***
13 февраля 2025 г., 21:34
— Приехали.
Оно и видно — местные резко попрятались, недобро поглядывая на их машину сквозь щели закрытых ставней. Гости в Терновку заезжали нечасто, Беседин предупреждал. Андрей и ожидал чего-то подобного, например, замерших в огородах людей с вилами наперевес. Их здесь не ждали, да и некому было — доставшийся в наследство от бабки дом бесединская мать все никак не могла продать, хоть и не теряла надежды от него избавиться.
Улицы в деревне были узенькими и извилистыми, с то тут то там торчащими шипами косеньких изб; Беседин, с трудом разогнав стайку наглых непуганых кур, притормозил у одного из заборов. Массивного, на удивление: ни зайти ни выйти. Позвенел связкой ключей на толстом, чуть тронутом ржавчиной кольце, и передал их Андрею, на, мол — привыкай.
— Надо же, даже на дрова не растащили, — отметил тот, толкая ворота плечом. Рыжеватые петли поддались с натужным скрипом.
— Боятся, — невозмутимо ответил Беседин, ступая на примятую полукругом траву. — Хотел уединения? Вот, получай, — он кивнул на покрытый тенью тополя дом. — С первым днем ретрита.
Андрей задумался, стоит ли ему теперь вести еще и второй календарь — бумажный бы вполне подошел, чтобы ставить крестики. Приложение показывало уже 193 дня, но мозг периодически пытался откатить прогресс. Андрей пока не поддавался. Но почему-то решил, что вдали от города не поддаваться будет легче. Да и искать вдохновение, как последний романтик проникаясь атмосферой.
Теперь Андрей готов был признать, что весь план выглядел лучше в его воображении. Оно у него было буйным с детства — все началось еще тогда, если копнуть глубже. А копаться в себе он любил, с каким-то больным упоением. Предупреждали ведь: не надо так, это не работает, посмотри, до чего себя довел, ай-яй-яй. И за неимением лучшего совета сказали: ну ты же любишь всякие рассказики писать, вот и пиши, выплесни все, что накипело.
Андрей искренне надеялся, что эти вот советчики его потом не вычислят. Обо всей подноготной его писательской деятельности знали только Беседин и бедный редактор Федя, который в последнее время чуть ли не в открытую говорил, что мистические сборники заходят плохо, что пора бы выйти из сумрака и придать своей «демонической фантасмагории» некий эротический флер. Андрей пообещал подумать, потому что слать на поиски этого самого эротического флера человека, который терпеливо вычищал его опечатки, было как-то неприлично.
И решил довести до ума фэнтези-роман, зреющая идея которого преследовала его уже несколько лет. Для начала, собрать воедино все набросанные от руки куски сюжета под стрекот кузнечиков в траве и жужжание комаров над ухом. В идеале он надеялся завершить черновик до конца лета, а потом вернуться в Петербург и быстренько перепечатать его на ноуте, и отправить Феде, догадываясь, что у того опять пригорит.
Федю было непросто довести, но у Андрея почему-то получалось.
Навесной замок на обитой клеенкой входной двери почти прогнил, из последних сил дослуживая верой и правдой предыдущей владелице. Но после пытки ключом нехотя поддался; в сенях Андрею на макушку и за шиворот футболки высыпалась горсть какой-то трухи с притолоки. Щедро так, гостеприимно даже.
— Зато хоть каждый день пиши, — пробормотал он себе под нос. Сегодня точно не получится засесть основательно: сегодня по графику была уборка, но Андрей гордился и той парой строк, что успел накорябать в машине, пока они прыгали с одной кочки бездорожья на другую.
— Как хоть книга будет называться? — от души поинтересовался Беседин, попутно вытряхивая из волос паутину вместе с пауком.
— «Последняя фантазия».
— Оптимистично.
Андрей вздохнул. Оптимизма как-то действительно не хватало. Не добавляла его и затянутая полумраком комната — со скромненькой мебелью, расшатанными дощатыми полами и маленькими квадратными оконцами. За лакированным дубовым столом определилось его новое рабочее место, и Андрей водрузил свой рюкзак на кипу запылившихся бумаг. На тесной кухоньке с видом на запущенный сад стоял сервант с некогда расписанным цветами фарфоровым сервизом и несколькими хрустальными вазочками; в углу стояла печка, из холодной утробы которой вылез толстый черный жук.
Беседин щелкнул выключателем, и лампочка под потолком загорелась тускло-оранжевым светом.
— Ого, — присвистнул Андрей. Он-то уже собирался творить при свечах, для полного погружения в сеттинг. Вырисовывалось что-то средневековое, про океан, тоску и любовь.
— Облагородили как могли, — Беседин указал на пару розеток у окна. — Тут даже плитка где-то была, только найти надо. Мать жила тут какое-то время прошлым летом.
— И как впечатления? — Андрей тут же поставил телефон на зарядку. Детокс детоксом, а без связи остаться не хотелось. Хоть и ловило всего одно деление.
— Через пару дней заскучала по цивилизации.
Андрей гнал от себя мысли, что тоже захочет в город, в родную постель после первой же ночи в Терновке; он почти не оставался один после того, как вышел из рехаба, и это начинало напрягать. Этап социализации был худо-бедно пройден, ненужные связи разорваны, а быть постоянным балластом в бесединской жизни не грело, как нетопленый камин. И так вот, пришлось напрячь его еще и с этим домом.
— А кошмары ей не снились? — случайно вырвалось, Андрей аж замер возле стола, прижимая к груди тетрадь, пережившую три кофейных потопа и один винно-водочный.
— Не снились, — осторожно, тестируя интонацию, ответил Беседин. — А что?
Он не добавил «опять», но Андрей и так понял, что должно было стоять перед знаком вопроса. Ему месяцами внушали, что нужно проговаривать свои чувства, проживать эмоции, чтобы не срываться снова и снова. Но его не готовили к тому, как близкие люди будут на это реагировать. Федя мрачненько шутил, что им всем троим стоит походить на семейную психотерапию, потому что крыша ехала у каждого на своих колесах.
— Ничего.
За него и так взялись со слишком уж большим рвением. В сети обсуждали, куда пропала Сара Керриган, и почему ее последняя книга вышла аж год назад. Энтузиасты докопались даже до Феди, но тот выдержал все нападки и не спалил контору. А после их, как думал Андрей, дружеские отношения пошатнулись. «Думаешь, ты Бэнкси мира литературы? Нихера не так», — сгоряча выпалил Федя. «Кончай выебываться и деанонься. Вон, даже у ваттпадовских авторов после коллабов с критиками-буктьюберами карьеры вверх полезли». На что Андрей моментально взъелся и сказал: «Ебал я ваши коллабы. Особенно с Нюбергом». Никто из них не хотел признавать, что перегибает; потом утряслось, вроде.
Но осадочек остался.
И Андрей знал, что в этот самый момент Нюберг снимает про него очередной ролик, доказывая всем, что за именем Сары Керриган прячется сорокалетний бородатый хиккан. Что ж, если Андрей застрянет в Терновке, то лет через тринадцать Нюберга будет ждать большой сюрприз.
Андрей не считал себя гением, ему просто повезло. Рассказ про демоницу из зеркала разлетелся по сети на волне популярности тульп и прочих игр с разумом и нечистой силой; потом было четыре удачных сборника чернушно-мистических рассказов, один неудачный околофилософский цикл, но кредит доверия и контракта с издательством еще не был исчерпан. Андрей пытался реабилитироваться — во всех смыслах, даже под давлением вынужденной цензуры. Под своим именем брался за подработки как копирайтер, гострайтил тексты треков для русскоязычных рэперов и даже «книги», якобы написанные блогерами. Иногда экономил и вывозил на минимуме — уроки бесединской финансовой грамотности не прошли даром. Но когда на зависимости стало уходить в разы больше денег, чем на еду, пришлось «добровольно» сдаться докторам.
А теперь еще и изолироваться от общества, чтобы не сбить счетчик в приложении.
— Вода только в колодце, — Беседин уже тащил из сеней ведра. — Нужно все как следует отдраить тут.
Андрей все не мог оторваться от приходящих на телефон уведомлений. Даже Федя объявился с пожеланием «хорошо отдохнуть и продуктивно поработать» в ответ на потрясающие новости. Андрей ему пока наброски не показывал — потому что пошел он нахер, вообще-то; их первая ссора пришлась еще на начало спада популярности Керриган, когда Андрей вдруг увлекся разработкой собственного мира, масштабного, как черная дыра у него в груди. Которую он не мог ничем заткнуть.
Из нее лезли демоны, а он давал им имена, чтобы после победить. Но имена оказывались ненастоящими, и демоны не уходили.
Они жили во снах.
И Андрей не хотел о них думать, потому что это их подкармливало. Он положил телефон экраном вниз, чтобы не отвлекал, и взял ведро, намереваясь как следует изучить окрестности, пока Беседин не уехал. Он Терновку знал, да и заблудиться в ней было проблематично.
— Давай, проводи экскурсию, — Андрей прихлопнул на шее комара сразу же, как они вышли на улицу. — Пока меня не сожрали.
— Щас они к тебе привыкнут и не будут кусать, — на полном серьезе пообещал Беседин.
Он вскользь как-то обмолвился, что Терновка была знаменита своими аномальными приколами. Лето здесь будто наступало раньше и длилось дольше, а в прабабкином саду чуть ли не круглый год плодоносила грядка клубники — Андрей и сам ее уже видел из окна. Комариный фейсконтроль теперь вот. Но место укуса чесалось все равно.
— Еще скажи: в садовое товарищество внесут, — уже до крови расцарапал, а зудеть не переставало.
Беседин сострадания не проявлял.
— Не внесут, ты председателя только что угрохал.
— Значит, меня тут точно запомнили.
И правда: пока прогулялись до колодца и обратно — на пути встретили пару терновчан; Андрей с Бесединым вроде бы не соответствовали примете на неудачу, но на них посмотрели так, как будто бы да — кусать стали немного меньше. Не сцепились ни с кем — уже хорошо; Андрей готов был поклясться, что средних лет женщина из дома напротив осенила калитку крестным знамением, когда они проходили мимо.
Уборку они развели знатную, генеральную — точно две Золушки. Как ни странно, хлама в доме было немного; Андрею сказали, что его частично выкинули, частично перетащили на чердак. Захотелось его исследовать, как в детстве, перебрать вещи, которые иногда рассказывали больше историй, чем люди. Андрей внезапно воодушевился и стал полировать пол шваброй с удвоенным рвением. День стоял слишком жаркий для начала июня, пот уже лил градом. Осталось только вымыть окна на кухне, чтобы за чаем оценивать всю гамму бушующей за загородкой зелени.
— А вечерком можно и на пруд сгонять, искупаться, — мечтательно потянулся Беседин.
— Это точно без меня.
Слишком резко ответил, наверное. Но смягчать уже было поздно.
Беседин снял очки, протер подолом пыльной футболки, надел обратно. Посмотрел на Андрея поверх роговой оправы по-профессорски:
— Боишься все еще?
Андрей неопределенно дернул головой. Мелководье еще куда ни шло. Но по словам Беседина, пруд в Терновке скорее напоминал карьер, с обрывом прямо от берега. Воды Андрей не то, чтобы боялся; скорее, опасался глубины, хоть и плавать умел вполне сносно. Правда, в детстве это «сносно» его едва и не погубило; отец откачал, тут же влепив подзатыльник за то, что заплыл далеко в море. Одно из последних воспоминаний перед их с матерью разводом. «Ты не виноват», — говорила она, подкрашивая хной серебристые пряди. «Это ты во всем виноват», — говорила она неделю спустя. «Будешь плохо вести себя, вообще один останешься».
Андрею до сих пор казалось, что вместо него тогда выловили кого-то другого.
«Все нервы мне вымотал».
Так ведь всем говорили, да? Почти двадцать лет прошло, а в легкие как будто накрепко въелась морская соль. Потом ее сменила горечь пороха в носу. Андрей больше и близко не подходил к морю, но так хотел написать рассказ об океане; океан упрямился, ему было тесно в малых литературных формах. А вот в романе он стал бы самостоятельным персонажем.
— Я могу на берегу посидеть, — пришибленно предложил Андрей.
— Да ладно уж.
Андрей не стал настаивать.
Они закончили вылизывать квадратные метры домика и из любопытства переместились на чердак — на него можно было попасть только по приставной лестнице, через малюсенькую дверцу под черепицей. Света там не было; луч от фонарика с полусдохшей батареей клубами пыли выхватывал гротескные очертания предметов. Кресло-качалка дернулось взад-вперед от их шагов.
— Видел? — Андрей оглянулся на Беседина, чтобы убедиться, что не рехнулся.
— Видел, — кивнул тот. — Ты в пентаграмме стоишь, походу.
Сообщил об этом так буднично, как будто ритуалы каждый день проводит. Хотя кто их знает, этих финансистов; Андрей потряс головой, отгоняя мысли, и посмотрел под ноги. Он ступил прямиком в нарисованный мелом круг. Пентаграммы в центре не было, но ветвящиеся полустертые руны ковром стелились по доскам. Стены, те, что не были завешаны старой зимней одеждой, были исписаны какой-то абракадаброй. Андрей пробежал лучом фонарика по полкам, подсвечивая банки с напиханными в них перьями и чем-то, похожим на косточки; рядом лежали старые книги.
— Нихера бабуля «Битвы экстрасенсов» насмотрелась, — прокомментировал Андрей.
— Не, у нее даже телека не было, — скептицизму Беседина можно было только позавидовать. — Но увлекалась ведьминскими делишками, да, говорили такое.
Возле вешалки была нарисована зубастая улыбка. Андрей опомнился только тогда, когда начал стирать ее ладонью.
— А раньше не мог сказать?
— Так это ж бред, — Беседин закатил глаза. — Ну переклинило ее под старость лет, и что? Ты будешь теперь в любой закорючке знаки судьбы искать?
Андрей не был суеверным человеком. Скорее, так подействовал рисунок — совпало, как ни крути. Несколько треугольников по дуге, ничего особенного, ноль художественной ценности; но именно так Охра давал о себе знать.
Он был просто плодом воображения. Он был частью Андрея. То уходил, то возвращался, оставляя такие клыкастые «автографы» на своей территории. Проникал в сны, требовал, чтобы его поселили под мягкую обложку покетбука. Ждал, когда Керриган сдастся. Но Керриган не существовало, ее окруженная рвом с крокодилами крепость не могла пасть. Был только Андрей, тот, которому в детстве говорили, что он «умен не по годам», который потом с треском проваливал сессию за сессией, потому что «пошел по наклонной», который «почему не звонишь»?
Не было такого. И другого тоже. И вообще — ничего не было.
А теперь был дом старухи-ведьмы, помеченный символом Охры, и очередная книга в зачатке.
— Ладно, пошли отсюда, — Беседин легонько ткнул Андрея в плечо. — Ничего интересного тут нет.
— Ничего, — просто согласился Андрей.
А Охра продолжал улыбаться со стены.
***
— Приснись жених невесте, или как там, — Беседин усердно боролся с каменной подушкой. Андрей на свою и вовсе забил, решив, что так для спины полезнее. — Тебе точно будет Федя сниться. — Боже упаси. Андрей поморщился. Не потому что Федя был бы плохой невестой, нет, просто их было слишком много в жизни друг друга. Даже когда они не общались. Потому что Федя фактически вывозил на себе неприкосновенность Керриган. Потому что его это бесило. А «Последняя фантазия» могла стать ее последней книгой; что делать дальше, Андрей пока не знал. Нужно было вывести ее из игры так, чтобы запомнилось, чтобы все ахнули, и Нюберг в том числе — голову перед сном было не успокоить. Они поужинали привезенными из города сосисками и попили травяной чай с ромашкой. Беседин в Терновке себя вообще чувствовал как рыба в воде, как будто это именно он собирался провести здесь лето. Андрей все никак не мог устроиться на комковатом диване, над которым висел легендарный сссровский ковер с оленями и речкой. В доме было прохладно, и ему торжественно выделили второе одеяло, из шерсти сомнительного происхождения. Размеренно тикали бессмертные часы, показывая половину первого ночи. На кухне тарахтела недавно воткнутая в розетку «Бирюса». За разговорами и подготовкой к ночевке день пролетел быстро. Как будто время тут и вправду шло по-другому. — Спи давай. Кровать с панцирной сеткой заскрипела, как мачта корабля. Беседин отвернулся к стене, всей спиной показывая, что на сегодня разговоров хватит. Святой человек, раз последние дни отпуска на такую хренотень тратит. — Спокойной ночи, — отозвался Андрей, продолжая смотреть в потолок. Как будто ожидал увидеть нависшее над ним лицо, рассеченное искаженной улыбкой чеширского кота от уха до уха. Охра «навещал» его и в рехабе, особенно в первые дни, когда было совсем тяжело. Во снах ему не давали дышать, кричать и даже двигаться, «а это ты еще вовремя обратился, пока до ломки не дошло». Ну кошмары и кошмары. Что в детстве, что сейчас. «Тебя там что, не долечили»? — спросил как-то Федя. Захотелось ему вмазать, если честно, а потом вмазаться. Не долечили. Андрей уповал на то, что его долечит океан в нерожденной книге.***
Петухи в Терновке кукарекали тогда, когда им вздумается, посылая к пернатым чертям любые биологические часы. Когда Андрей проснулся — десять утра, и ни одного кошмара, удивительно — Беседин уже звенел на кухне чашками. — Что снилось? — Андрей, все еще закутанный в одеяло, сел на табуретку. Беседин пожал плечом. — Ничего. А тебе? — И мне ничего, — он подул на поднимающийся от чая пар. Посмотрел в сияющее чистотой окошко на сад в поисках умиротворения от единения с природой. Со стороны улицы доносилась какая-то ругань, а потом в ворота постучали. Так настойчиво, что притворяться спящими больше не было смысла. — Ну вот, — Беседин с тоской посмотрел на печенье в вазочке. Спокойное чаепитие резко отменилось, превращаясь в безумное. — Открывайте! — потребовали снаружи. Андрей потер помятое со сна лицо. — Чего им надо? — Сейчас узнаем, — вздохнул Беседин и первым пошел к двери. С непривычки оба едва не навернулись на покатых ступенях; задвижку открывать не хотелось, но увесистый стук уже высекал щепки из забора. — Я знаю, что вы там, — убеждала их женщина, пока какой-то мужик матерился вторым голосом. Беседин осторожно приоткрыл дверь. — Здрасьти, — кивнул он. Андрей тоже дернул головой в приветствии. С улицы на них недобро посмотрели две пары глаз. — Ваську не видели? Мужа моего, — поинтересовалась женщина. Молодая, статная. Напористая, раз так лихо рванула дверь выносить. — Брата его. Вчера домой не пришел. Высокий такой, рыжий. У Андрея была плохая память на лица, но он был почти уверен, что никого рыжего на пути им не попадалось. — Нет, — авторитетно заявил Беседин. Женщина как будто распалилась еще больше, то и дело одергивая яркий цветастый халат. — Загулял поди. Вы девок не привезли с собой? — и вперилась взглядом прямо в Андрея. Видимо, подумала, что кроме одеяла на нем ничего не было. — Нет, — он замотался еще плотнее, для верности, чтобы не светить дырявой футболкой и обрезанными трениками. Мужик спрятал лицо под плоской кепкой и снова пробормотал что-то матерное себе под нос. Потом добавил: «пошли отсюда, Марин», и под локоток утащил ее дальше по улице. Она выглядела так, будто готова была раскидать их по сторонам и вломиться в дом искать Ваську и «девок». — Да забей, у них тут вечно драмы, — успокоил его Беседин. — Не обращай на них внимания, и они тебя не тронут. — Так они сами пришли. — Так у нее муж пропал. — Загулял, — Андрей побрел обратно в дом, к остывающему чаю. — Сам же знаешь, как оно бывает. — Твоими стараниями, — усмехнулся Беседин. Андрей только отмахнулся. Он правда пытался выбраться оттуда, куда сам себя загнал, повзрослеть, раз уж в «Клуб 27» не принимают. Пообещал себе, что справится. Пообещал себе, что не бросит творить, но может быть, чуть сменит вектор. Но позже. Беседин решил сгонять в магазин на велике, который у них был только один — каталась ли сама прабабка, или какой-то из ее трех мужей, Андрей не спрашивал. Громоздкий «Аист» с прямой зеленой рамой и свежесмазанной цепью — вчера перед сном привели его в божеский вид и протестировали в деле возле дома. От души пожелав Беседину ни гвоздя ни жезла, Андрей уселся за рукопись. Выходило что-то отличное от его «обычных» тем. Искушенная пианистка, переломавшая себе пальцы крышкой фортепиано прямо на выступлении, осталась в прошлом сборнике за компанию с согрешившими розами и плавающими в формалине темными богинями. Андрей часто писал об одиночестве. Думал, что никому не нужен, когда в наказание в угол ставили — втихомолку ковырять обои, и потом получать еще и за это. Охра смеялся над ним; Охра вообще почти всегда смеялся. Неотличимый от теней, любил раскручивать модель Солнечной системы на столе, пока планеты однажды не слетели с орбит; Андрей всю ночь пытался ее починить. Так, проблемы со сном у него были всегда. Так он начал придумывать свои первые неказистые рассказы, с фонариком, укрывшись с головой одеялом, чтобы Охра не достал. А в подростковом возрасте разорвал старую тетрадь на мелкие кусочки и выкинул на помойку. Пару лет назад вспомнил вдруг и пожалел. — Не стучались больше? Андрей за столом вздрогнул всем телом. Выронил ручку, наклонился, чтобы поднять, и долбанулся затылком о столешницу. Сама грация. — Неа. — Вот и славненько. Беседина утренний инцидент тоже выбил из колеи, хоть он и не подавал виду. Андрей говорил сам себе, что гулящий Васька уже поди обнаружился на чьем-то сеновале. Пока Беседин раскладывал продукты в холодильник, Андрей все пытался дописать сцену, одну из легенд, на которой строился весь лор. В голову лезли странноватые метафоры, от которых Федя потом снова закатит глаза. Да, цветущий картофель сердца; долго объяснять весь смысл самому, но кто-то непременно накатает полотно по этому поводу. Андрея не особо волновало, что его могут не понять. Его и без метафор понимали не особо. Соцсети Андрея и Керриган не пересекались; на личные страницы он в основном вываливал свой пьяный бред, который читало человек пятнадцать, а за чисто вылизанным блогом Керриган следило несколько десятков тысяч. «Да у тебя раздвоение личности, походу», — говорил Федя. Заигрался, застрял на непроходимом уровне. На то и фантазия — последняя. К вечеру от письма начало сводить пальцы. Беседин таки сходил на пруд в гордом одиночестве; посетовал, что водичка там так себе. Холодная. И мужик по пути странный попался, сказал, что не стоит тут шастать. Классическая деревенская шиза. — Вывезешь один? — Непременно. Андрей не собирался подливать масла в огонь и с кем-то общаться; раз в пару дней будет гонять на велике в магазин на окраине, а все остальное время работать над романом. Никак не мог избавиться от привычки переписывать некоторые строчки по пять раз, да и вообще не назвал бы себя особо продуктивным. Как только на плаву держался, все удивлялся Федя. Андрей, сам того не помня, накарябал на полях тетради несколько зубастых ртов, растянутых в улыбке, с хитро прищуренными запятыми глаз. Что-то подсказывало, что ночи предстоят бессонные.***
Ему снова ничего не снилось, а наутро Беседин засобирался домой. — Звони, если что. Заберу, — давал наставления он. — Дверцу холодильника плотнее прижимай, там резинка рассохлась. В доме не кури, — тут даже пальцем погрозил. Андрей послушно кивнул. — Точно все нормально? — Еще сто раз спроси, и будет вообще охуенно. — Знаешь ли, не хочется, чтобы ты тут от затворничества на ближайшей сосне вздернулся, как дед Жора из соседнего дома. — Тут нет сосен, — поправил его Андрей. — Куда ни плюнь, один тополя. — А дед Жора нашел. Ну молодец, что еще сказать. Изобретательный, там же даже до нижних ветвей метра два, шею можно свернуть, пока еще с веревкой лезешь. Леший помог, может быть. Или просто очередная байка. Бесединский посыл был ясен. Андрей и сам понимал, что не в лучшей форме сейчас, что в ментальной, что в физической — сильно похудел за последний год. Перекрасился в очередной раз, потом еще, потом еще, потом оставил все как есть, потому что пережег волосы осветлителем. Выглядел нетипично для деревенского жителя, но ни на чьи вопросы отвечать не хотелось. Вешаться, в принципе, тоже. Беседин с чувством выполненного долга проследовал к машине, Андрей закинул его рюкзак на заднее сиденье. Теперь придется заново привыкать к быту после двух тренировочных дней; Андрея не особо заботил комфорт, он и на дошираке с водкой мог сидеть неделями, лишь бы не было сильно холодно. В доме по полу тянуло сквозняком, но шерстяные носки спасали. Они с Бесединым обнялись, пожелали друг другу дежурного: — Хорошо доехать. — Хорошо поработать. В успех книги Андрей не верил, потому что приемы позитивного мышления и прочих «установок» не возымели на него эффекта. Он просто хотел закончить историю; его не раз просили угождать читателям и целевой аудитории, но он не хотел разочароваться в себе в попытках выслужиться. Лучше уж было разочароваться в себе, делая то, что считаешь правильным. Он посмотрел на клубящуюся под колесами машины пыль. В одном из домов быстро задернулась оконная занавеска; шпионили то оттуда, то отсюда — это уже начинало подбешивать. Неудивительно, что бесединская мать долго не продержалась. У Андрея же были другие планы: нужно было заполнить своим кривым почерком несколько толстых тетрадей, чтобы потом назвать этот подход «терапевтическим». А потом, может быть, послать все к черту и попросить Федю, чтобы черканул Нюбергу ответочку. Опускаться до коллаба Андрей не собирался, но вот что-то вроде интервью или подкаста… Видимо, его все-таки продавили. Всех продавливают. Когда он отвернулся к воротам, в окне дома наблюдателя снова мелькнула тень.***
Беседин переживал за него настолько, что даже оставил написанную от руки инструкцию, как правильно растапливать баню, чтобы не угореть. «Да я и так знаю, ты че», — начал было противиться Андрей. Они же частенько выбирались с компанией на природу, на дачи и базы отдыха; но Беседин был непреклонным гиперответственным человеком. С утра кто-то снова стучал в ворота. У Андрея от такого пробуждения резко упал градус интеллигентности в организме; первая ночь в одиночестве прошла беспокойно. Сначала он никак не мог заснуть, потом снилась всякая дрянь. Настолько нелогичная, что он не запомнил. А теперь вот, в половину седьмого от него настырно чего-то хотели. Он неустойчивой походкой добрел до ворот и, только когда отпер щеколду, понял, что инстинкт самосохранения проснуться еще не успел. Но в самом деле, не будут же на него вот так сходу нападать как краснодарская гопота. — Ты правнук бабки Катерины? — в лоб спросили его. Мужик средних лет, с усами как у моржа и парфюмом из перегара, родненьким, как дед после смены на заводе. — Ну, нет, — попробовал окончательно отмазаться Андрей. — Пиздит, — уверенно раздалось со стороны забора. Там стояло человека четыре, жались друг к другу, будто боялись. Одна женщина «незаметно» перекрестилась. Боевитой Марины и ее брата, что искали блудного Ваську, среди них не было. — Пиздишь, — сообщил ему все тот же мужик. — По глазам вижу, что пиздишь. Что он там увидел, интересно. Неужели сейчас предъявит за то, что цвет разный немного. Уже выходя из себя, Андрей подбоченился, и выпалил честное: — А нахуй оно мне надо? — Васька пропал сразу как ты с дружком своим приехал, — выкрикнула женщина. — Он вот умный, а ты остался на кой-то. — Да не видели мы Ваську вашего, — как можно вежливее ответил Андрей. — Я вам мешаю? Нет. Ну вот и до свидания, — он попробовал закрыть ворота, но подсунутый в щель сапог застопорил створку. — Да что еще? — Ты давай не горячись, — сердито сверкнул глазами мужик. — Должен был понимать, куда суешься. Катерина деда моего на тот свет свела заговорами своими, и вообще много кому по Терновке гадила. А мы тебе зла не желаем. — Вот уж спасибо, — от его тона захотелось захлопнуть ворота так резко, чтобы пальцы в сапоге захрустели. — За языком следи, — тут же одернул его кто-то. — Со старшими разговариваешь. Заезженная пластинка. Сначала заклюют толпой, а потом будут возмущаться, что ты в ответ им тоже перья выдрал. Андрею уже начало казаться, что его сейчас силком выволокут за ворота и казнят прямо посередине улицы. — В знак примирения, — в очередной раз сжалился моржеватый сосед. — Приходи ко мне сегодня вечерком. Посидим, ты о себе расскажешь, я послушаю. По рюмашке пропустим за знакомство, а там, глядишь, и решим, чего с тобой делать, — он в предвкушении потер руки. — Что скажешь? — Я не приду, — отрезал Андрей. 196 дней. Так долго он еще никогда не держался, даже когда это не было проблемой. — Почему? «Потому что кто ты, блядь, такой, чтобы решать, что со мной делать»? — хотелось не совсем фигурально плюнуть ему в лицо. — Не пью. — Вообще? — Вообще. — Ну ты даешь, — присвистнул мужик. — Неуважительно. Ладно, — притворно вздохнул он. — Осторожнее будь. Видимо, Андрей таки перешел дорожку местному авторитету. Вел он себя уж точно так, как будто собственноручно заложил первый камень в Терновке. — И Вам не хворать, — и закрыл дверь, как только из щели змеей выскользнул сапог. На его пожелание кто-то разразился гневной тирадой, мол, точно Катеринино отродье, и к гадалке не ходи. И как с ними разговаривать после этого? Сами все за него порешали, сами обвинили во всех смертных грехах, сами обиделись. Сдаваться он не собирался. Жаловаться Беседину не собирался тем более; коротко маякнул, что все супер, никто не достает, книга пишется. Тот не поверил, Андрей по интонации текста понял. Писатель же, ага, вся жизнь как поиски глубинного смысла. Ему даже удалось относительно спокойно поспать до половины одиннадцатого. Потом приготовил нехитрый завтрак из привезенных еще Бесединым продуктов и засел за работу. Так или иначе, постоянно думал о том, что буквально живет в доме ведьмы и, вроде как, чувствует себя здесь вполне нормально. Если бы не соседи… Андрей надеялся, что они скоро сами поймут — он пришел с миром. Ритуалов в саду не проводит, с банником на брудершафт вениками не хлещется. Уймутся, никуда не денутся. А у него были дела поважнее: богиня гроз полюбила океан и никак не могла добиться взаимности.***
Андрей не планировал выходить из дома без надобности, но назло терновчанам решил. Опробовать почти собственноручно починенный велосипед, вспомнить те моменты детства, которые хоть как-то еще хотелось вспоминать. От сна осталось очень странное послевкусие, как будто хурма язык завязала; снова что-то тревожило, а образы все никак не формировались. Кто-то истерически смеялся, на одну ноту не дотягивая до полноценного кошмара. Но чувство неизбежного нарастало, как собирающиеся на горизонте тучи, готовые пролиться дождем. Кислотным, вероятно. Он проезжал мимо пруда, когда услышал надрывный женский плач; ускорился и из-за деревьев увидел, что на каменистом берегу столпились люди, что-то выясняя на повышенных тонах. Андрей автоматически притормозил на кочке, откуда открывался вид на покатый спуск с едва протоптанной тропинкой. Внутри все похолодело, когда рыдающая вдруг упала на колени возле куска брезента, из-под края которого торчала человеческая рука. Синюшно-белая и раздутая, как медицинская перчатка на готовой браге. Это Марина нашла «загулявшего» мужа. — Вася, Васенька, — она чуть ли не билась головой оземь. Мужик Моржовые Усы сказал, что нужно вызывать ментов из соседнего села. — Менты тут не помогут, — Васькин брат сделал шаг подальше от кромки воды. — Русалка его утащила, как пить дать. Опять началось, — и посмотрел прямо на Андрея, замершего на проселочной дороге. Ни слова, ни жеста не подал, но тому вдруг стало жутко. — Все по пизде пошло, как городские приехали. Это донеслось уже куда-то в спину, отрикошетило от острых лопаток и камнем упало в воду. Андрей катил в никуда, лишь бы подальше от витающего в воздухе запаха тины и смерти. Руль так и норовил выскочить из потных ладоней, а воображение дорисовывало недостающие части портрета утопленника: разъеденную рыбешками кожу, подернутые белесой пленкой глаза. Высокий, рыжий. И мертвый. А Беседин еще ходил купаться на пруд, когда в нем уже готовился всплыть труп. Русалка утащила. Почти как у него в книге. Андрея тряхнуло, когда он наехал на камень и чуть не потерял равновесие. Успел притормозить педалями и только пропахал дорожную пыль носком побитого кеда. Вспомнил, что в легких становится так холодно и больно, когда в них заливается вода. И поверхность постепенно отдаляется рябью, превращаясь в лед в середине июля, и его не сдвинуть с места, сколько не лупи по нему ладонями изнутри. Это точно был июль, но число Андрей не помнил. Не собирался отмечать годовщины дня, когда отец выловил его из моря, как второй день рождения. Потому что никак не мог поверить, что выжил. — Эй? — только услышав хриплый мужской голос, Андрей осознал, что весь дрожит, положив голову на сложенные на руле руки и упершись одной ногой в раму велосипеда. — Тебе плохо, что ли? — Нет, — не разгибаясь, соврал Андрей. — Там человек утонул. — Так ты из-за этого так пересрал? — раздалось насмешливое, но уже с облегчением. — Ага. Страшно было тонуть, пока он не отключился. А потом из носа и рта на раскаленный кубанским солнцем песок вдруг хлестанула вода, и он задышал. — Откуда приехал вообще? — Из дома бабки Катерины, — Андрей вскинул голову, чтобы оценить реакцию. Стоящий перед ним парень на деревенского не особо походил — и кепка новая, и пирсинг в носу. В татуированной руке корзинка с грибами, а вторую он протянул для рукопожатия. — Ваня. — Андрей, — ладонь сначала о штаны вытереть пришлось, слишком потная была. Далеко он со своими мыслями заехал, раз до владений грибников добрался. Сейчас еще отхватит по почкам за то, что все подосиновики распугал. — Слышал про тебя, — сдержанно кивнул Ваня. — Сергеич говорил, что в ведьмином доме пацан борзый живет. — С усами как у моржа? — Он. — И ты веришь? — Андрей на всякий случай чуть откатил велик. Вдруг удирать сейчас придется. Хотя Ваня — современный человек, вроде бы, в полумраке лесочка зрачки интересными кажутся, правда. Да Андрей и сам выглядел не лучше, причем всегда. Ему за зрачки будет по любому поводу прилетать еще пару лет точно. — Не верю, но, — Ваня привалился к куцой березке. — Ты бы лучше уезжал отсюда. Еще один, Господи. Да откуда же вы такие осведомленные беретесь. — А то что? — Травлю устроят, — пожал плечом Ваня. — Им лишь бы козла отпущения найти, и вот тут ты нарисовался весь такой неформальный. Да еще и в Катеринином доме поселился. Не с Ваниными татухами было говорить о «неформальности», но Андрей не стал акцентировать. — Заебали запугивать, — он уже готов был психануть и первым полезть в драку. Адреналина не хватало, да. Чего-то, что бы унесло надежно и надолго, и, желательно, без отходосов на три дня. Ему вот уже и так выпить предлагали, это он не подрасчитал. Думал, уезжает от соблазнов, а оно вон как, бухло чуть ли не с доставкой на дом. — Дело твое. Я просто предупредил. — Спасибо, — Андрей запрыгнул на велик и круто развернулся, чтобы Ваня понял, как ему насрать. Обратно нужно было снова ехать мимо пруда и утопленника; храбрость начала угасать, но потребность во всплеске гормонов продолжала сверлить мозг. В ушах засвистел ветер. — Андрей! — донеслось вслед. — Что? — не оборачиваясь, крикнул он. — Если услышишь, как девушка помощи просит — на голос не иди, — эхом раскатилось по кронам деревьев. Еще не легче. Андрей еле сдержался, чтобы не показать Ване средний палец, и резво помчал в сторону Катерининого дома.***
Два дня Андрея никто не трогал. Два дня он не выходил из дома, потому что зарядил ливень, тестируя крышу на прочность. Шторм нещадно колотил по шиферу градом, захлестывал в щели старых окон, выл в трубе. Несколько раз от грозы вышибало электричество: на час, на два, и Андрей зажигал вечером свечи, чтобы продолжать писать. Любовная линия между капитаном корабля «Последняя фантазия» и русалкой не клеилась, после того как терновчане обвинили ее род в бедах. Судно упорно разбивалось о скалы, но нужно было найти лазейку. Сговор с сиренами? Заклинание? По сюжету русалка не была злом, она просто не могла обуздать вверенную ей стихию. Но любовь не спасала, она должна была погубить их обоих, просто чуть позже; они оба так долго травились этим ядом, что привыкли, а потом по-шекспировски превысили дозу. Андрей заснул за столом, подложив под голову тетрадь. Когда проснулся, в окно били солнечные лучи, подсушивая потоп на подоконнике, а столешница и края страниц были закапаны воском от выгоревшей свечи. Он чертыхнулся и ногтями начал отковыривать круглые бляшки. Нужно быть повнимательнее. И спать в кровати, а не где вырубать начнет. Отдохнувшим Андрей себя не чувствовал. Ему снился Охра. В этот раз совершенно четко, его спрятанное в черноте ночи лицо было так близко, что Андрей мог пересчитать его клыки. Которые как будто никогда не размыкались, застыли неподвижной маской на пустоте, растянутой так, что она едва ли не трескалась. И он хохотал, как тогда, в детстве, где прятался под кроватью вместе с другими. И Андрей думал, что перестал бояться. Андрей думал, что Керриган достаточно раскрыла тему страха в своих рассказах, чтобы он мог это пережить. Поверить, что монстры из детской его боятся. Охра всегда вносил свои правки в написанные Андреем правила. Стул скрипнул, а вместе с ним хрустнули позвонки в спине Андрея. Стоило бы размяться и прокатиться на велике до магазина; Беседин рассказывал, что продавщицей там работает бойкая женщина несколько за -дцать, которая очень настойчиво впаривала ему презервативы «на сдачу». Согласился он или нет, Андрей уточнять не стал. Скоро сам узнает. В воздухе все еще пахло дождем, шины скользили по мокрой траве, чтобы потом контрастно забуксовать в раскисшей слякоти; ездил Андрей быстро, уверенно, даже подумывал по возвращению в Петербург приобрести нормальный велик, раз уж для бега дыхалка ни к черту. За спиной трепался пустой рюкзак. Поездка предстояла долгая: магазин находился на самой окраине Терновки, и в пути он надеялся успокоить расшалившиеся нервишки. Возле одного из заборов женщина прикрыла своему ребенку глаза, когда Андрей на полной скорости под горку пролетел мимо. Бред какой-то. Беседин рассказывал, что его бабушка еще в юности уехала из Терновки учиться в Петербург, где и вышла замуж; а сама Катерина в ее речах упоминалась редко. Странная была мадам, Андрей уже на своей шкуре ощутил. «Травлю устроят», — прозвучало в голове. А Ваня-то сведущ. Подозрительно даже. Андрея так и тянуло притормозить возле пруда, просто чтобы убедиться, что там по колено в воде не будет столбом стоять Васька-утопленник, как оно ему приснилось. В неудобном положении спал, шею защемило, вот и привиделось. А думать бы стоило о том, что его окружает в реальности, а не во снах. — Да куда ж ты! — едва успел вскрикнуть Андрей, резко выворачивая руль влево, чтобы не сбить невесть откуда выскочившего дымчатого кота. Затормозил слишком поздно; краем глаза успел заметить, как кот, прижав уши, на полусогнутых усвистал в жиденькие кусты, а сам кубарем полетел с обочины узкой дороги. Мир перестал вращаться только тогда, когда Андрей окончательно грохнулся в приличной глубины канаву. Повезло, что велосипед по ребрам не поддал, а то точно переломал бы. Они и так болели. И вообще все болело, потому что его угораздило проехаться по сухостою и приземлиться на перемежаемые редкими травинками камни. Андрей моргнул и уставился на плывущие по небу облака. Или это перед глазами все плыло, утягивая на дно, как тогда — Не думать. Нельзя было об этом думать. Судя по ощущениям, ободрался он знатно, но подняться все-таки смог. Сначала на четвереньки, на пробу, а потом с трудом разогнулся. Пустой рюкзак за плечами немного смягчил падение, но спину он все равно отшиб. Андрей покрутился туда-сюда; вроде бы терпимо. Теперь нужно было выкатить велик обратно на тропу. Главное, что кота не переехал. Велик, в отличие от Андрея, не пострадал вовсе. Трава еще не полностью просохла, и Андрей то и дело оскальзывался, отбивая вдобавок еще и колени. Жарило солнце, отбирая у земли подаренную дождем влагу; Андрей весь взмок в своих черных шмотках, и макушку начало припекать. Он на автомате таранил велосипед наверх, выбиваясь из сил, хоть было и не столько высоко и тяжело, сколько неудобно. — Ниче ты там наебнулся, Печкин. Андрей вскинул ладонь к глазам и сквозь слепящие лучи увидел высокого мужика в кожаном фартуке и с какой-то железкой в руках. «Ну вот, приплыли», — меланхолично подумал он. Если кто-то из терновчан его преследовал, то здесь его и закопают. — Давай помогу, — предложил мужик и сделал шаг вперед, протягивая что-то похожее на монтировку. Андрей вздохнул, и обреченно попер велосипед навстречу предполагаемому маньячине. Тот чуть спустился и ловко подцепил руль железным крючком; теперь Андрей понял, что это была кочерга. Ухватился за нее же, уже не думая, и позволил себя вытащить, тут же потеряв равновесие и повиснув в стальной хватке. — Спасибо, — выдохнул он. Только сейчас почувствовал, как устал, и пить хотелось, а воды он с собой не взял. Нужно было немного посидеть в тени, а там до магазина было уже рукой подать. — Да пожалуйста. Мужик оказался моложе, чем Андрею сначала показалось. Бородатый, волосы в хвост собраны. Тоже с татуировками, прямо воплощение терновского стиля. Что ж, у этого места было не все потеряно, кажется. — Андрей, — его не спрашивали, но он представился. В ответ протянули широкую мозолистую ладонь. — Федор. Я там в кузнице работаю, — он указал на одиноко стоящий сруб в чистом поле. — А там живу, — махнул он на дом чуть поодаль. — Ты из Терновки? Андрей кивнул. — В магаз ехал. Чуть кота не сшиб, свернул слишком резко и улетел в кювет. Федор посмотрел на него с братским сожалением. — Фильку? Без хвоста такой? — Не знаю, — Андрей потер ушибленный локоть. — Не разглядел. — Да Филька это, сто процентов, кот тракториста нашего, — протянул Федор. — Он тут один такой шляется. Жрать ко мне приходит иногда. Туповатый маленько, но добрый, — он улыбнулся. Андрей тоже было улыбнулся, он очень любил кошек, но то, что Федор сказал следом, сбило его с толку. — Ты башку разбил, кстати. — А? — Андрей медленно провел рукой по шее и понял, что футболка прилипла к спине не только от пота. Кровь уже подсохла, склеив волосы на затылке, но на кончиках пальцев осталось немного красного. Теперь понятно, почему подниматься было настолько трудно. Он в адреналиновом угаре и не заметил. А теперь как-то все разом навалилось, и в ушах вдруг зашумело. — Тихо, тихо, стоять, — его крепко придержали за плечи. Ну вот, отлично, сейчас бравый кузнец всея Терновки подумает, что Андрей чуть не свалился в обморок от вида крови, позорище городское. Ему не впервой было расшибаться, и такого раньше не случалось. Было стыдно. Но Федор почему-то и не думал его стебать за слабость духа. — Все нормально, — пробормотал Андрей. — Щас отпустит, и я дальше поеду. — Куда ты поедешь? До первого столба? — задал риторический вопрос Федор. Первый же столб стоял метрах в трех от них. — У меня дома хлеб закончился. Старался не думать о том, насколько жалобно это прозвучало. — Ты продавщицу до кондрашки доведешь своим видом. Пойдем ко мне, умоешься хоть, — Федор ловко подцепил лежащий на земле велосипед и поставил его на колеса. — На, кати свою колымагу. Опираясь на руль велосипеда идти было удобнее. Надежнее как-то, да и Федор со своей кочергой очень уж сильно переживал. Андрей не горел желанием поворачиваться к нему спиной, чтоб невзначай по загривку не огрел. То, что он добровольно поперся к Федору в логово, уже даже особо не смущало. Дом Федора был еще меньше дома бабки Катерины: крепко сбитый заборчик, сенки два на два, небольшой коридорчик и отделенная от кухни русской печью спальня. Мебель ручной работы, с гарантом качества на века; холостяцкий функциональный минимализм, ничего лишнего. Видимо, жил Федор один и ничего в этом раскладе менять не собирался. Судя по стоящим в углу снастям, увлекался рыбалкой. Оставалось надеяться, что не на легендарном пруду с мертвяками. Андрея усадили на табуретку возле стола. Он еще раз потрогал затылок — кровь больше не шла — за что чуть не получил по рукам от Федора, мол, заразу занесешь. Тот все возился с аптечкой, и вскоре притащил вату и перекись. — Корни обесцвечивать будем? — ляпнул Андрей. Видать, действительно нихерово приложился. — Не вертись, — буркнул Федор. — Модник хренов. Батя тормозить не учил? — А ты думаешь, в кого я такой тормоз? Последний раз на памяти Андрея отец объявлялся на его шестнадцатилетие, чтобы «отучить его курить», потому что кто-то из друзей родительских друзей настучал. Устроил ему выволочку прямо во дворе возле дома, мать даже наверное из окна видела. Андрей тогда напился в первый раз, и в авантюру с выкуриванием, как угрожал отец, целой пачки, вписался запросто. На слабо его было не взять, но вынесло уже, кажется, на третьей. Он не помнил, что было потом, но подозревал, что ему было очень плохо. А больше отец в его жизни не появлялся. Курить Андрей так и не бросил. Кое-как получив пестрящий тройками диплом, он наугад уехал в Петербург, подальше от моря, от развалившейся семьи, прихватив с собой лишь багаж ненужного опыта. — Так больно? — Федор надавил на пробитую кожу. По разгоряченной шее потекли холодные струйки перекиси, и это было даже приятно; из-за происходящего Андрею начало казаться, что его хватил тепловой удар. — Нет. — А так? — А так да, — Андрей дернулся, и чуть не опрокинул флакон. — Ну хоть зашивать не надо, и то хорошо. Федор аккуратно вытер кровь; ее на волосах было чуть больше, чем Андрей ожидал, но, вроде бы, сотряс он не заработал. Спросить бы, с чего вдруг такая забота, но он не хотел нарываться. Федор, вроде как, пока что был на его стороне; но грызло осознание того, что он примкнет к лагерю противников Катерины, как только узнает, где именно Андрей живет. А пока, ему дали попить, ополоснуть лицо в умывальнике, промыть ссадину на локте. Федор смотрел на него изучающе; видимо, падение Андрея со стороны выглядело очень уж грандиозно. Но желание гонять оно у него не отбило. Наскоро, но душевно поблагодарив Федора — а теперь ведь еще должен будет — он собрался было встать, но от следующего вопроса снова плюхнулся на табурет: — И давно завязал? Федор был серьезен. Юлить перед серьезным Федором было вообще не вариант. — А как ты догадался? — По стеклянному взгляду и желанию творить хуйню. — Ну спасибо, — по больному ударило, так-то. Потому что правда. Потому что Андрей теперь едва ли мог узнать себя в зеркале, да и все говорили: изменился, а почему нельзя быть как раньше, но трезвым. Чего сложного-то. Просто будь собой, только не бухай. — Да хорош обижаться, — смягчился Федор. — Я и сам через это прошел. Симптомы знакомые, потому и спросил. — Двести дней сегодня, — сказал Андрей. И сразу таким маленьким это число показалось, если сравнивать по количеству в разрезе «пил-не пил». Таблетками, как он говорил сам, просто «баловался», но затянуло все равно. — Молодец. У меня два года. — Молодец, — эхом отозвался Андрей. Неужели нашел кого-то, с кем можно поговорить. Этот явно адекватнее Вани-грибника будет. Еще немного, и Андрей совсем раскиснет и будет готов кинуться в объятья к кому угодно, потому что похер уже. У Федора вон какая бицуха — удержит, пока ему будут плакаться в жилетку. Наверное, это все тактильный голод. Наверное, это желание творить хуйню. Из мыслей его выдернули ободряющим шлепком по плечу. — Вставай, до магазина поедем сейчас. Андрей не стал спорить и потянулся за рюкзаком.***
У Федора был небольшой синий грузовичок с открытым кузовом, куда они погрузили многострадальный велосипед. Многострадального Андрея же погрузили на пассажирское сиденье; ремней безопасности здесь не водилось. Адреналинчика хотел? Получай. Решив, что дважды в одну канаву упасть нельзя, Андрей расслабился. А Федор вдруг сказал: — Я понимаю, что тебе тяжело. И Андрей ответил: — Да и тебе непросто. Доехали быстро, он бы и сам смог, несмотря на синяки. Не очень-то они его и беспокоили пока что, пока кровь бурлила. Почему-то он ожидал, что продавщица считает его ауру и даст от ворот поворот, но она оказалась женщиной сердобольной, даже халявную шоколадку подсунула. Презервативы не предлагала. Зато расписала все достоинства «Беленькой», или «ну возьми что-нибудь подешевле». Андрей вежливо отказался. Она как-то взгрустнула. Вернулся к Федору с полным рюкзаком и даже довольным. — Куда везти тебя? Настало время неловких признаний. — Ведьмин дом знаешь? — с места в карьер стартанул Андрей. Федор медленно кивнул. — Там живу. — Только не говори, что почтальоном устроился, — это, казалось, кузнеца заботило куда больше. — Не, дядя Федор, посылок не будет, — фыркнул Андрей. Они уже ехали в сторону Терновки. — Я… — сказать или нет? Ну максимум поржут над ним, и все. — Я книгу пишу. — Это хорошо, — Федор одобрительно цокнул языком. — Отвлечешься хоть. Меня вот работа отвлекает, это семейное дело у нас. Хотел уехать поначалу, а потом думаю: ай, к черту. Успеется. — Успеется, — согласился Андрей. Какие их годы, раз уже столько всего проебано. Дальше ехали молча, и становилось как-то нервно и муторно; как в детстве перед возвращением домой из школы с двойками, как из универа с проваленным экзаменом. Понимаешь, что по собственной вине влип, а нагоняй от матери получать не хочется. На терапии Андрею говорили, что он не должен во всем винить себя. Терновчане так не считали. — Федька, ты чего?! — ахнула немолодая женщина с серебрящейся проседью косой, едва завидев его грузовичок. Одна из «активисток», что частенько крутились возле ведьминого дома. — Приезжих катаешь? — Да, теть Лен, — неохотно отозвался тот. Андрей с ней даже не поздоровался. Через пару домов кучка мужиков поинтересовалась у Федора какого, собственно, хера он не выкинул Андрея из машины еще на окраине, за что были бесцеремонно посланы нахуй. Вот это был уже другой разговор. — Фанатики местные, — пояснил Федор. — Если совсем житья давать не будут, пригоняй ко мне, дорогу знаешь. Могу к себе подмастерьем взять. Это было шуткой, но с долей шутки. Андрей обещал подумать; он вообще много обещал, но думал редко. Скорее, делал что-нибудь наперекор, как будто черт на левом плече беспрестанно орал в рупор. У Охры рупора не было. — Спасибо, — пробормотал Андрей, когда Федор выгрузил его велик прямо у ворот. Завтра с утра хотел еще покататься, и из вредности пойдет. А на сегодня было достаточно, и его ждал роман.***
Он просидел за работой до самой ночи, продолжая выплескивать эмоции и сюжет на бумагу уже при теплом свете лампочки. Вспомнил, что с обеда не курил, и резко вдруг приспичило так, что хоть бесединский закон нарушай. Но совесть не позволила поджечь сигарету прямо в комнате. Окно было приоткрыто, и Андрей высунулся в него, сыпя пеплом в палисадник. И увидел что-то, точнее, кого-то, копошащегося у забора. Дом Катерины не примыкал к другим, находясь чуть на отшибе, и просто так сюда никто не заходил. Уж не с добрыми намерениями точно. — Чего надо? — он чуть не перевалился через подоконник, пялясь в черноту. Там заметался человеческий силуэт, проклиная Андрея женским голосом. До седьмого колена в обе стороны, чтобы даже почившим земля пухом не была. Потушив сигарету о каменную завалинку, Андрей вышел из дома. Стемнело знатно, да и через плотный навес веток деревьев свет звезд почти не проходил. Вдоль по улице прошмыгнула женщина и скрылась, петляя между домами. Он успел только увидеть мотающуюся на ветру длинную косу. — Ну Вы даете, теть Лен, — Андрей устало потер глаза и, включив на телефоне фонарик, пошел осматривать владения. Возле пустой поленницы со стороны улицы обнаружился небольшой черный мешочек с нарисованным на нем мелом белым крестом. Он наклонился, чтобы рассмотреть. — Не трогай! Андрей отскочил одновременно от голоса и от мешочка, едва не снеся спиной забор. — А ты что тут… — не успел закончить он, когда стоящий перед ним Ваня с хрустом отломал ближайшую ветку и осторожно подцепил мешочек за узелок бечевки, которой тот был завязан. С уголка плотно набитой чем-то ткани упала черная капля. Почему-то Андрей знал, что она на самом деле красная. — Ну и гадость. — Да я тут живу неподалеку, — Ваня свободной рукой указал на поворот. — Бабушке помочь приехал. Питерский? — спросил он Андрея. — Почти, — замялся тот. Зачем Ване было знать? — Переехал пять лет назад. — Откуда? — Какая разница? — начал заводиться Андрей. Как-то не подумал о том, что Ваня ему в лицо сейчас эту мерзость в мешке кинет. Воняло тухлятиной. — Давай, убирай эту херню, у меня желудок не железный, — он попробовал отвернуться и зажать ноздри, но Ваня сунул свою инфернальную удочку ему в руку. — Это подклад. На смерть. За баней положи в кастрюлю и сожги, — серьезно сказал он. — Пепел рядом закопай, хоть вместе с кастрюлей. Не думаю, что ты после этого в ней гречу варить захочешь. Андрей брезгливо покосился на истекающий… чем-то подклад. Прицельно посветил Ване в лицо. — Ты ТВ-3 пересмотрел? — Хочешь рискнуть и развязать? — Только после Вас, мсье, — Андрей сделал кривой книксен. Мешок на конце ветки опасно покачнулся. — Ну вот и все. Мне бабушка рассказывала про такое, — Ваня издалека указал пальцем на меловой крест. — Надежное дерьмо. — А ведьма — Катерина, смотри, не перепутай, — съязвил Андрей. — Да у вас тут каждый второй сначала учится порчу наводить, а потом читать и писать. А мне разгребать за вами. — Разбирались бы, знали бы про откат, — парировал Ваня. — Сожги уже, и не мучайся. Стоило бы, чтобы эта штука, наконец, перестала так вонять. — И тебе спокойной ночи, — пробормотал Андрей. На том и разошлись.***
Когда Андрей выкатил велосипед за ворота, первым делом ему в щиколотку прилетел камень. Небольшой, но по кости шибанул чувствительно. — Э, — возмущенно прикрикнул он на смеющихся пацанят у забора. — Совсем оху… — ладно, вспомнил, что при детях нельзя. — Офигели?! В ответ пульнули еще один камень, попав на этот раз уже по колену, через штанину прямо по свежему синяку. Андрей силой удержал руки на руле, чтобы не согнуться и не потереть ушибленное место. Пусть думают, что ему все нипочем. Безвыходное положение, вообще-то: не обратно же бросать. Тогда точно со всей улицы терновчане сбегутся, чтобы ему навалять уже по-взрослому. Андрей стиснул зубы от злости и запрыгнул на велик. На рассвете снова дождило, и на дороге в рытвинах собрались рыжие лужи; Андрей на полной скорости пролетел по одной из них, чуть притормозив в самой глубокой части, чтобы пацанов окатило мерзкой жижей. Судя по словам, которых нельзя было произносить при детях, но можно было произносить детям, грязевые ванны они оценили на десять из десяти. Кинули еще один камень, уже покрупнее, но промазали, и он просвистел мимо плеча. Лет семь-восемь пиздюкам, неужели родители настолько на воспитание болт забили. — Ведьма ебучая! — для верности крикнули вдогонку. Да. Забили. Андрей вчера сделал так, как посоветовал Ваня, уже начиная привыкать к новой рутине — сжег мешочек, от которого в огне разлетелись красные искры, не поленился и выкопал в конце поросшего полынью огорода ямку поглубже, и зарыл пепел вместе с кастрюлей. Беседин кухонную утварь вряд ли будет пересчитывать, а Андрей честно выбрал самую некрасивую посудину: алюминиевую и без цветочков. Во дворах всю ночь выли собаки. Заунывная симфония все еще трепала барабанные перепонки; вскоре ей начал вторить человеческий плач. «Опять», — подумал Андрей и вырулил в сторону леса, где впервые встретил Ваню. — Нельзя, нельзя, поворачивай, — ему тут же перегородили дорогу люди в милицейской форме. Сунули корочку под нос, мол, здесь работает Капитан Такой-то, а ты вали отсюда, пока признание выбивать не начали. За их спинами плач стал только громче, и к нему теперь примешались еще и ругательства. Возле дерева стоял Морж Сергеич, красный и бледный одновременно, а в кустах под полосатой простыней лежало тело. Видимо, накрыли первым, что попалось под руку. Рядом с операми стояла пара понятых. — Эх, Лена, Лена, — причитал Сергеич. — Что ее детям говорить будешь? — он развернулся и гневно попер на Андрея. Тот сдал назад вместе с велосипедом. — Гражданин, успокойтесь, — криминалисты оттеснили Сергеича обратно к деревьям. — Не мешайте следствию, — переключились они на Андрея. Тот ожидал большего рвения от сельской полиции, но никак не того, что его попросят сидеть дома и в лес не высовываться, потому что «дикие звери у вас тут бродят». Посмотрели на чуть подсохшие ссадины и спросили, кто его так отделал — Андрей так и сказал, что упал с велосипеда. Подробностей не потребовали. От нашедших тело терновчан уже вовсю ползли пересуды: «Ленке челюсть нижнюю оторвало, аж язык из шеи вывалился», «да я говорю тебе — он это. Катькин правнук», «Ленка-то как лучше хотела ведь», и так по нарастающей. Там, где определялась голова трупа, проступили красно-бурые пятна, и трава стала черной от крови. А ведь тетя Лена еще вчера бодрячком скакала в потемках по улице, радуясь сотворенной пакости и фонтанируя ненавистью. А ведь Ваня предупреждал про отдачу от порчи. На Андрея как-то странно посмотрели из-под фуражки. Его обдало холодным потом. — Выглядишь неважно, — с показным сочувствием прокомментировал Капитан Такой-то. — Витаминки попей, что ли. Вопросы будут — приду в гости. У них не было оснований его задержать, удивительно. Он быстренько прикинул варианты развития событий: подклад сжигал поздно, скорее всего, никто не видел. А если и видел, то что? Скажут, что местная Ленка оставила в поленнице проклятый мешочек, и за это Андрей оторвал ей челюсть в лесу и пошел сжигать улики? Он не стал говорить, что видел ее вчера, потому что не спрашивали, а право хранить молчание пока никто не отменял. Это тоже могло выйти ему боком, но он не хотел посвящать полицейских в мистический лор их деревни. Те и сами, поди, что-то знали — не первый год в соседях. За сокрытие информации светила статья, но Андрей не мог быть уверен, что погибла именно та самая тетя Лена с косой, и, в случае чего, решил отмазываться этим. Останки лица трупа ему так и не показали, за что он был несказанно благодарен. От души понадеялся, что все свалят на каких-то там диких зверей с брачным сезоном не по графику, а от него отстанут. — Да он это, — не унимался Сергеич. — Ну ты посмотри на него. — Видел его вчера рядом с лесом? — спросил капитан. Сергеич со скрипом прокуренных усов признал: — Нет. Андрей уже ехал прочь, но краем уха уловил детали своего наскоро срисованного фоторобота: что он зашуганный и слабый, и «болеет, что ли, вот-вот свалится», и вообще «торчок городской». Хватит с него витаминок, ага. Капитан в лицах и явно по знакомству разъяснял Сергеичу, что человек не в силах голыми руками оторвать вот так челюсть, и что на траве не было следов волочения, и все в этом духе. А потом он услышал, что на шее трупа были найдены следы зубов.***
Первый гонорар, заработанный Сарой Керриган, Андрей пропил. Второй тоже. На третьем начала болеть печень, но он не сдавался. Прятался от всех, от кого мог, шизел в четырех стенах и писал рассказы. Иногда ему предлагали засветиться в сборниках с другими авторами схожей тематики, и он почти никогда не отказывался. После истории о злом кукольнике Керриган начали шипперить с соавтором — красивой девушкой, которая удивительным образом держала в равновесии реальную себя и медийный образ, свой псевдоним и настоящее имя. В писательском закулисье даже произошел первый официальный деанон — они часто созванивались, общались по видеосвязи, вели переписку почти 24/7. Андрей все хотел пригласить ее куда-нибудь и пообщаться лично, обсудить сюжет и не только, но так и не рискнул. Переписка затихла спустя несколько месяцев после триумфа ее дебютного сборника. А Керриган везде была третьей лишней, бездушной торговой маркой, его клеймом. Маской, которая была куда талантливее, чем он сам. И так, за много лет, не было ни дня, чтобы Андрей не написал хотя бы пару строчек; да хотя бы и строчку, кривой мазок мыслей в заметках на телефоне или в блокноте. Даже когда все было совсем плохо. Федя лаконично намекал, что ему скоро придет пиздец. Не ошибся, сучонок. Но пиздец Андрею настал намного раньше, чем предсказывал Федя; сначала в тот день, когда он чуть не утонул, а окончательно — серым осенним вечером, когда отец признался, что у него есть вторая семья. И была давно, за несколько лет до рождения Андрея. Первенец, уже подросток, воспитанный и одаренный, не то что младший. «Ну охуеть теперь», — Андрей тогда сказал это вслух. «От кого только понабрался», — сокрушалась мать. Чемоданы были упакованы на раз-два; отец пытался общаться сначала раз в месяц, потом раз в год. Потом в тот злосчастный день рождения едва не довел Андрея до никотинового отравления, и окончательно исчез с радаров. Мать часто говорила, что Андрей растет таким же. Ненадежным и слабохарактерным. Охра в кошмарах говорил то же самое, потому-то в конце концов, Охры не существовало. Но легче от этого не становилось, ведь во снах Охра был царем и Богом, который, кажется, был не в курсе, что должен держать на особом счету тех, кто проходит программу двенадцати шагов. Может быть, он на тринадцатой ступени в дурака проигрывал дьяволу ключи от райских врат, может быть, ждал на четырнадцатой, чтобы пинком столкнуть на первую. Может быть, не ждал вовсе. «Так слабые люди говорят, которые не могут и не хотят помочь себе сами», — сказали как-то Андрею. И пусть, он спорить не стал. Он решил уехать из Терновки. «Йота» с утра не ловила ни на йоту, и позвонить Беседину он не мог, а значит оставался только один вариант: Федор. Чтобы подкинул его до ближайшей станции, а там можно было электричкой добраться до Петербурга. Дело было дрянь. Капитан Такой-то — снова показал и убрал свою корочку так быстро, что вечно сонный Андрей не успел ничего разглядеть — действительно к нему наведался. Посмеялся, вспомнив про легенды о бабке Катерине, циркулирующие по округе. Признался, что Сергеич уж очень настаивал, чтобы Андрея проверили, а они давние приятели. — Друг хочет дом продать, а я присматриваю, — сказал Андрей. Не соврал ведь. — Ниче не выращиваешь? — хохотнул капитан. Он вообще был смешливый дядька, такой приторно-свой-в-доску, что у Андрея по спине мурашки побежали. Казалось, что он и резиновой дубинкой мог человека отлупить со все той же милой улыбкой, и заставить подписать, что угодно. — А Танюхина дочь недавно целый букет хапнула, если ты понимаешь, о чем я, — он хитро подмигнул. — Так что ее в кино не води. — Не выращиваю. Не буду. Андрею стало мерзко. И жалко бедную Танюхину дочь, которую сейчас по всем дворам вместо помощи будут полоскать, как последнюю шлюху. Андрей не любил драться на трезвую голову, но козлу, который ее заразил, втащил бы с удовольствием. Он то и дело дергался, кусал ногти, для него вообще дольше двух минут посидеть спокойно было проблемой, и капитан это замечал. Мог это использовать против него, конечно же. Тот еще немного помучал его своим пристальным взглядом, пощеголял сортирным юмором и, наконец, свалил. Андрей выдохнул и поставил чайник. Теперь нужно было как-то уговорить Федора.***
— Ну ты вовремя, конечно, по съебам дать решил, Печкин. У меня машина буквально вчера сдохла. — Бывает. Андрей и не ожидал чего-то другого. Он ведь ничего хорошего никому не сделал, чтобы заслужить помощи. Ну ничего, дядя Федор, Печкин обязательно что-нибудь придумает. Бежать надо было из этого адского Простоквашино, пока местные мама Римма и папа Дима ему тут «Мидсоммар» не устроили. Из жерла кузницы выходил горячий воздух, и было нечем дышать. Андрей развернулся и покатил велосипед в обратном направлении. — Да куда ты, блин. Андрюха, — нетерпеливо окликнул Федор. Тот остановился, стоя к нему спиной и всем видом показывая, что слушает. — На моцыке ехать согласен? Андрей представил, до какой степени ему отобьет задницу по всем этим чудо-кочкам и кивнул. Не сказать, что в машине трясло меньше. Главное, зубы покрепче сжать, чтобы не раскрошились. — Ну вот и отлично. Федор сказал, чтобы Андрей пока шел собираться, и что заедет за ним к трем. Как будто не переживал, что проклятие дома ведьмы перекинется и на него; в суть его ремесла Андрей не вникал, но было ясно, что в Терновке Федор — человек нужный. К нему приставать не рисковали. Видимо, мог и уебать собственноручно выкованной кочергой. Теперь Андрей старался не смотреть не только на пруд, но и на лес, в котором нашли тело тети Лены. Продавщица ему сказала, что в Терновке никто не умирает просто так; души как будто застревают в параллельном мире, продолжая существовать в нем, изредка просачиваясь в тоненькие щели разломов. Добрая женщина, Ириной представилась, сказала, что об Андрее слухи далеко зашли — даже в соседнем селе занервничали. У них убийств пока не происходило. И перекрестилась, потому что слава Богу. У нее там жил сын с женой. Когда Андрей подъехал к дому, там как раз заканчивался конкурс на лучший похабный слоган у него на воротах. Детишки, конечно же. Из той же шайки, что в него камни швыряли; теперь вот мстили за то, что он их грязью окатил. Изложили весь свой словарный запас таким плотным потоком, что местами меловые надписи сливались в сплошное белое пятно. Были там и цензурные слова: «ведьма», и «чужак», и даже «сдохни». До самого верха пиздюки не дотянулись, но по своему росту изгадили так, что сам РКН заебался бы цензурить. Ладно хоть краску не догадались принести. Завидев его, малолетнее хулиганье бросилось врассыпную. Не иначе как родители надоумили, а что — цветам жизни все шалости. Даже знаки какие-то накорябали, антиведьминские, наверное. Но Андрея после эпитетов Нюберга и рядовых недоброжелателей в сети это не особо тронуло. Как бы то ни было, жизнь заставила отрастить панцирь, то и дело колотя по нему снаружи. — Да и хер с ним, — Андрей подобрал с земли случайно оброненный кусок мела и исправил несколько орфографических ошибок в ругательствах. Если материться, так грамотно. Толкнул дверь, собирая на черную футболку известь с надписей. Все равно ведь уезжает. Он знал, что за ним опять наблюдают, сменяя друг друга, кооперируясь у него за спиной, но пытаясь быть на шаг впереди. Немного тяготило, что он свалит вот так, как будто давая им победить, чтобы Сергеич потом с гордостью за стопкой водки рассказывал мужикам во дворе, как он храбро выгнал из деревни ведьму. Он знал, что пацанье не могло нарисовать на двери меловую улыбку в стиле Охры. Он сделал вид, что не обратил внимания. Вещей у Андрея было немного; вместе с тетрадями все умещалось в один большой рюкзак, с которым он приехал, и с которым потом гонял в магазин. Планировал устроить стирку в конце недели, но, кажется, уже не надо было. Терновка жила сельским хозяйством, кузнечным делом и алкоголизмом. Местные из деревни выезжали регулярно; кто-то работал в соседних селах, кто-то постоянно мотался в город. Видимо, Ваня был одним из таких — после ночной встречи Андрей его больше не видел. А то бы вместе поржали с высера постмодерна, что теперь красовался у него на заборе. У него было два часа, чтобы собраться, и заполнить хотя бы полстраницы в тетради. Дело хоть и медленно, но продвигалось. Но образ бравого Капитана Н. так и норовил заменить скользкий тип Капитан Такой-то.***
Андрей думал, что Федор сморозится в последний момент, но все равно запихнул в рюкзак все, что попалось под руку, вроде бы сойдет. Он и не брал с собой ничего ценнее телефона и зарядки к нему. Когда под окнами затарахтел мотор, он даже сначала не поверил. — Андрюха! Вылазь! Настрой у Федора был бодрый. Андрей даже ощутил в себе отголоски его куража. Которые, впрочем, тут же пропали, когда он увидел красный раритетный «Урал» с люлькой. Краска в некоторых местах чуть облупилась, обнажая островки ржавчины, но раз Федор умудрился приехать с окраины деревни аж до дома Катерины, то этот венец творения отечественного автопрома был вполне на ходу. Шлема на Федоре не было. — А тебе совсем на безопасность насрать? — осторожно спросил Андрей. Один раз уже голову расшиб, спасибо, повторять не хотелось. Затылок до сих пор побаливал. — Не, я тебе там авиаторскую шапку на сидушку положил, — гордо отозвался Федор. — С очками. Батину. Кожаная ушанка с подкладкой из овчины от прямого удара о булыжники вряд ли бы его спасла, но давала хоть какую-то иллюзию защиты. — Ладно, — Андрей быстро забрался в люльку и сжал рюкзак коленями. — Спасибо. За окраину выедем — надену. При Федоре закидать камнями его почему-то не решались. — Фигá у тебя тут на заборе мастер-класс по трехэтажному, — оценивающе сказал Федор. — От души постарались, выродки. — Да ладно, — отмахнулся Андрей. — На их совести. Поехали уже. Совести у «выродков», конечно же, не было. В этом Андрей не сомневался, но не сказал. Как он и думал, трясти начало сразу же, как Федор дал по газам. От посадочного места в люльке остался только железный каркас с едва прикрытыми потрескавшейся кожей и поролоном пружинами. Андрей уже успел мысленно как минимум попрощаться со своим копчиком, а как максимум — оставалось молиться, чтобы какая пружина вдруг не стрельнула. Стеклянный козырек на люльке не защищал от прилетающей по щекам щебенки. На повороте Андрей сдался и надел летную шапку и очки — так хоть был шанс спасти глаза, если вдруг что. Федор говорил, что увлекается мотоспортом, а «Урал» — это так, батя для экспериментов оставил, а тот все никак не мог толком его починить, но на колеса поставил. Федор хотел перебраться в Петербург, а его родители жили здесь же, в Терновке, но на другой улице; отец уже практически отошел от дел, мать подрабатывала швеей. Все как у людей, сказал он. Все как у людей. Рассказывал еще что-то, но ветер сжирал слова, выплевывая их Андрею в лицо. Что-то шло не так, стервятником витало в воздухе, готовясь наброситься. Терновка не отпускала, как будто из мозга Андрея к ее центру тянулась пуповина, которую было так просто не перерезать. Чем дальше они отъезжали, тем хуже ему становилось. От непрекращающейся болтанки казалось, что он сейчас подавится своей отбитой на ухабах печенью, от шума мотора и запаха бензина сдавило виски. — Ты нормально там? — не оборачиваясь, спросил Федор. — Да, — слабо отозвался Андрей. Закрыл глаза и покрепче вцепился в борта люльки. Не быть ему космонавтом, Хьюстон, идите в жопу. Бедные Белка и Стрелка. Отлетевший из-под колеса камушек больно кольнул по шее. Когда дорожная центрифуга замерла после сильного толчка, Андрея чуть не выкинуло через козырек люльки. Он получил всплеск адреналина и отходняк одновременно, подался вперед и попытался отдышаться; они ехали где-то минут сорок, но по ощущениям пять световых лет, и за это время у него успело заклинить поясницу. О том, что с ним будет после тридцати, Андрей старался не думать. Пять лет назад, безбожно гробя свое здоровье, он не видел себя пять лет спустя. Мотор рычал и кашлял, когда Федор снова и снова пытался его завести. Вся железная конструкция билась в конвульсиях, но не двигалась с места. Тогда Федор душевно выругался, достал из кармана шорт телефон и кому-то позвонил, в красках расписывая ситуацию, и что «мы с Андрюхой застряли в чистом поле, как два долбоеба». Ну, что есть, то есть, ведь ехать на этой развалюхе было, вообще-то, не идеей Андрея. Его пришибло уже окончательно. — Заглохли, — слезая с мотоцикла, сообщил Федор. Андрей стянул с себя очки и шапку. — Я понял уже. Штормило так, как будто его самолет только что вышел из «мертвой петли». От винта, все такое. — Пиздец ты зеленый. Прости, — Федор протянул было руку, но Андрей отдернулся. — Щас Славка приедет, потерпи немного. Андрею было уже все равно. Он боялся, что натянувшаяся в мозгу струна сейчас лопнет и отскочит Федору прямо в глаз. Кружилась голова, и из люльки он вылезать не спешил, чтобы не растянуться тут же на травке. Далеко они уехать не успели: даже если бы федоровский мотоцикл не приказал долго жить, при самом позитивном раскладе пришлось бы трястись еще часа два. У Андрея в мыслях произошел коллапс из образов и воспоминаний, как будто все краски смешали воедино, и получилось какое-то черное месиво. А там, где начиналась темнота, главенствовал Охра. И смеялся над тем, какой Андрей дурак. Ему хотелось просто нырнуть в ближайший стог сена, вырубиться и забить на свой «побег». На небе снова начали собираться тучи. Зонта ни у Федора, ни у Андрея не было. Он дождался, пока внутри и в голове все чуть уляжется, и решил размяться. Они молча стояли, привалившись к ставшему бесполезным мотоциклу, и курили, когда тишину раздробило тарахтением мотора. — О, вот и Славка, — довольно пояснил Федор. Ему, кажется, намного мягче ехалось, пока из Андрея чуть всю душу не вытрясло. Слава пригнал на тракторе. Среднестатистическом таком, синем и до блеска начищенном, что становилось ясно — работу свою он любил. Первый парень на деревне, вестимо, притормозил по-хозяйски, обоим руки пожал. Бегло оглядел мотоцикл и пришел к выводу что да, ему кранты, а точнее — пизда полнейшая. — Буксировать надо, — заключил Слава, собственноручно попробовав завести «Урал» и обломавшись. — Не в Питер, желательно, — пошутил он. Андрей кисло улыбнулся. Сегодня он никуда не едет, это было ясно, как белый день; искренне запереживал, что той качки, пока их с Федором будут тянуть обратно, уже не вытерпит. Но деваться было некуда, поэтому он тяжело вздохнул и присел на край люльки, пока Слава с Федором прикрепляли к мотоциклу трос. Руки дрожали, и он засунул их между коленей, чтобы не так бросалось в глаза. — Андрюху в кабину к себе забери, — сказал вдруг Федор. — Ему че-то поплохело совсем. — Ладно, заберу. Зря что ли с допсиденьем трахался, — согласился Слава. Легко как-то, посмотрел на Андрея и сочувственно сказал, ну, укачало с непривычки, бывает. Но дело было не в этом. Терновка не выпускала его за свои пределы, очертила меловым кругом, как Хому Брута. Как будто бы то, что творилось извне, было куда опаснее. Они закончили с тросом, и Слава поманил Андрея за собой. Тот оставил Федору батины очки и шапку, пригодились ведь. Хотел еще сказать, что, вообще-то кабина рассчитана только на водителя, но терновчанам законы были не писаны. Вторым сиденьем был фирменный ящик, обитый кожей, и Андрей возражать не стал — кабина хоть и была тесноватой, в основном из-за Славиного роста, но вдвоем они могли туда вместиться вполне сносно. Можно было даже приоткрыть окно. Слава сказал, что может договориться с водителем на завтра. — Не надо, — покачал головой Андрей. — Спасибо, но я передумал уезжать. — А че так? — А у меня тут дела. Незаконченные. Слава многозначительно хмыкнул, и порулил обратно в деревню. Ехали на удивление плавно, и Андрей смог, наконец, выдохнуть. Он обернулся и увидел донельзя счастливого Федора, едущего в люльке мотоцикла на буксире. Тот помахал рукой, и Андрей помахал в ответ. На Федора невозможно было сердиться, в самом деле. Он ведь действительно помочь хотел. Да и от Славы угроза не чувствовалась. Возвращение как будто придало Андрею сил, и в нем снова проснулось желание потягаться силой с местными. Раз не получилось уехать, значит, так надо. Значит, так и будет докучать терновчанам своим присутствием. Когда за окном появились первые дома, Андрей вдруг вспомнил, что из-за нервов не ел сегодня, а был уже вечер. Он то ли думал слишком громко, то ли в животе так урчало, но Слава как-то догадался: — Поехали ко мне? Картошки жареной пожрем, — предложил он, как будто сто лет были знакомы. — Федор тоже не откажется, — и он на ходу высунулся из кабины, и крикнул: — Федьк! Жрать будешь? Андрей не расслышал, но понял, что с мотоцикла ответили утвердительно. Что ж, планов, кроме как сбежать, у него на сегодня все равно не было. А так, хоть еще кто-то будет знать, что он не расписывает окна куриной кровью и не балуется жертвоприношениями, или что они о нем там думают. Жрать и в самом деле хотелось дико. Слава жил в уже знакомых местах — неподалеку от Федора; как понял Андрей, все подсобное хозяйство в Терновке располагалось ближе к окраине. Ближе к окраине возрастал и уровень адекватности. — А вон и мой дом, — Слава указал на самый аккуратный, с белыми резными наличниками на окнах. Они вылезли из кабины; Андрей с хрустом потянулся, надеясь, что позвонки сами встанут на место. Он как-то и не думал, что жить в деревне может быть так… экстремально. Особенно когда тебя, мягко говоря, недолюбливает процентов эдак пятьдесят населения. — Привыкнешь, — ободрил его Федор. — Главное, Сергеича меньше слушай, он себя здешним королем считает. Собирает шестерок по всей деревне, вбивает им в башки черт-те что. — Типа, секта? — Андрей филигранно перепрыгнул через коровью лепешку прямо возле ворот. — Или… сильно верующие просто? Федор неопределенно повертел ладонью. — И то и другое, скорее. Как только Слава открыл ворота, ему под ноги бросился тот самый дымчатый кот, из-за которого Андрей улетел в овраг. Вблизи он оказался помесью сиамского с дворовым, и у него действительно не было хвоста. — В детстве собаки отгрызли, так я его и подобрал, — сказал Слава, поднимая кота на руки. Тот размурлыкался, как трактор. Учителя были хорошие. — Гуляка мой озорной, — причитал он, баюкая разомлевшего Филю. Андрей не удержался и тоже погладил. Федор только сложил руки на груди в умиленном жесте. Может быть, Андрею тоже стоило завести кота; ему все казалось, что ответственности не хватит, что он в очередной раз загремит в стационар или рехаб, и вся забота о питомце ляжет на бесединские плечи. Может быть, он себя недооценивал. Или наоборот — знал слишком хорошо. Слава пригласил их в дом, на уютную кухоньку с клетчатыми занавесками. Сказал, что Филечка с утра гостей намывал. Так и знал, что придут, вот и нажарил целую сковородку с горкой. — Ну вот и заебись, — констатировал Федор, усаживаясь за стол. Перед Андреем поставили полную тарелку посыпанной свежим укропом картошки с золотистой корочкой и приказали «есть, пока не станешь похож на человека». Доверху налили стакан молока со смешливым «я ж знаю, что у Федьки теперь все друзья трезвенники-язвенники-девственники». — В гости заходите, я в отпуске пока, — сказал Слава. Филя наотрез отказывался слезать у него с рук, пристраиваясь то на коленях, то переползая на плечо и сидя там как попугай, когда тот вставал. Иронично, но Андрей действительно начинал понимать почтальона Печкина: хорошо возвращаться домой, когда там кто-то радуется твоему приходу. До дома ведьмы Катерины он решил идти пешком; хотелось развеяться, попробовать накропать еще хоть немного, а потом лечь спать. Его не удерживали и не отговаривали, хоть Слава и предлагал подкинуть, и говорил, что ему несложно. — Спасибо, правда. Я прогуляюсь, — отнекивался Андрей, пока от него не отстали. Федор остался у Славы, потрындеть о том о сем. Андрею было неловко из-за всего, что произошло сегодня; что Федора понапрасну напряг, и в итоге сдал назад, а еще было страшно от того, как влияет на него Терновка. Его как будто разрывало на части, кидало между добром и злом, и он уже не понимал, чего стоит опасаться. Кажется вот, нашел людей, которые не воткнут нож в спину. Но не хотел себя обнадеживать. Он шел по дороге, выпрямляясь и гордо задирая нос каждый раз, как ему навстречу попадался кто-то из местных. Трогать не решались. Видимо, думали, что он реально уехал, а теперь не могли переварить разочарование. Андрею было приятно. Ставший родным забор встретил его все тем же набором слов, которым его нарекли детишки. Новых эпитетов, вроде бы, не прибавилось. К вечеру связь чуть ожила, и Андрей увидел почти пророческое сообщение от Беседина: «Тебя не забрать?» На что он поспешно, но уже запоздало ответил: «не надо» А ночью хлынул дождь, смывая с забора бóльшую часть меловых художеств.***
Андрей проснулся от того, что кого-то отпевали. Судя по тому, что звуки панихиды шли прямиком из приоткрытого окошка, отпевали его. Надо же, что-то новенькое. На часах было пять утра; Андрей накануне хоть и вырубился в половине десятого, но все равно не выспался, а ему тут уже устраивали полноценную пытку недостатком сна. Он ворочался, пытался спрятать голову под жесткой подушкой, но молебен не прекращался и назойливо заливался в уши. — Батюшка, да он нам житья не дает! — слезливо жаловалась какая-то женщина. Андрей, накрытый двумя одеялами и только-только согревшийся, глухо застонал. В него камни кидали, ему имущество испортили своими матами, он вообще-то здесь пострадавшая сторона. Но кого это волновало. Дождь едва закончился, но по синеве неба все еще были размазаны редкие тучи. Клочковатые, как налипшая на одежду кошачья шерсть. Андрей даже как-то проникся; вот вернется в Петербург осенью и заведет себе котика. Рыжего и толстого, и назовет как-нибудь вычурно. А пока надо было разобраться с ритуалом под окнами. Как и в ту ночь, когда тетя Лена попыталась навести на него порчу, Андрей высунулся в окошко. Поскорее бы они ушли, Господи. Ноги даже в носках уже мерзли безбожно. — Доброе утро, — как можно приветливее поздоровался он, пугая собравшихся возле палисадника людей своим голосом. Теперь в комнату просочился еще и запах ладана. Отлично. Возле его дома стоял батюшка и размахивал кадилом. — Вылез, нехристь, — язвительно сказала бабулька. Божий одуванчик, в платочке и с милыми кудряшками, обрамляющими доброе морщинистое лицо. Да что ж они все как с цепи сорвались. — Ошибаетесь, — Андрей вытащил из-под ворота футболки серебряный крестик на толстой цепочке. После выписки носил его постоянно. Потому что хотел верить. Потому что так того требовала программа. — Да что вам от меня всем надо, а? В этот раз пришло уже человек восемь. Сергеич был среди них, недовольно стискивал кулаки. Видимо, ожидал, что Андрей будет весь увешан перевернутыми крестами. Видеть, как лица терновчан вытягиваются от удивления, было как бальзам на душу. Своей церкви в Терновке не было, а это значит, что местные заморочились и вызвали батюшку из соседнего села. — Пост соблюдаешь? — спросил его батюшка. Прищурился, как будто насквозь разглядеть хотел. Он был похож на деда Мороза: седой до белизны и бородатый. — Нет, — Андрей поудобнее свесился из окна. — А еще много курю и сквернословлю. Я пытаюсь бросить, правда. Прошу прощения. Такой вот грешник, да, что в душе, что во плоти. — Отец Евгений… — начал было Сергеич, но тот ответил только строгим взглядом, и Сергеич захлопнул рот, как рыба на суше. — Да притворяется он, — все подначивала бабулька. — В дом к нему пройдите. — А это идея, — согласился отец Евгений. — Впустишь? Андрей кивнул, и вспомнил о чердаке. Если заберутся туда, ему крышка, ведь всю ведьминскую утварь он оставил как есть, пылиться на полках. Но дверь открыл, может, если хоть представитель церкви подтвердит, что он тут не колдует направо и налево, то от него отстанут. За батюшкой в дом завалились и его преследователи, пачкая полы уличной грязью. Они, в отличие от батюшки, не церемонились: заглянули и в шкаф, и под кровать, и в холодильник, разве что грязное белье не разворошили. Шептались между собой, что в печи точно спрятаны пустые бутылки, потому что чем ему тут еще заниматься одному, кроме как бухать по-черному. Говорили, что смерть тети Лены окончательно списали на лесных хищников, и тут же приплели к разговору оборотней. Бог шельму метит, а у этого вон один глаз зеленый. Додумались ведь, можно было выдохнуть с облегчением — он собрал бинго ненависти. — Хоть бы обувь сняли, — негромко высказал Андрей оставившему вереницу следов Сергеичу. Тот пробормотал что-то типа «мало тебя отец в детстве за уши драл». Андрей вздохнул. Ему в детстве подзатыльник мог прилететь буквально по любому поводу. Интересно, был ли отец таким же смелым в другой семье. Хотя нет — не интересно. На радость батюшке в доме Катерины на кухне была целая полка с иконами и даже старенькая лампадка, которую тысячу лет никто не зажигал. Он побормотал молитву, помотал кадилом и размашисто перекрестил каждый угол и Андрея. Все присутствующие уставились в ожидании, что его сейчас скрючит в судорожном припадке, как при сеансе экзорцизма. Андрей заочно и сам этого ждал — чем черт не шутит — но ничего не произошло. — Нечистая сила это место не населяет, — заключил батюшка. — Да как же не населяет, когда вон он стоит, — не верила Божий Одуванчик. Вот уж точно цветочек-мухобойка. Андрею казалось, что дело уже даже не в ведьмовстве бабки Катерины, а в том, что терновчанам просто нравилось его травить. Чучело нужно было сжечь, как в одноименной книге. «Да убирайтесь вы уже, все полы мне засрали», — ему хотелось закричать, вытолкать их за ворота, психануть как следует, но он стоял и молчал. Отмер из своего транса только тогда, когда Сергеич попытался «незаметно» стащить со стола одну из тетрадей с главами «Последней фантазии». — Некрасиво, — нарочито-вежливо осадил его Андрей и с усилием вытянул тетрадь из крючковатых пальцев. — Ой, как некрасиво. Батюшка кинул на него еще один строгий взгляд. Сергеич, глядя на Андрея, что-то прошептал одними губами. После этого вся процессия удалилась. Андрей оглядел затоптанные полы и пошел за ведром, чтобы натаскать побольше воды из колодца.***
Когда Федю спрашивали, каково это — работать с Керриган, он отвечал: «эта «дамочка» не так проста, как вам кажется». Именно так, не забывая заключить «дамочку» в кавычки, будь то на письме или жестом пальцев. Андрея жутко это бесило. Нюберг от этого ловил дикий кайф, разгоняя сплетни о том, что Керриган и ее редактор ненавидят друг друга. Ему, бывало, возражали: «да нет же, они в прекрасных отношениях, и вообще женаты»; были даже теории о том, что Федя и есть Керриган. На такие приколы кипятился уже он, а Андрей по-тихому злорадствовал. За следующие два дня обстановка в доме накалилась настолько, что Андрей нехотя поверил в то, что отец Евгений растревожил осиное гнездо демонов. На чердаке то и дело что-то скреблось, в окно бились птицы. Он пытался отвлечься бытом: затеял стирку, надеясь, что соседи не вломятся во двор и не украдут с веревки его растянутые спортивки, под полными ненависти взглядами еще раз съездил в магазин. От недосыпа трясло и шатало, и продавщица Ирина уже в открытую посоветовала ему обратиться к доктору в соседнем селе. — Могу мужа попросить, отвезет, — сказала она, «забывая» посчитать пакет мятных пряников. — Совсем ты у нас захирел. — Фаза луны такая, — отшутился Андрей, уцепившись одной рукой за прилавок. Один черт, его уже кем только не обзывали. — Дурак ты, — грустно улыбнулась Ирина. — Уезжал бы, пока не поздно. Андрей знал, что как только перешагнет порог, все начнется по новой. Старый дом жил своей жизнью, дышал деревянными легкими и слушал его глухими ушами из стен; отторгал и впитывал в себя одновременно. На третьи сутки без сна летучие мыши на метафорическом чердаке Андрея устроили шабаш. Основной причиной, по которой он после вдохновляющих пинков Беседина и Феди сдался наркологам, стали провалы в памяти. Он не помнил, что кому говорил, творил и писал в блоге всякую дичь, и Беседин несколько раз отбирал у него телефон, чтобы «истинная» личность Андрея не скомпрометировала репутацию Керриган. В голове была лишь пустота. Сначала только когда он был под чем-то, а потом и в нечастые моменты трезвости. Провалов не случалось уже двести шесть дней, а полтора года до этого Андрей помнил очень и очень смутно; то, что ему рассказывали, казалось бредом. Снова становиться тем человеком было смерти подобно, поэтому — Он запнулся о развязанный шнурок кеда и упал на тропинку, обдирая колени о крепко сбитую почву. В траве стрекотали кузнечики, из кустов бусинками глаз смотрели жители ночного леса, и Андрей понятия не имел, как и зачем здесь очутился. Привычного велосипеда поблизости не было, от тягучего ветра кожа покрылась мурашками — он даже не оделся толком, в одних футболке и шортах продрогнуть возле пруда было легче легкого. Терновка сводила с ума, дурманила и пугала, как в бэд-трипе, который никак не заканчивался. Андрей вытер пот с лица и увидел на ладони красные разводы. Когда у него из носа пошла кровь, он не помнил. В первые недели в рехабе такое почему-то случалось очень часто, но потом, вроде, нормализовалось. В ушах стоял гул, сквозь который пробивался девичий крик. — Помогите! Все было как в тумане, и он знал, что не должен идти туда, но ноги сами понесли; он продирался через кусты, что колючками расписывали голую кожу царапинами. Шел наугад, а вопли становились все отчаяннее, заводя все дальше в чащу. Звезды игольными проколами дырявили темень над кронами деревьев. — Помогите! Помогите! — как на старой аудиопленке, звук то ускорялся до карикатурного писка, то замедлялся до баса, отдающего вибрацией по внутренностям. Андрей уже понял, что никакой девушки здесь не было. Его предупреждали. Но лес не отпускал. Там, где деревья стояли чуть пореже, а скопление звезд на небе проливало чуть больше света, на траве лежало тело. И то, что привело Андрея сюда, толкнуло его на несколько шагов ближе, чтобы он мог разглядеть ужасающие детали, которые не были скрыты тенями. Черный провал рта, вывалившаяся набок мышца языка, которую больше ничего не удерживало — нижняя челюсть была оторвана так, что открытая рана напоминала улыбку Охры, с острыми осколками костей и зубов, зияющих сквозь прогалины в разодранной коже над губой. Под носом торчала жесткая щетка усов, как у моржа. Ближайший ствол дерева был забрызган кровью, вытекшая из распоротой глотки уже успела впитаться в землю. «Такое не под силу сделать человеку», — Андрей снова посмотрел на свою испачканную кровью руку. На одежде тоже были одиночные капли. Маловато. Его подташнивало, как в детстве, когда снилось, что Охра приходит домой к отцу и вонзает зубы ему в шею. Это были просто сны. Просто кошмары, которые преследовали Андрея столько, сколько он себя помнил. И в моменты «провалов», наверное, тоже снились, потому что потом Охра бесновался еще сильнее. Как ты мог забыть? Как ты мог забыть? От шока он даже не мог впасть в истерику, оставив это на потом. Андрей вытер нос подолом футболки и побрел прочь от мертвого Сергеича. Часть его верила в то, что это сон. Он до синяков щипал руку, чтобы проснуться, но это не работало. — Вот и попался. Голос был пьяный и по-доброму ехидный, и Андрея это отрезвило. В свете фар припаркованной на обочине дороги гражданской «девятки» он увидел Капитана Такого-то — да как его, блядь, зовут? — при полном параде, брата утонувшего Васьки и еще пару мужиков из Терновки, которые участвовали в православном рейде на дом Катерины. Один из них на его памяти успел похвастаться своими отсидками. Бежать было некуда, а кричать незачем. В этот раз потертую корочку под нос не совали, сразу сбив с ног ударом под дых и тут же шлифанув успех пинком по ребрам. Андрей уже знал, что не поднимется, да и вообще из леса больше не выйдет. Его взяли с поличным. Он правда ничего не помнил. Но это не помешало нападавшему с остервенением попытаться выбить из него хоть что-то. Слезы, пару угроз, что угодно. Андрей весь сжался, добровольно подставляя спину под удары; с почками можно было попрощаться. А ведь на его месте мог легко оказаться Беседин, который был и вовсе ни при чем. От этой мысли он почувствовал себя ягненком на заклание. Беседин не заслужил этого всего. — А я говорил, — сквозь зубы процедил Васькин брат. — Маришке моей сразу не понравился, — он отхлебнул из бутылки, тут же передавая ее капитану. Тот сделал большой глоток. — Сергеич ведь предупреждал, что Катькин выродок его в могилу свести хочет. Катька-то свою нечисть при себе держать пыталась, а этот нет, — капитан кивнул на Андрея. — Ну-ка. Его подняли с земли, грубо цепляя под руки, и тут же ударили по лицу. Бил сам капитан, пока Васькин брат довольно скалил щербатый рот. — Я не убивал, — выдохнул Андрей. Кровь из носа если и прекращала идти до этого, то теперь хлынула опять. Пульсировал висок, куда прилетело тяжелым кулаком. Ему и одного удара по печени было достаточно, чтобы перестать сопротивляться, но говорить он пока что мог. — И за знакомство пить отказался, — продолжал капитан. — Непорядок. Держащие Андрея мужики заржали, пока он всеми силами пытался не отключиться. Перед глазами стояла реалистичная картина, на которой крупным планом вырисовывалась оторванная челюсть. Привет старине Паланику. Лицо Сергеича склевали птицы. — Васька тоже отказался? — удивительно четко произнес Андрей. Саднило разбитую губу, прикушенный язык отдавал металлом. — Вы и его так же? Они думали, что он сдался, он это чувствовал всем телом — было страшно, от тахикардии болело сердце. Вот он, адреналин, вот оно пресловутое «ты меня уважаешь?», после которого обычно и начиналась поножовщина в глубинке. Наверное, хорошо, что их не пробивали по базе, а просто накинулись на первого человека, задержавшегося в доме. Содранную кожу на скуле защипало, когда в лицо плеснули водкой прямо из бутылки, он едва успел зажмуриться, чтобы спирт не попал в глаза. Чуть не сломали челюсть, пока пытались разжать зубы и насильно залить внутрь. Зажали кровоточащий нос, чтобы дело шло легче, но убитый всем, чем можно организм Андрея законам логики больше не поддавался, так что рот он не раскрыл. А вот Беседин еще говорил раньше: «в тебя заливают, что ли?», а вот оно как оказалось, Владислав Алексеевич, вот оно как. Это не было местью за Сергеича, это было даже самосудом не назвать — представитель власти находился тут как тут, распивал паленое бухло и упивался властью. А говорили, охота на ведьм мужчинам не грозила. К тому моменту, когда Андрей начал терять сознание от боли и изнеможения, на дне бутылки уже ничего не осталось, и поить его было нечем. Он повис в хватке держащих его мужиков — видимо, Сергеич завещал своих шестерок капитану и Васькиному брату перед смертью; на кеды капала кровь. Закашлялся, когда капитан еще раз ударил его в живот. — В пруд его, — был отдан пьяный приказ. Андрея перестали удерживать в вертикальном положении, и он упал на колени. На бок завалиться ему не дали, вытягивая руки вперед; Васькин брат достал из брюк ремень и туго стянул им запястья Андрея. Пальцы онемели, хоть ломай. А потом его взвалили через плечо и потащили вниз, к берегу. Андрей то отключался, то снова приходил в себя; перед глазами все плыло в темноте, от мужика воняло перегаром и потом. Он привык исполнять приказы «паханов», и вопросов не задавал. Надо вчетвером напасть на беззащитного парня? Сделаем. Утопить его? Без проблем. Местные знали, где находится самое глубокое место, поэтому целенаправленно шли туда гуськом. Андрея мотало из стороны в сторону, и казалось, что весь мозг превратился в кровавую жижу, которая сочилась у него из носа и рта. От монотонности мутило, и реальность проблескивала отрывками. Его уронили на берег, отбив поясницу о камни. Раздавался слабый плеск воды — ночь была безветренная. — Несчастный случай, надо же, — Васькин брат картинно развел руками. Становилось понятно, что он негласно принял бразды правления Сергеича. Ушибленные ребра заныли с новой силой, когда Андрея схватили за руки и ноги, вытягивая, как на дыбе, раскачали и бросили в темную рябь пруда. — Каждый год одно и то же, — согласился с подельником Капитан Будь-он-проклят. Вода была холодной, и легкие тут же сковало спазмом; Андрей брыкался, пытаясь ослабить ремень на руках, помочь себе ногами, но мокрая одежда и полуобморочное состояние якорем тащили на дно. Он пытался задержать дыхание, не отключаться, видя только взвесь из водорослей и прозрачные ленты крови, тянущиеся из его носа и рта, но вода уже заливалась в легкие, как тогда, в детстве. Ему было девять, и он умел плавать. Андрей думал, что забыл, но теперь от нехватки кислорода мозг работал в аварийном режиме, слайдами подкидывая картинку за картинкой. Тогда, в детстве, под водой Андрей видел два острых ряда зубов, растянутых в искаженную волнами улыбку, и слышал булькающее: — Думал, меня не существует? Андрей задыхался, а Охра снова и снова пихал его голову под воду. Андрей задыхался и сейчас, а Охра шептал ему: — Теперь ты понял? Охра не мог ему помочь, потому что умел только разрушать. Может быть, именно сейчас где-то в Петербурге открыл глазки тот самый котенок, которого ему было суждено взять через пару месяцев; может быть, именно сейчас Федя осознал, что их последняя ссора была на самом деле глупой, и набирал примирительное: «да хорош дуться». Андрей закрыл глаза, не в силах контролировать обмякшее тело, и пошел ко дну.***
На губах отпечатком все еще теплился «поцелуй» искусственного дыхания, а грудь болела там, где ее сдавливали чьи-то ладони. Андрею казалось, что шею щекотали длинные волосы, что он видел какой-то смутно знакомый отблеск на лице, с одной стороны подсвеченном половинчатой лампой луны. Он не мог сфокусироваться на образе или запомнить его, потому что подавился выходящей изо рта и носа водой и закашлялся, судорожно переворачиваясь на бок. Покрытые синяками и царапинами руки были развязаны, но затекли слишком сильно, чтобы его удержать, и он впечатался щекой в илистый берег. Кашлял, пока из легких и желудка не выполоскало всю тину. Чувствовал пристальный взгляд, скользящий по позвоночнику, но когда обернулся через плечо, рядом с ним никого не было. О его спасителе напоминали лишь следы рук, вдавливающие мелкие камешки в ил, и рассекающий берег длинный след, как от большой рыбины. — Кто здесь? — прохрипел Андрей. Ему не ответили. Благо, что его убийцы уже успели уехать. От холода стучали зубы, и он попробовал встать, но тут же пожалел, потому что тело отказывалось осознавать себя в текущей системе координат, и он вновь упал на берег. Температура воздуха начала понемногу подниматься, но Андрею казалось, что если он будет лежать так, промокший до нитки, то застудит все к чертовой матери. Дышать было больно, и кривой подъем до дороги ему сейчас было никак не осилить. Он не мог даже пошевелиться. — Покажись, — пробормотал Андрей. Клонило в сон, и он не стал ловить за хвост ускользающее сознание.***
От бьющих в лицо лучей солнца уже начал обгорать нос, но одежда все еще была влажной. Часов или телефона у Андрея с собой не было, и он не знал, сколько провалялся вот так. Ему было плохо. Болела голова, словно в левую глазницу вкрутили саморез, набрать полную грудь воздуха никак не получалось, а от мелких вдохов сердце заходилось панической пляской. Горло саднило, как будто он проглотил ложку песка. Так нахлебался воды, что в желудке до сих пор плескалась какая-то муть. Нужно было собираться с духом и ковылять домой, пока капитан не отправил новых амбалов, чтобы его добить. Шансов выжить у него не было. Андрей сел и еще раз оглядел берег; пока был в отрубе, кто-то подчистил все следы. Но он был уверен в том, что его вытащили из воды, и догадки не давали покоя. Когда Андрей карабкался по склону наверх, он уже знал, что вернется. Было это любопытство или безрассудство — он не мог разобрать. Просто чувствовал, что должен. Для того, чтобы «подружиться» с Терновкой, нужно было играть по ее правилам, но она то и дело скрещивала пальцы за спиной и прятала кукиш в кармане. А могла и откровенно ткнуть факом в лицо. Ранним утром деревня казалась бутафорской, наскоро слепленной ленивым художником по реквизиту из картона и облезшей бархатной бумаги. Грязный и лохматый, с разбитыми коленями и кровавыми разводами на чуть подсохшей одежде, Андрей брел по улице, как зомби, шаг за шагом преодолевая оцепенение. Это уже случилось, и он не хотел думать о том, что с ним могли сделать дальше. Их методы становились все более жестокими, но это не Андрей был заперт с местными в Терновке — они были заперты с ним. Чужой страх лип к коже, обволакивал, как мокрая простыня, раскинутая на веревке. Из дворов, из окон доносились испуганные шорохи — они не ждали, что ведьма вернется. Кто-то наспех бросился из огорода в баню, чтобы Андрей его не увидел. Но он увидел, он каждой пóрой впитывал их ужас. Они встанут на колени перед образáми, моля о помиловании. Они будут пугать им детей и закрывать ставни в десять. Андрей не хотел мести. Он просто хотел, чтобы от него отстали. Если бы утонул — Охра ушел бы вместе с ним. Если попытается уехать — словит инсульт на полдороги. Он кое-как дошел до дома, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Когда уходил среди ночи, даже не запер ворота на ключ, но признаков того, что в дом кто-то заходил не было. Или не догадались, или побоялись — Андрей был рад, что бесединская мать так вовремя уехала от этих безумцев. А сам он понятия не имел, как будет дальше справляться в одиночку. В сенях его накрыло, и он заметался бы, как мотылек возле керосиновой лампы, если бы не был так измотан. Несколько раз ударился затылком о стену, надеясь опустить занавес беспамятства, и сполз по дощатой обшивке на пол. Душили рыдания, кровавым привкусом оседая на гландах, но слезы все не шли, и он так закусил костяшки пальцев, что заболели зубы. От высохшей одежды пахло тиной и затхлой прудовой водой, и хотелось стянуть ее всю и замочить в порошке, а еще лучше — выкинуть, устроить ей символическое погребение. Сидеть в сенях было холодно, и Андрей с трудом поднялся и пошел в комнату. На наволочке было несколько кровавых пятен, значит, из носа потекло еще во сне. Значит, что он ночью шел в таком виде через всю деревню, и от этого становилось еще страшнее. Андрей перевернул подушку другой стороной, и решил спать так. Позже вымоется и поменяет белье, а пока ему было слишком хреново. Перед тем как заснуть под весом двух одеял, он потянулся за тетрадью и ручкой, и написал только одну строчку: «кто в море умер, позже в нем перерождается, как жемчуг». Потому что душа болела куда больше, чем побитое тело. Потому что хотелось создать что-то красивое для своего придуманного мира. Часть Андрея действительно умерла еще в море, но жемчугом так и не стала.***
Андрей спал на животе, свесив руку с кровати, ведь монстры под ней уже не пугали. Теперь они боялись его. Они боялись Охры. Он проснулся от пришедшего на телефон уведомления. Было шесть вечера, и все произошедшее несколько часов назад казалось галлюцинацией; Андрей разлепил веки и не сразу понял, где находится. Из-за боли в спине было толком не повернуться: или застудил, или почки ему все-таки отбили. Нос заложило, и он никак не мог продышаться, постоянно потирая переносицу, пока щурился в экран. Беседин прислал ему фотку, на которой четыре толстеньких котенка жались друг к другу в мягкой лежанке, с подписью «Ты вроде такого хотел?» В груди потеплело, первый раз со дня приезда в деревню, и Андрей ответил: «ага» Потом увидел, что Федя настолько отдохнул от него и расслабился, что написал ему первым в кои-то веки: «да хорош дуться». Андрей усмехнулся. До этого стоило дожить. «солнце я щас покраснею» Отправив сообщение, он не сомневался, что Федя кинет телефон в стену.***
Андрей свято верил в то, что чай с медом лечит что угодно, поэтому литрами пил его из самой большой кружки. Прибегать к стратегическому запасу из привезенной с собой аптечки не хотелось, так что у него в планах было просто отлежаться еще с часик, и на велосипеде поехать к пруду. Он сомневался, что его рискнут снова утопить так скоро. Разогрел на плитке макароны, которые сегодня отпраздновали пятидневный юбилей, накипятил в чайнике воды и как мог вымылся в ведре возле умывальника. Болели ребра и все под ними, на коже налились фиолетовые синяки, но, вроде бы, трещин не было. Андрею показалось, что даже если бы ему переломали кости, это бы все равно не удержало его от поездки — его психика была не самым надежным рассказчиком, поэтому надо было во всем убедиться еще раз. Сначала он хотел взять с собой пряники. Потом подумал, что все же не на рыбалку едет, и нужно привезти что-нибудь поинтереснее. Андрей стоял возле окна на кухне, когда его осенило идеей — клубника. Он сам ее только раз попробовал из уважения к родословной Беседина, и она была сочная и спелая; такая в Терновке ни у кого не росла. Он подхватил белый эмалированный бидон и потащился в сад, собирать дары для своего спасителя.***
Терновчане буквально разбегались, чуть завидев одетого во все черное Андрея, рассекающего на велике. На руле болтался наполненный клубникой бидон, а Андрей теперь носил нательный крестик напоказ, чем до жуткого диссонанса бесил соседей. — Выбрался, — ахнула Марина, едва не перепрыгивая через загородку. Знала, сука, чем ночами занимается деверь, так лихо переехавший в ее домишко после смерти мужа. Она все еще не сняла траурную ленту с головы. Андрей мысленно делал пометки на их заборах. Марина, бабушка Божий Одуванчик, которая крестилась в заляпанном окне. Сиделец, который нес его на плече, потом еще мужик, который единственный на берегу был трезвым — водитель «девятки», такой невзрачный, что Андрей его не запомнил. Капитан оборотней в погонах из соседнего села и все, кому он приказал молчать, и кто пока не явил своих рож на обозрение. Все знали, что Андрея хотят убить, все вчера выпили по одной не чокаясь — за его упокоение. А тут такая неожиданность — вернулся, да еще имеет смелость и дальше гонять на своем драндулете, да и покатил в сторону пруда, не иначе как устраивать ритуальные игрища. Андрею было не до ритуалов, и тем более не до игрищ; он просто пытался не сломать себе шею, пока спускался по траве вниз, пытаясь найти на берегу аккурат то место, где его откачали. Велосипед он спрятал в кустах, где зеленая рама «Аиста» почти не выделялась. Чуть не грохнулся пару раз, но клубнику не рассыпал. Вот, вроде бы здесь, даже следы от его кед еще не размыло. Он прошел дальше, и сел на самый большой камень: ни дать ни взять Аленушка с картины Васнецова. — Спасибо, — запыхвашись, выдал Андрей. — Я видел тебя вчера. Покажись, — он нервно постучал пальцами по бидону. — Пожалуйста. Я клубнику принес. Вода отвечала безмолвием. Стоило ее разговорить, объяснить, что у него нет злых намерений. И Андрей начал рассказывать, то и дело сбиваясь и перескакивая с литературного языка на мат, потому что эмоций было слишком много. Долго держал все внутри, и чуть не довел себя до нервного срыва, а срываться ему было нельзя. Потому что за одним срывом шли другие. Он рассказал, что в детстве тоже тонул, и что его преследует воображаемый друг, враг, демон — Охра на себя ярлыков не вешал. Сказал, что у него проблемы с памятью и он сходит с ума, и что ему нужно подкармливать свою субличность. — Федор, кузнец ваш, здесь единственное светлое, блядь, пятно, — Андрея уже конкретно несло. Не знал, что на кону, но ставил ва-банк. После его слов тишина прислушалась как-то более внимательно, а потом до него донеслось тихое: — Эй, — прямо возле его ног раздался плеск. — Ты только топиться с горя не вздумай, а то будешь… как я. И она показалась из воды, подтянулась на руках и села рядом, свесив хвост в бережную ряску. — Ну-у, привет? — Андрей и не думал, что реально может что-то получиться. Русалка улыбнулась. — Привет, Андрей. Как в песне, ага. Надо было сразу начать знакомство с шутки, пока пруд льдом не покрылся. У нее был септум — именно его Андрей увидел в свете звезд, когда в первый раз пришел в себя. По рукам русалки водорослями вились зеленоватые татуировки; чешуя на болотного цвета хвосте отливала рыжиной в тон ее волосам. Длинным, волнистым, переброшенным через бледное веснушчатое плечо и прикрывающим такой же чешуйчатый топ со шнуровкой на спине. На поясе, на кожаном ремне была пристегнута небольшая сумка. Мелодичный голос русалки убаюкивал, даже извечная тревожность Андрея отступила ненадолго. — Как тебя зовут? — Зови меня Муза. — Муза, — повторил Андрей. — Красиво. — Вдохновение — это всегда красиво, — отозвалась она. Он передал ей бидон с клубникой; русалка поставила его на камни рядом и сказала: — Спасибо тебе. Мне давно никто клубнику не приносил, с тех пор как Катерина умерла, — она достала две ягоды, протянув одну Андрею. — Мы дружили. Потому что нас обеих боялись. Клубника была сладкой, на такой целое состояние сколотить можно. Но от слов Музы на языке горчило. — Ты ведь не топила его? — и Андрей поверил бы во что угодно, если честно. Но все равно почувствовал облегчение, когда русалка покачала головой. — Он пьяный был. Я пыталась спасти, как тебя вот, но поздно было уже — так, на берег вытащила, чтобы похоронили, как положено. Вот так. В большинстве бед виноваты сами люди. А по пьяни полезть купаться — так вообще святая классика. И Муза добавила, что и раньше вытаскивала людей из воды, неся свой крест как спасатель, потому что сама утопилась из-за несчастной любви. Молодая была, глупая. Не стоят они того, Андрей, не стоят. Думала, что он и сам топиться пришел, после того, что с ним сделали. Или из-за Федора, «ведь я все понимаю». «Она не виновата», — Андрею хотелось кричать на всю деревню. «Вы, люди, только и делаете, что переводите стрелки». Но Ваську уже похоронили, а слушать Андрея никто бы не стал. — А я вот в Катеринином доме живу, — сказал Андрей, на случай, если до обители Музы доходят не все сплетни. — Из-за этого меня пытались утопить. Потому что люди умирают. Потому что он лично видел труп. Потому что у местных, вообще-то, были свои мотивы. — Я знаю, — кивнула она. — А друг твой уехал. С длинными волосами такой, — она пристально посмотрела Андрею в лицо. — У тебя глаза разные. — С рождения так, — он пожал плечами, но было приятно, что она заметила. — Я не об этом, — Муза мягко свела комплимент на нет. — Один красный весь, — ее холодная рука коснулась левого виска, в котором не переставало стучать с ночи. — Сильно тебя избили. И она вынула из поясной сумки небольшое зеркальце, открыла его и протянула Андрею. Он своего отражения дома не видел, потому что единственное зеркало в доме Катерины находилось в предбаннике, куда он пару раз ходил бриться. С баней Андрей после утопления запариваться не хотел. Хотя, может быть и не мешало бы прогреться. Теперь ему стало ясно, почему левый глаз так болел. Верхнее веко посинело, а весь белок был залит кровью из лопнувших сосудов, обрамляя светло-зеленую радужку. Вот и действительно — глаза разные. Так его теперь будут бояться пуще прежнего. Андрей уже чувствовал от этого какое-то удовлетворение. Он молча вернул зеркало русалке. — Катерина умерла, потому что дар свой не захотела передавать, вот он и остался в доме, — сказала вдруг та, и Андрея будто током пронзило. — Она ведь тоже никому зла не желала, просто справлялась, как могла. Так ее щит срабатывал, возвращая наложенные на нее проклятия в троекратном размере. Вот и повелось, — она убрала зеркало в сумку. — А ты под горячую руку попал. Он и не сомневался, что местные и бабку Катерину пытались выселить на небеси. Это уже были потомки тех, кто с ней изначально тягался. То есть, любой человек, сталкивающийся с последствиями Катерининого дара становился для них ее «отродьем», вне зависимости от родства. Значит, семья Бесединых была в безопасности. Это была единственная хорошая новость за последнее время. — Я не хотел никому навредить, — сказал Андрей, и тихая истерика грозила вот-вот прорваться. — Я просто приехал сюда писать книгу. И Муза, воплощая свое имя, спросила: — О чем? Он рассказал. Потому что терять уже было нечего, потому что к нему больше не подойдут и на пушечный выстрел; да, такой вот романтик, загнул высокопарную мыльную оперу-исповедь на три тетради уже, и это даже не половина. Пишется и пишется, а концовка все видится открытой. — У тебя красивые татуировки, — нескладно ввернул Андрей, потому что так бывало, когда он не успевал вовремя поставить точку в предложении. Муза гордо вытянула руки, показывая ему узоры. — Ракушками набила сама. Видела у местных, особенно у кузнеца — ну ты знаешь — он приходит сюда рыбачить. У него же стащила крючок, чтобы нос проколоть, — она указала на септум. Хорошо сделала, как в салоне прямо. — Время-то не стоит на месте. Ей было одиноко в этом пруду, и она жила тем, что слушала, о чем говорили терновчане и их редкие гости — по иронии, чаще всего именно неформальные ребята, потому что взрослое поколение боялось ходить к пруду именно из-за нее, мол, заманит своими песнями и заберет к себе на дно. Вот и вдохновилась их внешним видом. И она очень, очень давно ни с кем не разговаривала, поэтому Андрей казался ей отличным собеседником, и она доверительно сообщила: — А кузнец хорош. — Хорош, — согласился Андрей. А в мозгу уже складывались строчки, которые так и просились на бумагу: он понял, как Капитан Н. из его «Последней фантазии» раз за разом избегал гибели у скал, а у русалки вот-вот появится собственная глава.***
Он был человеком влюбчивым, потому что растворяться в придуманном образе как аспирин в стакане с водой было очень приятно; но потом вода мутнела, на стенках оседал налет, а от целебного аспирина оставались лишь пузырьки на дне. В него не влюблялись, потому что не выкупали метафор про аспирин и стаканы. А он потом лечил разбитое сердце портовым ромом. «Он» — это Капитан Н., а не Андрей. Так, в повествовании появился еще и Капитан Б. — друг, надежная опора, суровый реалист в противовес легкомысленному романтику, который бы повез русалке клубнику в декабре, лишь бы дождалась. Капитан Б. считал это глупой затеей. А русалка мечтала научиться ходить, своими амбициями волнуя море: раз, два… Андрей три дня не отходил от рукописи, делая только перерывы на двухчасовой сон, и докуривая последний блок сигарет. Его с головой накрыло вдохновением, и даже Охра притих. Потому что не успевал ему присниться. На четвертый день к нему пришел Федор. Во-первых, узнать, не помер ли, собственно, Андрей. Удостоверившись, что он жив и даже относительно здоров, если не считать цветущих синяков и подхваченного после купания в ночи насморка, как гонец изложил новости, потому что, во-вторых: — Славка в гости к другу зовет. Придешь? — Если меня там бить не будут. Да на нем уже не было живого места и так, если честно. Федор шутку не оценил. — Опять с велика упал? — Ага, — Андрей потер покрытые синими полосами запястья. — Упал. Федор парень был горячий, еще разборки затеет — ну или это Андрей совсем уж развоображался. Просто не хотелось, чтобы из-за него во что-нибудь влипли. — Завтра вечером тогда заеду, — Федор вздохнул, но в душу лезть не стал. — Не надо, — Андрей помотал головой под его удивленным взглядом. Типа, «наездился со мной, что ли»? — Просто дай ориентир. — Ну ты, Печкин, и ебанутый, конечно. Федор и не настаивал, сказав, что ориентир — старая колокольня на въезде в соседнее село, ехать по прямой. Но попросил быть поосторожнее. — Да не ссы, дядя Федор, галчонок дорогу укажет, — Андрей задумчиво посмотрел на гуляющие по небу тучи. Бабки на улице шептались, что скоро снова зарядят дожди. В Терновке уже три дня никто не умирал. Это стоило отметить.***
Всю жизнь Андрею везло настолько феерично, что удача не преминула сунуть ему палку в спицы велосипеда сразу же, как он выехал за ворота. — Куда намылился? Капитан Такой-то как будто бы искренне расстроился, что Андрей даже не остановился с ним поговорить, а не тому, что он выжил. — К вам в участок, — брякнул Андрей. — Заяву катать. За превышение должностных полномочий, ага, — он немного сбавил скорость, чтобы семенящего рядом мужика сердечный приступ не хватил. — Вот там с тобой и разберутся уже, наконец, — он и сейчас говорил так по-доброму, пуская пыль в глаза. — Да уж сделайте одолжение, — Андрей приподнялся в седле. Хотелось послать его нахуй уже откровенно, сказать, что если попросят поссать в банку для тестов на наркоту, то охереют от количества крови. Два в одном, спасибо. Сегодня, вроде бы, поясница болела чуть меньше, и в животе почти не тянуло. Андрей понимал, что должен лежать, что хватит уже выжимать из себя все соки, и вообще — нужно сдаться обратно, но тяга к саморазрушению не отпускала с поводка. А дом взаймы давал ему энергию, чтобы он не сбавлял обороты. Добейте, чтоб не мучался, а Андрея хватится только упитанный рыжий котенок, которого он пока не взял. Остальные вздохнут с облегчением и забудут. Жернова ненависти к себе перемололи его настолько мелко, что дальше некуда было ломать, а строить — не из чего.***
В этот раз Терновка особо не противилась — знала, что он все равно вернется. Дала ему фору, чтобы потом пустить адских псов по следу. Или одного воображаемого друга. Андрей гнал так, будто готовился к марафону. Мышцы сводило, с него лил пот, но он не тормозил, пока не увидел данный Федором ориентир. Недалеко от колокольни стоял двухэтажный дом, обнесенный высоким железным забором. Он спрыгнул с велика и постучался; открыли тут же, и встретили радушно. Федор и Слава были уже здесь, а сам хозяин дома представился Ваней. Блеснул квадратными очками и сказал, что в селе работает агрономом, но часто ездит в Петербург по делам; сейчас вот отпуск взял, а Слава присматривал за домом, пока его не было. Рядом с ними радостно прыгала серая беспородная собака, которая тут же полезла лизать Андрею лицо. — А это моя Шона, — представил ее Ваня, потрепав между ушей. Она тут же переключилась, и начала лизать уже его, но все равно поглядывала на Андрея, как будто не хотела, чтобы он выходил из ее поля зрения. — Пастушья собака, так что готовься к интересной компании, когда пойдешь в сортир. Шона довольно гавкнула. — Умница, — похвалил ее Андрей, и собака завиляла хвостом, потому что знала, что она — умница, да. — Располагайся, — его проводили на кухню на первом этаже. Сразу же сказали, что домой он сегодня на своем «катафалке» не поедет, и чтобы даже не рыпался. Видимо, Федор здесь уже провел с ними воспитательную беседу. Андрей так устал, что даже не возмущался. Ему бы просто разгрузить голову, и чтобы на грудь не давила бетонная плита. В доме, перед угловым кухонным гарнитуром, был накрыт стол, на цветастой скатерти которого красовалось хлебосольное деревенское меню. Федор и Слава приехали чуть раньше, и Андрею стало как-то совестно, что он в приготовлениях не участвовал. Но всем, кажется, было достаточно уже того, что он объявился относительно целым. По винным бокалам разлили прохладный вишневый сок — прямо из погреба, специально для них с Федором. Пили за трезвость, за двести двенадцать дней, и за два года, четыре месяца и десять дней — Андрей чокнулся бокалами с искренним уважением. Слава с Ваней подливали в свои бокалы вискарь из-под полы, но скрывались как могли. Андрей в их сторону старался не смотреть и даже не принюхиваться, потому что знал, что после долгого перерыва его с одной стопки может размазать в слюни. А у него уже появился какой-то азарт от меняющихся на счетчике приложения цифр. Хотелось увидеть там число 365. — Молодцы, мужики, — Слава поднял за них третий тост подряд. — Совет да любовь, — добавил он и засмеялся. Помимо Шоны, поедающей честно стыренный кусок колбасы — ни у кого рука не поднялась отобрать — у Вани был еще и кот. Кота звали Гришей, и он был воплощением того, что Андрей хотел видеть у себя дома: большой, рыжий и наглый. Устроил Андрею целый досмотр, а потом почетно обшерстил с ног до головы, полежав у него на коленях. — Ниче ты ему приглянулся, — с уважением сказал Ваня. — Он обычно на руки не идет. — Так Андрюха тут уже со всей местной фауной перезнакомился, — Федор по-дружески хлопнул его по спине. А он думал, знают ли они другого Ваню — такого в татуировках, и который разбирается в подкладах на смерть. Как-то промелькнула мысль в мозгу, будто ладонь скользящей веревкой обожгло; будь Андрей пьяным сейчас — протрезвел бы. Но решил не портить никому настроение своими вопросами. Хотя бы на один вечер хотелось забыть обо всем. Ваня приволок гитару, но играть на ней толком никто не умел; поэтому, когда Андрей рискнул обмолвиться, что она расстроена, ее тут же впихнули ему. Вот настраивай и играй тогда, что просто так сидеть. Он так-то любил побренчать для себя, даже купил стильный черный «Ибанез» несколько лет назад, но на людях стеснялся. — Че играть-то? — Андрей побарабанил пальцами по деке. — «Кузнечика» на одной струне, или как? Рискнуть, что ли, спеть попробовать. Только не «Кузнечика», а что-нибудь, ну, авторское, может быть. Им уже по барабану, вроде. — Андрюха, рискуй, — уверенно кивнул всем телом Федор. Он сбивался с ритма, но никто особо не замечал. Или не подавали виду, чтобы он не стек под стол от стыда. Надо было с комплексами бороться, да, увереннее представлять свое творчество от своего лица, а не пустышки, чье имя красовалось на обложках книг. Ему сказали, что играет он хорошо, на вот, закуси огурчиком. Ну, пусть так. Может быть, и зря забросил. «Кузнечика» на одной струне сыграл уже из принципа, потому что про него все забыли, а ведь обещал. Потом под шумок задвинул гитару в угол, чтобы КиШ ненароком лабать не заставили. Как и говорил Ваня, Шона честно сопровождала каждого, кто выходил покурить или по нужде, и садилась возле открытой кухонной двери так, чтобы видеть всех разом. Пересчитывала, как глупых овечек, даже Гришу в оборот взяла. Тот в итоге запрыгнул на холодильник и пасся уже там. Хорошо сидели, хоть и мысли о Терновке колючим венком сдавливали виски. Не получалось кайфовать по-настоящему, когда под носом творилась всякая хтоническая дичь. Андрея как самого молодого — Федор был всего-то на полгода старше, ну, они это выяснили, наконец — отправили в погреб принести еще закуски, и Федор вызвался пойти с ним. — Как наседка, — одобрительно сказал Слава. Андрей, кажется, покраснел. Вышел из-за стола чуть ли не вместе со столом, да еще и по пути Гришенька с холодильника по макушке цапнул, охотник такой. Шона фыркнула и поцокала коготками по линолеуму, контролируя разбредающееся стадо. Погреб у Вани был едва ли не с цепями, чтобы удержать внутри Цербера, или Анубиса, или еще кого. Массивная дверца, украшенная кованым железом, и задвижка такая резная, из бронзы. Тонкая работа, Андрей аж засмотрелся. — Я делал, — похвастался Федор. — Я так и подумал, — ответил Андрей. Кузница — что сердце у деревни, а Федор еще и вот в соседнее село заглядывал, получается. Интересно, водились ли там тоже русалки. Под неусыпным бдением собаки они принесли еще две банки солений к столу — в погребе тоже было много чего, явно сделанного руками кузнеца, да и вообще там можно было спокойно укрыться вчетвером и с животными на случай ядерной войны. Ваня был человеком запасливым, и в дом пригонял частенько. Андрей мысленно окрестил его «дядей Ваней» и очень старался не сказать это вслух. Они пригубили еще по бокалу вишневого компота, что был уже готов в голову ударить не хуже вина. Это была первая «пьянка» вот такая, без лишних градусов в крови, и чувствовать себя вменяемым Андрею было очень странно. — Че, Федька опять щеколду нахваливал? — спросил Ваня, запивая смех вишнево-алкогольным коктейлем. — А то, — ничуть не смутился Федор. — Щас вообще начну рассказывать про то, что мечи и доспехи косплеерам и ролевикам со всей Ленобласти делаю, — он откинулся на спинку гарнитура. — В инсте подписывайтесь, короче. Ваня закатил глаза. — Да все подписаны уже, Федь, ты заебал. — Андрей вон не подписан, — услужливо подсказал Слава. — Подпишусь, — пообещал Андрей, пока с диванчика не столкнули. — Сегодня же. Если связь ловить будет. К двум ночи начали укладываться спать; Андрею постелили в комнате на кресле-кровати возле окна, а Федора уложили на диван, который заклинило в сложенном положении. Ваня мужественно вызвался спать на кухонном гарнитуре в креативной позе, а Слава просто ушел наверх в спальню, потому что «а че я, стесняться, что ли, буду». Хороший был день, как одинокая соломинка в стогу иголок. Перед сном ответственная Шона еще раз пересчитала всех присутствующих и сунулась каждому в ладонь мокрым носом. На кухне в унисон с холодильником мурлыкал Гриша.***
Он снова шел по лесу, запинаясь о комья земли и развязанные шнурки. Ложился спать в другом месте, вообще в другом селе, но уже был кровью повенчан с Терновкой. Было звездно, как и в первый раз, когда ведьминское чутье привело его на полянку, только теперь вовремя — он видел напряженную спину, сгорбленную перед лежащим на земле телом, чьи-то ноги, что пару раз дернулись в предсмертных судорогах и затихли. По лесу разносилось эхо чавкающих звуков. Андрей замер. А потом монстр обернулся, и лунный свет залил его растянутое в оскале человеческое лицо с окровавленными клыками. — Ваня, — выдохнул Андрей, резко садясь на кресле и откидывая одеяло. Ладно хоть не заорал, как иногда бывало. Сердце колотилось так, что ушибленные ребра ходили ходуном. — Ты че? — настороженно спросил Федор из своего угла. Разбудил, все-таки. Андрей закрыл лицо руками и упал обратно на подушку. Ваня — тот, который сосед, который «приехал к бабушке», в его сне жрал Капитана Такого-то так, что ошметки летели по всему лесу. Прожил один день спокойно — получай кошмар, чтобы не расслаблялся. Он был отравлен терновским воздухом, водой, всем ее естеством. Даже не поспал толком — было пять утра. — Пойдем, покурим, — просипел он. — Пошли. Андрей впрыгнул в первые попавшиеся тапки в сенях, потому что завязать свои кеды был сейчас не в состоянии, а Федор так и вовсе напялил чьи-то валенки на босу ногу. Утро в деревне, картина маслом. Прогноз не подтвердился, и солнце прогревало дрожащий воздух. Во дворе уже крутилась Шона, выпрашивая ласку. Андрей почесал ее за ухом и нервно щелкнул зажигалкой. Федор привалился к стене, неторопливо выпуская колечко дыма. — Не спрашиваю, — сказал он. — Не говорю, — Андрей присел на деревянные ступени. — Мне кошмары снятся, Федь. — Давно? — Всегда. — Хуево, что еще скажешь, — Федор отошел от стены и сел рядом. — Как справляешься? Андрей стряхнул пепел в банку. — Я так ебнусь скоро. — Не ебнешься. Хотелось бы верить, что дальше было некуда. Он должен был проверить Ванин дом, прошерстить тот околоток, и снова с ним поговорить. Сон не мог быть вещим, за Андреем раньше такого не водилось. Они не сбывались, просто доводя его до ручки, пока он не хватался за шариковую и не начинал строчить свою кривую прозу. — А ты русалке нравишься, — на вдохе следующей затяжки сказал Андрей. — Она иногда смотрит, как ты рыбачишь. Ждал какой угодно реакции, но Федор задумчиво посмотрел вдаль, погладил приткнувшуюся между колен собаку и проговорил: — Так вот кто блесны мои пиздит. У Федора блесны, у Андрея вот бидон. Ладно, сам подарил, не просить же теперь обратно. — Ее зовут Муза, и она любит клубнику. Не за что, — Андрей поднялся, похлопал оторопевшего Федора по плечу и вернулся в дом.***
На прощание с ним не попрощались, а всучили банку соленых огурцов и сказали, что на велосипеде ехать обратно в Терновку не пустят. Будешь выебываться — в багажник засунем. У воскресшего грузовичка Федора багажника вообще не было, а только кузов, куда снова сгрузили «Аист». Слава ехал там же, потому что «не буду мешать, лучше полюбуюсь видами природы». Андрей чуть не присоединился к нему за компанию, лишь бы Федор не припоминал ему утренний разговор. Вот всегда с Андреем так — сначала язык за зубами не держит, а потом хочет его же откусить, чтобы не болтать больше. Был ли Ваня Охрой, или доктором Джекилом Охры? Был ли Охра? Был ли… — Тебе, может, помощь нужна? — спросил вдруг Федор. — Как зимой тут жить один собрался? Андрей покрепче прижал к себе банку с огурцами. — До зимы я точно тут не останусь. — А жаль. До зимы его лицо склюют птицы, оставив остальное на съедение червям. Федор замолчал. В кузове Слава напевал какую-то песенку, и будто бы ничего не случилось.***
Андрей в тот же день поехал на поиски Ваниного дома. Работа не шла: он смог выдавить из себя только пару сухих строк, но на месте не сиделось, как это обычно бывало после кошмаров. На том пригорке, куда указал Ваня, вообще никто не жил. Андрей закатил велосипед наверх по траве и огляделся — три дома, что представали перед его взором, были заброшены, с острыми заусенцами проржавевших крыш и треугольными слезами битых окон. Улица простиралась вдоль пустоши — только вдалеке, по линии горизонта, росли сосны — и Андрей содрогнулся от продирающего до костей ужаса. Шансы на то, что Ваня подшутил над ним, ткнув в бараки, или что Андрей в потемках не понял, сводились к нулю. Он ехал обратно к дому, когда возле одного из заборов увидел сухонького дедка с козлиной бородкой и сигаретой в зубах. Тот рассеянно хлопал себя по карманам, но зажигалка никак не находилась. Андрей притормозил рядом и протянул свою. — Вот, возьмите. Тот прищурился. — А ты, что ли, куришь? — Ну да, — пожал плечами Андрей. Мысленно подготовился к тому, что его сейчас снова начнут отчитывать. Но дед, видимо, был не в курсе, что Андрей живет в доме ведьмы, и общаться с ним — себе дороже. Закурил, зажмурился от удовольствия. Выдохнул сизый дым. Бросал, что ли. — Спасибо, уважил старика. — Не за что, — Андрея прошибли мурашки от его взгляда. Как в душу глядел. Местные, не сговариваясь, теперь почти не выходили, чтобы не встречаться с ним; суеверия распространились уже и на те дома, где раньше были к нему лояльны. Наверное, скоро и продавщица Ирина присоединится к бойкоту. Нормальное человеческое отношение становилось краснокнижной диковинкой, так что эта встреча выделялась, как загнутый уголок страницы. Дедок докурил и похромал прочь; Андрею показалось, что под воротом его рубахи была видна затянутая вокруг шеи петля. Он потряс головой, отгоняя наваждение, и поехал в противоположную сторону.***
Кошмары не отпускали, и сон, граничащий с обмороком, сваливал его буквально на ходу. Скрючившись за рабочим столом на раскрытой тетради, Андрей устало вытер слюну со щеки, когда услышал странный треск; как будто деревом хрустели сотни термитов, и в доме стало невыносимо жарко. Пахло гарью, со стороны палисадника уже подступали языки пламени. Ему потребовалось время на раскачку, чтобы понять, что это уже не сон, это уже не кошмар — это последний пункт плана терновчан. Уничтожь то, что не можешь понять. Уничтожь того, в кого тыкали пальцем. Дом горел, полыхал, корчась в муках и воя от боли низким гулом, идущим из трубы. Хлопнуло и разлетелось осколками окно, осыпая пол стеклянной крошкой. Андрей дернулся и упал навзничь, опрокинув за собой стул. Вслед за подожженными загородкой и воротами занялась и стена дома. Андрей задыхался, кашлял, как выброшенный на берег, только в этот раз легкие драло от жара, что иссушал его изнутри. Он с трудом натянул ворот футболки на нос и приподнялся на локте. Огонь перекинулся на потолок, с него посыпались искры, и на чердаке все застучало, будто черти лупили по доскам копытами. Андрей уже почти ничего не видел в дыму; наощупь поднялся, нашарил под столом рюкзак и вслепую закинул туда со столешницы телефон и четыре тетради с «Последней фантазией». Он не мог дать своему тексту сгореть — то, чем он жил, чем дышал, не заслуживало такой кончины. Андрей с трудом задержал дыхание, чтобы не выпустить рвущийся наружу кашель и не потратить остатки драгоценного кислорода. Кое-как всунул ноги в кеды со стоптанными пятками; бежать не получалось, он мог только шататься от стены к стене, пока не добрался до окна на кухне. Сбивая ногти, совладал со шпингалетом и рванул створку, едва не вынося ее с петель. Свобода. Лицо холодил сумеречный воздух, а инквизиторы не рискнули поджечь дом со всех четырех сторон, чтобы не затронуло их собственные. Наверное, надеялись на то, что он быстро потеряет сознание и угорит так, как и полагалось ведьме. Он спас только документы и рукопись. И себя. Андрей не знал, куда шел, но боялся сбиться с пути. Брел через сад, прямо по грядке с вечной клубникой, от вида которой до боли сжалось сердце — Муза будет его ждать, пока до нее не донесут свежие сплетни. Русалка будет ждать Капитана Н., романтичного сорвиголову, который помчит к ней через тайфун, снег, козни химеры. Когда вся его экспедиция пропадет меж скал, оставив лишь пожелтевший от времени бортовой журнал, на сцену выйдет Капитан Б., наконец-то. И русалка прекратит страдать. Едкий дым забивал легкие, застилал глаза, и Андрей не видел следующий за ним силуэт, не видел занесенное для удара весло. Обернулся, когда было уже слишком поздно, и деревянная лопасть угодила прямиком ему в висок. Голову мотнуло набок, и Андрей рухнул на нескошенную траву, кажущуюся кроваво-красной в отблесках пожара.***
Вода билась о борта лодки. Глухо, потому что в голове гудело; его качало из стороны в сторону, а в воздухе пахло прудом и влажным деревом. Андрей застонал, открывая глаза и видя отражающее серость волн небо. Снятый со спины рюкзак стоял в ногах, и Андрей хотел потянуться к нему, прижать к груди, как сокровище, но никак не мог откинуть окутывающую его вуаль слабости. Он не был связан, да это было уже и необязательно. На веслах сидел Ваня. Смотрел на лежащего на днище Андрея с сожалением и греб к центру пруда, как заведенный. — Зачем? — сил хватило только на один вопрос, и чтобы чуть приподняться, подальше от назойливой сырости. Он оперся спиной о перекрытие на носу лодки, и уставился на гребца. В уключинах заскрипели весла. — Спасаю тебя. Андрея чуть не стошнило за борт. — А по башке было обязательно бить? — А ты пошел бы добровольно? — Нет. — Ну вот, — Ваня маятником качнулся вперед-назад, толкая лодку по темной глади. Он как Харон держал курс на берег, переправляя Андрея от одних напастей к другим. Ему предстояло прорваться через девятый вал реабилитации и кучи возможных разбирательств. А Керриган предстояло издать свою последнюю книгу и пережить тот день, когда Андрей не напишет ни строчки. — Я не понимаю, — голос Андрея звучал жалобно, его трясло от холодного водяного пара, лезущего под одежду. — Кто ты? На лице Вани не дрогнул ни один мускул. Легкий ветерок трепал его выбившиеся из-под кепки волосы, татуированные пальцы уверенно стискивали весла. — А ты на него похож, — наконец сказал он. Андрей сел чуть поровнее, подтянул к себе рюкзак. — На кого? Ваня усмехнулся. — На моего батю. Он даже не сбился с ритма. Всю свою жизнь Андрея коробило от таких сравнений; он постоянно перекрашивал волосы в дикие цвета, чтобы не походить на него, акцентировал, что у него не просто голубые глаза, а с гетерохромией. Все, что угодно, лишь бы не слышать вездесущее: «весь в отца», «весь в папеньку», если изволите. Внешне, внутренне, вынужденно. Глаза Вани были голубыми. Наверное, ему тоже часто это говорили. «Весь в отца». — Он остался? — Андрею очень важно было знать. — Нет. Такой вот взрослый ответ на детский вопрос. Они дрейфовали в одной лодке, но та перевернулась под напором житейского шторма. Больше Андрей ничего не спрашивал, а Ваня ничего не говорил. Когда брюхо лодки село на мель, Андрей подхватил рюкзак и шагнул на поросший осокой берег. Кеды промокли в грязной прибрежной пене, в голове и над водой стелился густой туман. Пройдя несколько шатких шагов по болотине, Андрей обернулся, чтобы все-таки поблагодарить, но увидел только пустую лодку, криво воткнутую в ил, и мелкие камушки. Кровь отхлынула от лица, и Андрей ошарашенно осел на землю, крепко прижимая к себе спасенную «Последнюю фантазию», что была его маяком в пучине боли и ненависти. В глубине пруда по воде прощальным жестом плеснул широкий плавник изумрудно-рыжего русалочьего хвоста. На противоположном берегу догорал дом ведьмы. Над Терновкой поднимался рассвет.
Примечания:
я правда думала, что это будет фик про деревенскую хтонь, а не про детские травмы и беседы с батюшкой
