ярого возбуждения и мутной пелены. Его взгляд всегда абсолютно спокоен и сосредоточен. В Ли буквально входит стоящий колом член, однако ощущает он то, что его хотят, совсем не по этому. По глазам. В глазах плещется это желание. В них что-то тёплое, родное. В них то желание, которое доказывает, что Феликс ― единственное и неповторимое. Феликс ведётся. Тянется к губам, целует, прижимается. ― Не влюбляйся, ― шепчут в его губы, а он, держа глаза закрытыми, не хочет открывать их. Слова делают намного больнее, губы целуют нежно. Слова разрезают, руки ласково оглаживают ягодицы. Слова вкручивают пулю в сердце, объятия, когда Хенджин кончает, доказывают, что Феликс ― всё ещё самое дорогое и нужное. Когда они лежат на кровати полностью голыми, Хенджин нежно жалеет его по волосам, а Феликс рассматривает его фиолетовые рёбра, шрамы на груди, раны на плечах ― судя по всему, это был нож. Медленно подняв голову к чужому лицу, видит всё тот же спокойный взгляд, направленный на стену напротив, и вздыхает. Ему спокойно с Хенджином. Ему плохо и больно, когда Хван приходит побитым. Ему тепло с Хенджином. Ему страшно, когда Хван не отвечает на сообщения после его: «У нас встреча с парнями из другого универа, сегодня не приду». Их встречи происходят вот уже как год, естественно, Феликс пытался поговорить, даже говорил, старался доказать, что ему нужны такие отношения, что ему нужен Хенджин. Хван никогда не отвечал. Никогда не соглашался. Говорил лишь: ― Я буду с тобой столько, сколько ты захочешь, ― всегда смотрел спокойно и тепло. ― Но не настолько близко. Тебе от этого будет лучше, ― и целовал в лоб со всей любовью, словно вкладывая своё сердце в руки Феликса. Его взгляд всегда говорил: «Держи моё сердце, не роняй, не кидай, не порть, вовремя целуй и обнимай». Его слова всегда лишь: «Не люби меня». Хенджин знает, что такое манипуляции, но он никогда не занимался этим. Особенно с Феликсом. У всех всегда на всё есть свои причины. Вот и у Хвана они были.

***

Очередной день в университете, очередные сплетни, ссоры, романтические разговоры, не самые полезные перекусы, практические работы и просто времяпрепровождение с друзьями. Сегодня у Феликса была важная самостоятельная работа, которая решала дальнейшую оценку за экзамен. В целом, чтобы получить автомат, достаточно тройки, однако у Феликса ситуация немного плачевнее: так как он отличник, то ничего ниже четвёрки ему нельзя было получить. Феликс мог решить всё без проблем, но всё равно переживал, потому что мама обязательно узнает, если что-то будет не так, а затем Чан снова перестанет посещать друга. У Хенджина тоже была самостоятельная, однако по другому предмету и с другим стимулом к её сдаче. Всё-таки Хван старше Ли на год, отчего и нагрузки у его курса немного больше, нежели у второкурсников. Только вот в десять утра Феликс уже сидел на самостоятельной, вытирая потеющий лоб платком, а Минхо подлетал к Хенджину и вытирал кровь, бегущую из носа друга, своей футболкой. Парни с университета экономики вчера разбили шлем Хенджина, и тут Хван ну никак не мог промолчать, забить или простить этих выблядков. Резко поднявшись на ноги, он бежит к главарю и, влетая в него практически с двух ног, валит того на землю, хотя сам удерживается на своих двоих. Позади него Минхо ломает нос какой-то шавке, сбоку Чанбин, держа парня за шею, ведет его к столбу и со всей силы прикладывает о железную поверхность. Чонин сидит тихо среди чужих мотоциклов и караулит, пока Сынмин перерезает провода на технике, перекрывая тормоз, газ или другие жизненно важные части, без которых человек на большой скорости с точностью в сто процентов разобьётся. А Джисон сидит около лежащих без сознания и отрезает их волосы, полосует брови и рисует члены на лбу и щеках перманентными маркерами. ― Малыш-киви притащил свою стайку? ― усмехается лежащий на земле, оголяя кровавые зубы. ― Мне тоже нравится моя новая причёска, ― улыбается Хенджин, шмыгая окровавленным носом. ― Урод, ― звереет за секунду и, подняв ногу, со всей силы бьёт парня по лицу, из-за чего его голова падает на землю. Быстро развернувшись, Хенджин бежит к мотоциклам и, схватив чей-то шлем, летит в сторону Минхо. Видя, как друга держит один парень, а второй использует его торс в качестве груши для битья, Хенджин размахивается и со всей силы бьёт шлемом по чужой голове. Пострадавший резко отпускает Ли, отшатываясь в сторону, а затем, держась за затылок, медленно поворачивается к Хвану. ― А ну съебался отсюда! ― рявкает. ― Иначе на твоей шее вместо башки будет висеть эта хуйня, ― трясет шлемом. Повернувшись, он видит, как Минхо налетает с кулаками на парня, который его бил. Ярости в этой рыжеволосой бестии хоть отбавляй, но, на самом деле, никто даже не думает о том, чтобы успокоить его. Ли влипает в подобное дерьмо с драками чаще остальных, однако никто не злится и не психует из-за лишних проблем: когда Минхо нужен своим друзьям, он выпускает своей психованности в два раза больше. ― Нормально? Подбежав к мотоциклам и присев около них, Хван смотрит на Чонина, периодически метая взгляд в сторону Сынмина, до сих пор портящего провода. ― Нормально, ― усмехается Ян. ― У меня по химии пять, ― подмигивает, ― поэтому скоро в их глушителях взорвётся кое-что мало приятное и пахучее. ― Он буквально возился с дерьмом, ― недовольно шипит Ким. ― Я щас задохнусь от этого запаха, ― морщит нос, стараясь дышать как можно реже. ― Умница, ― усмехается Хван и, потрепав Яна по волосам, улетает к Чанбину. В целом, у всех были свои преимущества: Чанбин выигрывал в силе, Минхо ― в ярости, Чонин ― в хитроумных пакостях, Сынмин ― в неумелом обращении с техникой, Джисон ― в изъёбистом творчестве, а Хван бил харизмой, уверенностью и немножко силой. Однако все сходились в одном: даже если понимают, что им пиздец, стоят на своём до последнего, не теряя гордости. Пусть бьют, режут, оскорбляют, однако потеря гордости, по сути, потеря авторитета. Как только Хван буквально отбрасывает Чанбина от какой-то шавки, он резко поворачивается и, сжимая кулаки, следит за Со. ― Чанбин, перебарщиваешь, ― цедит, смотря неотрывно. ― Сами хуйни натворили, так пусть, сука, отвечают за всё сделанное говно! ― буквально орёт Со, тяжело дыша. Его майка разорвана в районе груди, все кулаки в крови, а взгляд свирепее, чем у зверя. Как только Со, схватив какую-то арматурину, бежит обратно к уже лежащим и стонущим, Хенджин с силой толкает его назад, заставляя упасть на землю. Когда Чанбин падает, он попутно дёргает руками, стараясь удержаться на месте, однако не может. Зато цепляет краем арматуры плечо Хенджина, разрезая его рубашку и саму кожу. ― Да блять! ― кричит парень, смотря с гневом. ― Угомонись, я сказал! ― не так страшны кулаки и злость Хенджина, как его взгляд. Разочарование ― каждый боится этой эмоции: как друзья, так и тот, кто любит его всей душой. ― Ребят, ― подбегает к ним Чонин, ― мы закончили. Хенджин быстро переводит взгляд в сторону Минхо и видит, как с ним уже стоит Сынмин. Буквально в следующую секунду Ли хватает Джисона за шкирку и тащит к своему велосипеду. Сынмин выезжает на роликах первым, Чонин летит на скейтборде за ним, Хан держится за Минхо, утыкаясь щекой в его спину, а Хенджин, схватив Чанбина за руку, помогает подняться. Только усевшись на мотоцикл Хвана, они, оба без шлемов, нагоняют своих друзей. По пути Со кричит, что будут ждать всех на крыше ― все кивают, салютуют, кричат в ответ. Кеды протирают асфальт, колёса трутся, тормозят со свистом, кровь капает на одежду, руки трясутся, сердца колотятся, словно бешеные, а позади происходят мини-взрывы в глушителях чужих мотоциклов. Спустя пятнадцать минут все уже сидели на крыше, до сих пор стараясь отдышаться. Чонин кружился около Минхо, обрабатывая его лицо и помогая переодеться ― запасную одежду они хранят в этом же месте, пряча её под коробками и кирпичами, чтобы бомжи не спёрли. Чанбин перевязывал трясущиеся пальцы Сынмина, покрывшиеся ожогами и кровью ― провода иногда бились током. Джисон сидел перед Хваном и помогал обработать нос, прикладывая холодное пиво. А затем и сам Хенджин помогал Чанбину переодеться, попутно перевязывая его грудь бинтами. Лечились, как собаки: зализывали, скулили, рычали, смотрели жалобно или благодарно. ― Ещё раз такое будет, ― цедит Хван, специально дёргая бинтами и сжимая раненую грудь Со, ― я тебе голову, блять, оторву. Чанбин не отвечает. На такое и не нужно отвечать. Он, да и все остальные знают, что с таким Хенджин не шутит. Сам он может творить дерьмо куда хуже, однако в такое месиво он не тянет ребят. Если доходит буквально до поножовщины, Хван стоит один до последнего, даже не думая о том, чтобы просто позвонить или написать кому-то из своих. Снова майский вечер, горящий закат, шум города. Они сидят на крыше, молчат, пьют пиво, отдыхают, терпят боль. Джисон лежит телом на бетоне, головой ― на коленях Сынмина. Ему нельзя драться и получать такие ранения: у Хана с рождения очень хрупкие кости, которые, если их травмировать, плохо и медленно срастаются. Чонин опирается спиной о кресло, на его груди лежит голова Хвана. Хенджин тяжелее Чонина, однако Яну тепло и спокойно, так что внимание на тяжесть он обращает в последнюю очередь. Минхо и Чанбин сидят на краю крыши, болтая ногами, и лишь периодически вздыхают, напуская драмы. Хенджин не брал свой телефон вплоть до самой ночи. Утром он был слегка занят, а вечером ему приходилось выгонять пьяниц из своего дома. Встав в прихожей, Хенджин неторопливо снимает кеды, уже слыша, как из кухни доносится множество голосов. Стиснув челюсти, медленно переводит взгляд в ту сторону, чувствуя, как внутри всё начинает гореть. Его окружает прихожая с обшарпанными обоями, а местами их и не было вовсе: лишь бетон да куски прежних обоев. Обувь матери грязная, побитая, разорванная. На крючке для одежды висело три чужих куртки, на полу валялись старые кепки, которые надевали чаще в гараж, нежели на выход в люди. Идя по тёмному, узкому коридору, он останавливается около прохода на кухню и ощущает, что готов просто пойти и прыгнуть с крыши. Жизнь давно не мила, жизнь и не жизнь вовсе, она стала серой, поганой, постоянно отрезвляющей. Он уже давно не кричит, не злится, не ругается ― молчит. Просто молчит, терпит, ждёт своей погибели на каком-нибудь мосту или крыше. На крохотной, побитой кухоньке сидит четыре человека. Стол с отколотыми углами держит бутылку персиковой водки, тарелки с овощами, мясом и сыром. К нему спиной повернуто что-то худое, провонявшееся, трясущееся и еле живущее. Рядом, упираясь в стену, сидит его противоположность: жирное, склизкое, еле дышащее, противное месиво. Напротив этих двоих третий: глаза заплывшие, половины зубов нет, а половина — кривая, он улыбается, смотря на женщину; волос у него также нет, а одежда порванная и старая. Мать сидит среди них и громко хохочет, болтая ногой, на которой была надета туфля. Её домашний халат был неприлично задран, туфли со стёртыми носами и наполовину сломанными каблуками иногда отстукивали по потрескавшемуся кафелю, а сама она допивала неизвестно какую рюмку. Тихо вздохнув и сжав челюсти, Хенджин сглатывает, вновь обводя всех взглядом. ― Вернулся, наконец, ― недовольно говорит мать, жуя какой-то овощ. По её руке стекают соки этой еды, на губах криво нанесённая помада, глаза накрашены по-разному, а осыпавшаяся тушь создаёт натуральные синяки под глазами. ― А я уж и не ждала, ― усмехается. ― Никакой помощи матери, ― кидает овощ в тарелку. ― Хоть каплю уважения бы имел, ― зыркает гневно и пьяно. ― Если через секунду всего этого сброда здесь не будет ― я подожгу этот ёбаный дом, ― лишь цедит парень, сжимая руки в кулаки. Все сидящие медленно поворачиваются на него, однако во взглядах творится разное: страх, удивление, гнев, усмешка. Хенджину не смешно. Хенджин просто быстро подходит, хватается за голову тощего и прикладывает его лбом о стол, из-за чего на поверхности проступает новая трещина. Толстый мужчина порывается подняться и либо помочь собутыльнику, либо угомонить парня, однако Хенджин опережает: схватив его за воротник старой рубашки, он одним рывком дёргает в сторону, из-за чего мужчина с грохотом валится на пол. ― Я сказал! ― кричит парень, смотря на всех глазами, наполненными гневом. ― Съебались отсюда нахуй! ― хватает наполовину выпитую бутылку и, замахнувшись, кидает её в стену. Женщина начинает то ли верещать, то ли пискляво ругаться на сына. Мужчины вскакивают с мест и пытаются набежать на юношу, но Хван, вытащив нож из тумбы, направляет его на всех, смотря с яростью. ― Вышли, блять, ― рычит, сжимая нож. ― А ты пошла в свою комнату! ― смотрит на мать, ощущая, как сердце колотится уже где-то в горле. ― Да как ты сме… ― Закрой рот! ― перебивает, даже не смотря на женщину. Проследив, как мужчины неуклюже и впопыхах вываливаются из их дома, Хван замыкает дверь с внутренней стороны. Пройдя на кухню и бросив нож куда-то на пол, он берёт мать за руку и тащит её в комнату, громко хлопая дверью. Он слышит крики за стеной, слышит ее колочения в дверь, однако, медленно скатившись спиной по двери, прикрывает глаза, вздыхая. Он устал. Просто заебался, как скотина. Ему осталось совсем немного перед тем, как он съедет с этого проклятого дома, но пока он живёт здесь ― ему нужно буквально выживать, стискивая зубы. Не обращая никакого внимания на стук позади себя, парень достаёт из кармана джинсов смятую пачку сигарет, находит где-то на полу зажигалку и, подкурив, опирается головой о стену. Весь дом ― как помойка. Везде бутылки, содранные старые обои, потрескавшаяся мебель, старые диваны и кровати. Здесь невозможно спать, есть и жить. Иногда Хенджину всё же приходится, но по большей части он проводит своё время вне дома. Иногда даже ночи. Если бы Хенджин не тратил свои деньги на еду, отели или ту же одежду или лекарства, то давно бы уже съехал. Но пока что он терпит. Почти накопил нужную сумму для переезда в другой дом, так что сейчас стал буквально пересчитывать копейки, думая, нужна ли ему эта трата или нет. Всё на карту, на счёт, на своё будущее. Дым от сигареты струится по комнатам, на кухне пищит духовка, мать храпит около двери ― наверное, уснула на полу. У Хенджина болит всё тело, но больше всего ― голова: не снаружи, а внутри. Сигарета почти заканчивается, он хочет сбежать из этого мира, думает о крыше и о том, что сейчас там никого нет, однако его мысли разбивает вибрация телефона. Неторопливо достав гаджет из другого кармана, Хенджин включает его и старается разглядеть что-то на ещё более разбитом экране. В сегодняшней потасовке досталось не только людям. Ликси: «Я не дотянул до четвёрки. Это кошмар Т_Т» Хенджин дёргает уголком губ. Улыбается глазами, а губы болят, чтобы вытянуться. Феликс ― яркий лучик в его жизни. Самый тёплый и драгоценный. Молча поднявшись с пола, он выходит на улицу, садится на мотоцикл и движется к его дому. Он знает, что его там ждут, что окно снова приоткрыто, а в комнате снова горит ночник. Он помнит запах лимонной пижамы, буквально ощущает на себе блондинистые волосы, никогда не забывает о тёплых руках на своём лице. И, только забравшись в чужое окно и прикрыв его, Хван уже по-свойски разувается, разворачивается и замирает. На кровати сидит обиженный на весь мир мишутка, смотрящий в свою тетрадь, укрывающийся пледом и шмыгающий носом. Неторопливо сняв кожаную куртку, оставаясь в футболке, Хенджин подходит к кровати и, присев, нежно обнимает со спины. Опершись виском о чужое плечо, он ненадолго прикрывает глаза, вдыхая аромат лимонов, что стоял на всю комнату ― Феликс явно любил этот гель для душа. ― Ну, чего там у тебя? ― опирается подбородком о плечо и смотрит в тетрадь. ― Я получил три, ― шмыгает носом, не поднимая головы. ― Этого не хватило до автомата? ― спрашивает спокойно и устало, разглядывая исписанные страницы. ― Лично мне ― нет, ― отвечает обиженно. ― Ну, ты же сможешь сам сдать экзамен? ― переводит взгляд на профиль. ― Смогу, ― бурчит в плед. ― Но я хотел… ― шмыгает. ― Хотел хорошую оценку. Не хочу портить успеваемость. ― Малыш, ― шепчет, обхватывая парня и прижимая к себе сильнее, ― одна тройка точно ничего тебе не испортит, ― едва заметно улыбается, прижимаясь губами к виску. ― Но… Не договаривает Феликс и, медленно повернув голову, выпячивает нижнюю влажную губу. Его глаза снова наполняются слезами, нос краснеет, а сам он расслабляется, превращаясь в какую-то жидкую субстанцию в чужих руках. ― Ну, ты чего? ― усмехается, чувствуя боль в губе. ― Ещё и ты опять побитый, ― говорит сквозь слёзы. ― Где ты опять был, Хенджин? ― смотрит большими глазами, рассматривая каждую ссадину. ― Тебе больно? ― осторожно вытаскивает тёплые руки из-под пледа и, не касаясь, просто держит пальцы около чужого лица. ― Не больно, ― прижимает к себе, обнимая, и прикрывает глаза. У Феликса три по самостоятельной, у Хенджина до ужаса болит ребро. Слёзы Ли пропитывают чужую футболку, Хван улыбается, ощущая, как рана на его спине вновь открывается, выпуская новый поток крови ― благо футболка чёрная. ― Ну, ― опускает голову, ― не плачь ты, солнце, ― гладит по светлым волосам, рассматривая веснушки и красный нос. Медленно подняв голову, Феликс промаргивается, всё ещё смотря жалобно, а затем вздыхает. Просто молчит, смотрит, шмыгает носом, моргает влажными ресницами. Хенджин всё ещё спокоен и добр, всё ещё самый дорогой, ценный и любимый человек. ― Не любить? ― спрашивает тихо. ― Не люби, ― отвечает с нежной улыбкой. Молча опустив взгляд, Феликс бросает тетрадь на пол, выпутывается из пледа и, улёгшись на подушку, тянет Хенджина к себе. Они лежат, повёрнутыми друг к другу лицом и просто смотрят. Хенджину слепит глаза солнце, Феликс ищет рассвет среди кровавых туч. Осторожно водя бледными тёплыми пальцами по скулам и подбородку, Ли смотрит на каждую ссадину и рану. Разбитые пальцы держатся за худую спину в лимонной пижаме, лаская и почёсывая. Глаза часто встречаются, но языки даже не дёргаются, чтобы что-то сказать. Просто лежат в душевных объятиях, пока ночник подсвечивает комнату, а из окна дует тёплый майский ветерок. Осторожно приблизившись к чужому лицу, Феликс оставляет нежные поцелуи на верхней губе, на цельной скуле, на лбу, на прикрытых веках. Хенджин прижимает его к себе ещё сильнее, утыкается носом в худую грудь, вдыхает любимый аромат. Феликс считает, что таких, как он, у Хвана по пять штук на неделе. С каждым он лежит вот так, смотрит вот так, целует и обнимает. Хенджин знает, что уже как год у него нет никого, кроме Феликса. Несмотря на разлуку в день или месяц ― Хван всегда будет ждать и выбирать его. ― Я не хочу твоих друзей, ― шепчет, ложась на место. ― Мне они не нравятся. ― Тот, кому нравишься ты, подойдёт тебе, ― гладит по плечу, разглядывая каждый сантиметр. ― Я не хочу его, ― смотрит со всей надеждой. ― Значит, захочешь другого, ― отвечает спокойно и с нежной улыбкой. Феликс готов кричать, плакать, драться, бить, оскорблять. Готов заполнить ссадинами и ранами цельные места на его лице, готов выйти и показательно поцеловать кого-то при нём. Готов рассказать всем, что у него есть любовь с тёмными, длинными волосами. Готов. Однако проводя по коротко стриженным волосам, опуская взгляд в карие глаза и снова встречаясь с его уверенным и спокойным взглядом, понимает: Ни к чему он ни черта не готов. ― Поцелуй меня, ― шепчет, кладя ладонь на грудь, покрывающуюся синевой. Хенджину плевать на боль, которую он испытывает при поцелуе. Плевать на то, что Феликс царапает его спину, раздирая раны. Плевать, когда Ли прикусывает губы Хвана в порыве. Хенджин просто целует сильнее, нависает над ним и расстёгивает его пижаму. С себя что-то снять не позволяет ― Феликсу не стоит видеть это месиво вместо тела. Осторожно выцеловывает шею, прикусывает ключицы, сжимает плечи. Неторопливо спускается к груди, сжимает пальцами соски и чувствует, как кожу его головы почёсывают. Феликс царапается, сдерживая стоны, Хенджин так же неторопливо, но с бо́льшим удовольствием продолжает. Сняв с себя джинсы, но оставаясь в футболке, Хван выключает ночник и ползёт под одеяло. Стянув с Ли штаны вместе с бельём, он выцеловывает пах, чувствует, как щеки касается чужой член, а почему уводит свои губы в его сторону. Колом стоящий член наливается кровью только сильнее, когда головку посасывают, когда основание вылизывают и когда его сжимает грубая ладонь. Перевернув Феликса на живот, Хван разводит его ноги и сжимает половинки ягодиц, медленно разводя их в стороны. Феликс кусает подушку, ощущая, как его вылизывают. Язык скользит по анусу, влажные, пухлые губы скользят по всей области, затрагивая кожу вокруг дырочки. Начиная осторожно покачивать тазом, Ли трётся членом о покрывало, утопая в удовольствии, в тёплых руках, в сильной хватке и уверенных действиях. Сняв с себя нижнее бельё, Хенджин выползает из-под одеяла, однако Феликса не переворачивает. Ли ощущает, как между его ягодиц скользит твёрдый, влажный член, но сходит с ума не от этого: Хван удовлетворённо выдыхает ему в шею, он целует плечи, шипит, когда входит, тихо матерится, когда начинает двигаться. Без сомнений, секс с Хенджином ― самое лучшее, что можно получать, чувствовать и желать. Однако эмоции Хенджина, его чувства и сам он ― вот то, что получить практически невозможно. Прогибаясь в пояснице и сильнее выпячивая ягодицы, Ли заводит руку назад, обхватывает заднюю часть шеи Хенджина и прижимает к себе. Хван входит до конца, входит нежно, осторожно, а Феликс держит его так крепко, словно боится, что уже завтра Хенджина не будет с ним. Что он будет с кем-то другим, что больше не будет с Феликсом. Хенджин не пользуется им ― это знают и понимают оба. У них взаимное удовлетворение. А ещё у Феликса любовь ― она сидит на шее, качает ногами и выглядывает среди толпы лишь одного человека. У Хенджина неизвестно что, но кроме Феликса он не хочет и не захочет никого другого. Засыпают снова вместе. Хван так и не снял с себя футболку, но больше и не позволил Феликсу обнимать себя ― боль адская. Кровь не идёт, однако синяки и ушибы ноют, словно оголённый нерв в зубе. Ему нужно в больницу, нужно хотя бы выпить обезболивающее, но отпускать Феликса ради таких мелочей он не готов. Просто обнимает со спины, просто держит самое драгоценное и слушает его сопения, вдыхая лимонный аромат.

***

Замигает свет — KENTUKKI Очередной майский день пропитан жаркими кабинетами, ленивым бубнежом преподавателя, тихими разговорами студентов и лёгким ветром, проникающим в открытые окна. ― Нашим родителям ведь не сообщают оценки по самостоятельной? ― шепчет Ли рядом сидящему Чану. ― Феликс, ― ещё тише усмехается друг, ― мы уже не в школе. Здесь преподавателям и, особенно, кому-то «выше» абсолютно плевать на твою тройку. В университете каждый сам за себя, ― поддерживающе поглаживает парня по плечу. ― Ну, ― выдыхает, ― надеюсь, ― мягко дёргает уголками губ. В эту же минуту пара заканчивается. Дети, словно муравьи, начинают быстро перемещаться по кабинету, крутиться около своих мест, сбрасывать рабочие тетради и книги в рюкзаки, словно мусор в пакет. С каждой минутой здесь становилось всё тише, а воздух постепенно разбавлялся ― меньше людей, больше свежего ветра, больше кислорода. Феликс с Чаном никогда не спешили вперёд паровоза ― не видели в этом смысла. Пока Бан, стоя около окна, выглядывал из него, рассматривая детей с высоты третьего этажа, Ли неторопливо складывал свои вещи, стараясь ничего не помять. И, только встав с места и уже собираясь выйти из кабинета, парень слышит приближающиеся шаги, отчего переводит взгляд на входную дверь. ― Приветик, ― звучит хитрое, сладкое, язвительное. Медленно опустив уголки губ, Феликс крепче сжимает лямку своего рюкзака. Не здоровается, не улыбается, не спешит сделать шаг в любую сторону. ― Что тебе опять нужно? ― звучит голос Чана, и Феликс, быстро метнув взгляд в его сторону, видит нахмуренные брови и серьёзный взгляд. ― Твой дружок мне кое-что задолжал, ― тонкие, но форменные губы со вздёрнутыми уголками тянутся вверх, а длинные худые ноги начинают медленно разрезать воздух. Неторопливо обойдя Феликса и встав позади, парень кладёт руки на его плечи и, грубо сжимая, опускает юношу обратно на стул. Снова обойдя стол и встав уже перед Феликсом, он присаживается на край поверхности и, наклонившись, сверлит взглядом напряжённое и безэмоциональное лицо. ― Как цветочек, ― шепчет, улыбаясь, и тянет руку вперёд, желая провести пальцами по скуле и щеке Ли. ― Тэсан! ― более грубо окликает Чан и, сделав шаг вперёд, смотрит внимательно то на Феликса, то на парня. Ли, в свою очередь, уводит голову в сторону, не желая, чтобы к тому прикасались. ― Чан-и-и, ― тянет с улыбкой, поворачивая голову к юноше, ― выдохни, ― усмехается. ― Твой дружок кое в чём напортачил, а, как мы знаем, ― снова смотрит на сидящего Ли, ― за свои косяки, ― щёлкает по лбу, ― нужно отвечать, ― Феликс морщится, ощущая лёгкую боль на лбу. Достав из своего рюкзака тетрадь, Тэсан бросает ту перед юношей и, раскрыв на нужной странице, тычет пальцем. ― Что это? ― Тройка, ― отвечает недовольно, не поднимая головы. ― Должна была быть четвёрка, ― говорит спокойнее, но от этого спокойствия, честно, никакого толку ― состояние ещё хуже. ― Её поставили за три несделанных задания. ― Я сделал всё, что ты просил, ― поднимает голову, хмуря брови. ― Вероятно, не всё, ― показательно закатывает глаза, уводя взгляд. ― Чтобы до завтра они были сделаны, ― поднимается с парты, вставая на ноги. ― Мы не договаривались на… ― А сейчас я говорю, ― резко развернувшись и перебив Феликса, Тэсан наклоняется и с силой сжимает его плечо, смотря в глаза. Ли смотрит в ответ, но кроме ярости, зверства и мерзости не видит там ничего. Он уже научился читать всё по глазам, поэтому здесь ошибиться точно не может, ― что тебе, блять, нужно… ― Ай-ай-ай, ― звучит четвёртый голос где-то со стороны входа, из-за чего все обращают на это внимание. Чан, уже снявший рюкзак и готовый идти к другу, смотрит на проход, хмурясь. Тэсан, замирая, молча смотрит на Феликса. А Феликс, узнав этот голос с первой секунды, медленно переводит взгляд в сторону входа. ― Почему драка и без зрителей? Хенджин, пройдя в кабинет, улыбается довольно, по-кошачьи и, встав около стола преподавателя, опирается о него ягодицами. Он смотрит на парту Ли спокойно, заинтересованно, однако других эмоций не показывает: ни удивления, ни злости, ни ярости ― ни-че-го. С ним пришли Минхо и Чонин, и в данный момент рыжеволосый стоял в самом проходе, опираясь о косяк, а Чонин был неподалёку от Хвана, разглядывая кабинет и написанное на доске. ― Хван, ― рычит Тэсан, медленно поворачивая голову, ― свали. Не твоего ума дело, что мы тут делаем, ― сильнее сжимает плечо Феликса. ― Не моего, ― соглашается, медленно кивая и оглядывая кабинет, ― но мне всё-таки интересно, ― поворачивает голову на них двоих и улыбается ещё довольнее. Неторопливо отлепив зад от стола преподавателя, он лёгкой походкой движется в сторону парты Ли, касаясь пальцами каждого стола. Встав рядом с ними, бросает взгляд на руку парня, которая сжимала худое плечо. ― Что тут у вас? ― без разрешения взяв тетрадь парня, он молча открывает ту и начинает перелистывать. Повсюду красовалась красная паста, а ещё куча двоек. Дойдя до последнего исписанного листа, Хван вскидывает брови, усмехаясь. ― К концу года дополз до тройки? ― Хван, ― рычит, выпрямляясь, ― положи на ме… ― Знаешь, ― вздыхает парень, закрывая тетрадь, ― вот ты ― уже здоровый лось, ― смотрит на Тэсана. ― Как ты до третьего курса вместе с нами доковылял ― одному Богу известно, ― усмехается. ― Однако, вероятно, за все эти три года ты так и не выучил главное правило. ― Какое ещё правило? ― хмурится, осматривая длинноногого. ― Какое правило? ― уже не смотря на юношу, Хенджин просовывает одну руку в карман джинсов и достает оттуда сигареты и зажигалку. ― Тут нельзя курить, ― тихо говорит Чан, стоящий вдалеке и всё ещё не понимающий происходящего, а особенно ― его исхода. ― М? ― уже держа сигарету в зубах, Хван неторопливо подносит к той зажигалку и поднимает взгляд. ― Курить, говорю, нельзя, ― говорит громче, но спокойнее. Отчего-то вот вообще не хочется приказывать и перечить Хенджину, видя его избитое лицо. ― А, ― хмыкает в усмешке, ― угу-угу, ― кивает, хмурясь, и поджигает сигарету, затягиваясь. ― Так вот, ― выдохнув дым, снова смотрит на Тэсана и шмыгает носом, ― правило, ― облизывает губы. ― Мы не обижаем младших. ― Чего? ― усмехается в непонимании и лёгком удивлении, оголяя зубы. ― Не расслышал? ― спокойно спрашивает. ― Говорю: мы, ― держа сигарету в зубах, одной рукой он берёт зажигалку, а второй продолжает держать тетрадь парня, ― не обижаем, ― поднимает тетрадь, чиркает зажигалкой, ― младших, ― и поджигает, из-за чего бумага сразу начинает покрываться огоньками пламени. ― Блять! ―тут же кричит юноша и, выхватив свою вещь из чужих рук, тут же бросает её на пол. ― Ты совсем ебанулся?! ― орёт во всё горло, стараясь затушить уже наполовину сгоревшую тетрадь. Шмыгнув носом, Хенджин спокойно смотрит на валяющуюся на полу вещь, а затем зажимает сигарету меж пальцев. ― Держи, ― передаёт Тэсану сигарету, а тот послушно забирает, совсем не понимая, что творит парень. ― А ты, ― смотрит на Феликса, ― пошли, уже половина обеда прошла. Осторожно обхватив чужое предплечье, Хенджин тянет Ли на себя. Как только они выходят из кабинета, Минхо молча следует за ними, а Чонин, взглянувший на Бана, кивает ему в сторону выхода и так же вылетает из помещения. Когда все ребята оказываются на улице, Хенджин убирает руку от Феликса и, даже не посмотрев на него, уходит в сторону стола к остальным парням. Его нагоняют Минхо с Яном. Бан, неторопливо подошедший к другу, останавливается рядом с ним и, нахмурившись, смотрит на компанию курящих, смеющихся и громко говорящих. ― Какого хрена это было? ― продолжает осматривать каждого. «Это был Хенджин», ― тепло звучит в голове, но на деле Феликс, просто посмотрев на Бана, пожимает плечами. Остаток минут, отведённых на обеденный перерыв, Феликс сидел понурым и загруженным. Не мог перестать думать. Не мог перестать прокручивать этот момент раз за разом. Хенджин защитил, при всех взял за руку, однако потом молча ушёл. Феликс влюблён в него просто по уши, просто до звёздочек перед глазами и до бабочек в животе. Хенджин никак не реагирует на него при людях, но Феликс понимает, почему такое происходит: с самого начале в их уговоре был лишь секс. Сегодня, по сути, Хенджин не нарушил обещание: не подходил, не общался, не взаимодействовал вообще, в целом, как и обычно. Но он защитил, помог, увёл ― Феликсу от этого тяжело. Ему мало Хенджина, просто катастрофически и до боли в сердце. Но он не смеет перечить. Был бы характер потяжелее или не был бы Ли так влюблён ― он обязательно поставил бы Хенджину условие. Однако, во-первых, их уговор всё ещё в силе, а во-вторых, Феликс просто рискует потерять Хвана даже на такие невероятные ночи. Хенджин уже начал предлагать ему своих друзей, получается, что уйти Хвану будет совсем не тяжело. Он не пользуется Феликсом, но и не позволяет приблизиться или приблизить настолько, чтобы хотя бы здороваться в стенах университета.

***

Прошла неделя.

Сегодня маму Феликса впервые вызвали на работу ночью, а точнее ― на полную ночную смену. Феликс никогда не оставался полностью в одиночестве на всю ночь, из-за чего сегодня ему было крайне не по себе. Было уже девять вечера, он сидел в своей комнате, листал учебник по корейскому и пытался выцепить правила для предстоящего экзамена, которые ещё не выучил. К его сожалению: выучил он всё. Упав на кровать и раскинув руки в стороны, он лежит и понимает, что спать совсем не хочет. У него уже установлены биологические часы, режим в норме, так что, по идее, сейчас юноша уже должен был начинать хотеть спать. Однако лишь одна мысль о том, что в доме он находится один, не позволяла успокоиться и продолжить заниматься своими делами. Внутри всё трепетало, бурлило, смешивалось, словно шоколад и молоко. В целом, сегодня ему снова можно позвать Хенджина, потому что мама точно их не услышит, а еще Хван впервые сможет прийти к нему по-человечески ― через дверь, а не через окно. Только взяв телефон в руки и открыв мессенджер, Феликс почти нажимает на диалог с Хенджином, но сообщение Чана его опережает.

Чан:

«Пошли гулять. Твоей мамы сегодня нет,

так что нельзя терять шанс ;)»

Вы: «Мне лень. Приходи лучше ко мне»

Чан:

«Феликс, ну, ты серьёзно? Ты когда в последний раз

выходил на улицу после девяти? Давай хотя бы сегодня.

Тем более Сынмин попросил о помощи,

давай сходим, может, сможем чем помочь»

Вы: «Кто такой Сынмин?»

Чан:

«Я с ним в музыкалку хожу.

Давай, жду тебя около двора через десять минут»

Вы: «А с чем помочь-то?» Ответ не приходит. Феликс ждал его и минуту, и две, но, вздохнув, просто заблокировал телефон и отбросил тот куда-то за голову, продолжая лежать звёздочкой на кровати. Не сказать, что гулять ему не хочется ― он просто отвык. Но он знает, что Бан всё-таки придёт, а Феликсу не хочется, чтобы его стояли и ждали почём зря. Уже через пятнадцать минут они скользят по майской вечерней улице. Вокруг уже темно, горят фонари, закат сгорел час назад, а месяц только выползает из-за туч. Повсюду слышны крики подростков, во многоэтажках настежь открытые окна, звуки мотоциклов сливаются с собственным дыханием, а куртка выжигает на руках и спине майские пожелания. Чану приходит сообщение, чтобы они поторопились, он хватает Феликса за руку, и дети бегут. Скользят, летят, ползут, перемещаются из места в место. Подошва кроссовок теплеет от асфальта, повязанная на талии ветровка обивается о бёдра Феликса, тяжёлые шаги Чана разбивают спокойный сон птиц. Они бегут куда-то. С этой улицы, с города, со страны, с планеты. У них новое место жительства ― май. Тёплый, драматичный, романтичный и романтизированный, потому что смерть в этом месяце ― не смерть, а благословение. Как только они прибегают в нужное место, Бан сразу находит Сынмина, а Феликс, тормозя, прыгает взглядом по всему, что видит: мотоциклы, велосипеды, скейтборды, рюкзаки, куртки, рубашки ― всё валяется в одной куче. Подростки мешаются во второй куче, крича, разбивая головы или губы, ломая руки или носы. Это был комок сахарной ваты с клубникой ― красная и с маленькими косточками. Май прощает всё, прощает всех, прощается со всеми. ― Какого хрена вы тут забыли? ― звучит голос Чонина, что сидел на своём скейтборде и прятался среди мотоциклов. ― Это я их позвал, ― отвечает Сынмин, копошась в проводах. ― Чан, иди сюда. Чонин хмурится, перекатывая по рту лимонный леденец, неторопливо елозит скейтбордом из стороны в сторону, проезжаясь и покачиваясь, и играется с ножом-бабочкой фиолетового цвета. Чан подбегает к Сынмину, не задавая вопросов, а Феликс продолжает стоять молча и в непонимании. ― Лучше сядь, ― шмыгает носом, ― попадут по башке ― Джисон нам этого не простит, ― договаривает спокойно, переводя взгляд на толпу. Честно признаться, Феликс до сих пор не понимал, куда его привели, во что он влез и что тут происходит. Драка была словно между животными, не людьми. Слышались крики, ссоры, маты, топот по земле. Вокруг было темно, из-за чего лицо Чонина он смог разглядеть только тогда, когда быстро сел, услышав очередной крик. Сидя на корточках и прячась около дерева, он смотрит на рядом сидящего Яна, царапающего чужой мотоцикл. Лицо парня он уже видел, и он не ошибётся, если предположит, что именно он стоял у доски, когда Хенджин был рядом. Феликс не знает, здесь ли Хван, но он этого, честно говоря, и не хочет. Знать или чтобы Хван был здесь ― неизвестно. Он просто не хочет. Однако совершенно не удивится, узнай положительный ответ, потому что нередко избитое лицо Хенджина не говорит о том, что он любитель мазохизма. Осторожно подобравшись к Яну и сев рядом, Феликс выглядывает из-за мотоциклов, но вдруг чувствует, как на голову, руки и лицо что-то падает. Подняв взгляд, понимает, что пошёл дождь. Он усиливался с каждой минутой, бил безжалостно, топил, душил, наступал на головы и тела. Снова опустив голову и нахмурившись, Феликс замечает уже полюбившуюся причёску, которую он не перепутает ни с чем другим. Следующие моменты для Феликса были словно кошмаром, словно неудачной шуткой, словно невкусным шоколадом, пропавшим молоком или испорченными блинами. Хенджина били по лицу, разбивали нос, полосовали губы. Под руки его тащил какой-то крупный парень и сидя рядом, хлопал по щекам, приводя в чувства и постоянно озираясь. Держа Хвана за щеки, этот парень неотрывно смотрел на какого-то рыжеволосого юношу, что, словно зверь, держал кого-то за волосы и бил лбом о землю. Когда рыжий убежал в сторону, туда сразу подлетел ещё один: он начал отрезать волосы старыми ножницами, потом достал маленькую коробку и, открыв её, взял каких-то букашек, начиная пускать их в уши лежащего без сознания. Этот парень поднимает голову и смотрит прямо, Феликс смотрит туда же. ― Отъебись от меня! ― кричит Хенджин и, дёргаясь в чужих руках, пихает ногой спереди стоящего. Кое-как выкрутившись из чужих рук, он выставляет локоть и резко бьёт парня по носу, откуда сразу начинает хлестать кровь. Она попадает на Хенджина, на рыжеволосого парня, но никто не обращает на это внимания. Медленно повернув голову в сторону Чонина, Феликс видит, как парень обыденно раскрывает новый леденец на палочке и тянет его ко рту. Ян, почувствовав чужой взгляд на себе, спокойно поворачивается, просовывает руку в карман рубашки-многокарманки и достает ещё один леденец. ― Будешь? ― вскидывает брови, протягивая что-то виноградное. Феликс лишь молча смотрит, моргает, сглатывает. Не будет. Его стошнит этим виноградом. Чонин, хмыкнув, суёт леденец обратно. Повернувшись назад, Ли видит, как Чан копается в чужом мотоцикле, явно не перерезая провода. У Бана отец ― механик, поэтому вариант того, что там воротится что-то более опасное, крайне велик. Небо рыдало во всё горло, кашляя громом и чихая молниями, Феликс старался не плакать, а сидеть смирно. Футболки были мокрыми из-за крови, дождя и слёз. На телах появлялись новые ссадины, на лицах ― синяки и царапины. Сверкали ножи, заточки, кастеты. Однако никто не падал, если его не заставляли сделать это путём сильного удара. Когда Феликс чувствует, как его тянут за руку, он встаёт, начиная осматриваться по сторонам: все бегут в разные стороны. Крупный парень прыгает на велосипед, а сзади садится юноша, который пускал тараканов в чужие уши. ― Какого хуя?! ― разбивается сбоку и Феликс, повернувшись, видит, как рыжеволосый парень кричит на Сынмина. ― Сейчас не время ругаться, ― натягивает ролики Ким. ― Бери Чана к себе. Феликс видит, с каким недовольством рыжий летит к своему велосипеду и, сев, ждёт Бана. Чонин проносится на скейтборде мимо него, а затем Феликс, снова переведя взгляд прямо, замирает. Хенджин стоит и смотрит прямо на него. Весь мокрый, избитый, в крови. В его взгляде нет любви или злости, нет разочарования, которого все боятся, сегодня там что-то иное. Лишь сглотнув, Хенджин подходит к Ли и молча берёт того за руку, таща к мотоциклу. Они ехали под дождём. Асфальт был скользким, свет фонарей освещал путь, колёса старались крутиться быстро, но не настолько, чтобы разбиться. Сидящий позади крупного парня кричал вслед оставшимся на том поле. Сынмин крутился около рыжего и Чана, что-то говоря. Хенджин, сидящий без шлема, просто молчал, позволяя Феликсу держаться за свой торс. А Чонин летел рядом с крупным и кричащим, его руки трясло от холода, а по шее стекали цветные дорожки ― явно от прядей, покрашенных гуашью. На крышу все бежали гуськом, периодически помогая, направляя, поддерживая, у кого отнималась нога из-за пореза ножом. Чан и Феликс влетели на их место последними. До сих пор промокая под дождём, они молча смотрели на остальных. Им нужно обработать раны, нужно в больницу, нужно тепло, но… Хенджин и Чанбин шли в сторону, таща за собой столбы, за которые была зацеплена какая-то большая плёнка. Минхо вымещал ногой мокрое кресло и, вставая под своего рода навес из плёнки, вытаскивал из маленького помещения на крыше второе кресло. Джисон и Чонин держали ещё два столба с другой стороны, благодаря чему четыре человека и четыре столба с натянутой прозрачной плёнкой укрыли небольшой кусок крыши от дождя. А Сынмин вытаскивал из того же помещения, где было кресло, какие-то бинты, мази и одежду. Медленно двигаясь вперёд, Чан и Феликс жмутся друг к другу, смотря на всё это. Они знали, что подобное происходит в разных школах, университетах и в их собственном городе. Просто не думали, что смогут попасть на одно из таких мероприятий, а в особенности на то, где будут их знакомые. Стоя под плёнкой у самого края, они продолжают молча смотреть на ребят. Крупный парень сидит на земле, опираясь о кресло, а Сынмин разрезает его штаны, позже обрабатывая рану и перебинтовывая её. Чонин кружит над рыжеволосым, помогая снять майку и вытаскивая мелкие осколки из его плеч или спины. Джисон желает подойти к Хенджину и помочь, но вдруг его зовёт Сынмин, из-за чего он, посмотрев на Хвана, улетает в сторону. Хенджин не обижался, что его вот так бросили. Он просто молча сидел и осторожно снимал свою куртку, чувствуя, как предплечье горит из-за ножевого ранения, а всё тело до невероятного ноет. Его белая майка была грязной и мокрой, джинсы порваны, а с пальцев струилась кровь ― бинты слетели. Медленно подойдя к Хенджину, Феликс присаживается на какую-то старую машинную шину. Обхватив свои колени, он молча смотрит на парня. Хенджин, повернув голову, тоже молчит. Снова спокойно смотрит, снова в его глазах только доброта, тепло и любовь. На фоне охают и вздыхают, на фоне льёт дождь, иногда залетая в их убежище, а они сидят и молча смотрят друг на друга. Всё же вздохнув и опустив голову, Хван до конца снял куртку и потянулся к самодельной аптечке, которую Сынмин бросил к его ногам. Феликс продолжал сидеть, Хенджин убирал кровь с раненного предплечья. Хенджину больше не хотелось смотреть на него. Впервые Хван испытал то, что Феликс испытывает постоянно ― спокойный, понимающий взгляд. Ли должен бояться такого, должен сторониться, должен кричать и ругать, что Хенджин влез в такое непоправимое дерьмо. А он просто смотрел. Хвану хотелось выколоть его глаза, чтобы просто не чувствовать этот спокойный взгляд на себе. Когда он начал снимать майку, то почувствовал, что тянет её не он один. Слегка поведя взглядом в сторону, заметил, что Феликс стоит на коленях около него. Джинсы были белоснежными, кроссовки ― нежно лиловыми и только купленными, а теперь он стоял, упираясь и коленями, и мысками в грязную, мокрую землю. Как только вещь откинулась в сторону, Хенджин, шипя, выпрямился, опираясь спиной и затылком о стену. Феликс действовал осторожно, старался помочь, пытался не сделать больно. Его руки начали пачкаться в крови, вата и бинты откидывались в сторону, а чужая кожа продолжала очищаться. Когда Хван выпрямился полностью, отстраняясь от стены, Ли подполз ещё ближе и, опустив взгляд на поцарапанные плечи, виски и скулы, вздохнул. Все говорили друг с другом, все кричали, мычали, ругались, но не они. У них любовь какая-то своя. Какая-то странная, до одури пахнущая, цветущая, майская. Когда Феликс оставил плечи в покое, то перешёл на раненный участок около виска. Выпрямив спину, начал обрабатывать его. Хенджин сидел тихо, покорно, слышал каждый вздох, чувствовал каждое прикосновение. И не сдержался. Осторожно подняв руку, он обнял Феликса со спины и прижался цельным виском к его животу. Прикрыв глаза, продолжил молчать, однако чувствовал, что действия Ли прекратились лишь на пару секунд. Один вытирал скулу от крови, второй обнимал одной рукой, прижимаясь и жмурясь. Когда Хенджин наконец открыл глаза, то встретился со взглядом Джисона, который, вероятно, бежал помочь ему. Отчего-то остановился. Хван просто смотрел на него, а Хан глядел в ответ, не имея сил что-то спросить или сказать. Когда Хенджин почувствовал, как губы Феликса прикоснулись к его макушке, то и вовсе опустил глаза. После такого он не готов смотреть на друга. Они сидели на крыше до самой ночи, не торопясь уйти. Их посиделки были славными и приятными, когда все приходили сюда на закате и не сильно побитыми. Сегодня иначе. Сегодня в их стаю влилось два новых человека ― ничего не обговаривалось, но все понимали, что Чан и Феликс уже с ними. Старая, рваная одежда валялась в куче с остальным мусором. На всех чистой одежды не хватило, поэтому тело Чанбина обнимала лишь джинсовка, а Минхо сидел в футболке Сынмина ― Ким вытащил из рюкзака майку-безрукавку и надел на себя. Чонин добродушно передавал всем леденцы, Феликс с Чаном лежали на земле, разглядывая звёзды, а Джисон подошёл к Хенджину. Молча сев рядом с парнем и так же, как и он, опершись спиной о стену, Хан протянул пачку сигарет. ― У тебя никогда не было чёрных и длинных волос, ― выдыхает дым, смотря на город, расстилающийся перед ними. ― Безобидная ложь, ― крутит сигарету в руках, смотря вперёд. ― И ты не сказал, что вы вместе, когда знал, что он мне нравится, ― сглатывает, стряхивая пепел. ― Обидная ложь, ― шмыгает носом, подкуривая сигарету. Джисон перекатывает затылок по кирпичной стене и вздыхает, смотря на город. Хенджин продолжает молча курить, смотря куда-то вдаль. Дым осаживается на их волосах и одежде, лёгкий ветер колышет отклеившиеся пластыри, Чонин спит на коленях Минхо, Чанбин перевязывает пальцы Сынмина, Чан и Феликс продолжают молча лежать, стараясь понять хоть что-то. ― Получается, ― подкуривает вторую сигарету, ― любишь его? ― Прости, ― звучит тихое в ответ. Джисону не разбили сердце ― ни друг, ни Феликс. Ему неприятно, верно. Но больше даже не из-за Ли, а из-за Хенджина. К Феликсу было лишь лёгкое влечение, а с Хваном они прошли и огонь, и воду. Но именно потому, что Джисон хорошо знает Хенджина, он не особо удивлён тому, что друг не рассказал об этом. ― Да ладно, ― усмехается Джисон и, подняв руку, слегка треплет голову Хвана. Хенджин, медленно повернувшись, смотрит спокойнее и дёргает уголком губ. ― Бывает, ― подмигивает, позже делая последнюю тяжку. Встав с места, Хенджин молча движется к Феликсу и, взяв того за руку, помогает подняться. Они ушли молча, даже не прощаясь, а никто и не стал спрашивать или зазывать обратно. Мотоцикл небыстро ехал по улицам. Разбиться, конечно, не хотелось, но ещё меньше хотелось упустить этот тёплый и нежный момент, когда Феликс обнимает сзади, прижимаясь щекой к спине, когда фонари гаснут один за одним прямо позади их спин, и когда сердце Хвана обливается молоком и мёдом из-за какой-то непонятной любви. Пройдя в комнату Ли, Хенджин снова ставит свои кроссовки около окна, потому что у входа оставлять такое нежелательно, а Феликс, взяв его за руку, тащит в ванную комнату. Стоя под тёплыми струями полностью обнажёнными, они целовались, обнимались и просто молчали. По Хенджину стекала кровь, по Феликсу ― поцелуи Хвана. Тело Хенджина наполовину отказывало из-за боли, тело Феликса подвергалось самой чистой нежности и любви. Руки упирались в плитку на стене, пальцы вели по позвонкам, спускаясь к ягодицам. Хенджин входил нежно, неторопливо, с любовью, Феликс вздыхал и стонал, запрокидывая голову и цепляясь за руки, также лёгшие на плитку. Уже будучи повёрнутым, Феликс выцеловывал всё его лицо, плечи, грудь, а Хенджин прижимал ближе к себе, склоняя голову и чувствуя, как волосы одаряются тёплым потоком воды. Держа Ли на руках, Хенджин вводил член быстро, резко, грубо, а Феликс цеплялся за него, выстанывая и шёпотом о чём-то умоляя. Оба держались, как за последнюю соломинку: Феликс царапал плечи, не желая упасть или отпустить; Хенджин отдавал сердце, не желая прыгать с крыши и прося оставить рядом с собой хотя бы ещё на одну ночь. Уже лёжа в кровати, Хенджин прижимает Феликса к себе максимально сильно, вдыхая запах лимона. ― Мне всё ещё нельзя любить тебя? Звучит тихое, мягкое, спокойное. Никаких истерик и слёз, никаких обид и злобы. Хенджину хорошо от этого. Ему нужно это спокойствие, оно помогает держаться на плаву. Ему хорошо жить такую жизнь. Ему хорошо с Феликсом. На его банковском счёте буквально вчера собралась нужная сумма для нового дома. Он сможет взять кредит, ведь помимо учёбы его жизнь посещает и работа, однако ещё сможет купить что-то в свой новый маленький дом, стоящий с остальными такими же уютными, красивыми и спокойными. В родительском доме он не был уже неделю ― с момента, как выгнал пьяниц, но и возвращаться туда больше не планирует. В этот новый маленький мир он сможет привести Феликса, которого не потревожит никто лишний. ― Я люблю тебя, ― шепчет Хенджин, прикрывая глаза. Сильнее обнимая парня, он чувствует, как крепче сжимают его предплечья. Сегодня у Феликса самая лучшая ночь, завтра Хенджин войдёт в новую жизнь. В июне жизнь будет ещё проще, легче, теплее и романтичнее.