Проблематичный романс (A Dubious Romance)

* * *

Клочок бумаги, придавленный сверху бутылкой дорогого односолодового виски, лежит по самому центру пустующего стола в конторе, когда он возвращается домой. — Что это? — с подозрением спрашивает Томми, с осторожностью обхватывая ладонью вычурную бутылку. Ему нужно секунд десять, большая часть которых уходит на то, чтобы выйти из ступора, чтобы понять, какого чёрта вообще происходит. — Прислали тебе, — с ухмылкой отвечает Джон, кивая головой на записку. — Мы не читали. Честное слово, — его ухмылка вот-вот грозит перейти в полноценную улыбку, так как малец наверняка всё прочитал и теперь думает, что виски прислала какая-нибудь женщина. Но Томас знает, что это однозначно не женщина, ещё до того, как прочитать записку.

Считай, что это первый камень в фундаменте наших будущих плодотворных взаимоотношений.

А.С.

Почерк столь же ужасен, как он и ожидал. Томми перечитывает записку несколько раз, чтобы понять, какой смысл изначально вкладывался в эти закорючки. На пятый или шестой раз он всё ещё не понимает, какого чёрта происходит. — Когда, ты говоришь, прислали бутылку? — Сегодня днём. — Тогда почему… — Томас замолкает на полуслове и, сметя со стола несчастную помятую записку вместе с бутылкой виски, скрывается в своем кабинете под удивлённый и полный непонимания взгляд Джона. У них достаточно работы, чтобы он не вспоминал о проклятущей бутылке до самой ночи. Когда же этот момент всё-таки наступает, то Томас молча откупоривает бутылку и наливает немного янтарной жидкости в гранёный стакан. Делает несколько неспешных глотков, наслаждаясь вкусом и запахом хорошей выпивки, прежде чем залпом допить практически всё виски. Ничего хорошего из всего этого не выйдет. Однозначно.

* * *

— Спасибо за виски, — благодарит Томми Соломонса при следующей встрече. Тот молча кивает в ответ, не отрывая взгляда от бумаг в своих руках. Ну, вот и всё. Он поблагодарил сраного еврея и теперь может со спокойной душой уходить прочь. Томас не хочет иметь перед этим человеком никаких долгов. И ничего общего. Точно не больше, чем это необходимо для совместного бизнеса.

* * *

Следующий подарок — хлеб. И Томас Шелби действительно не знает, что с этим делать. — Что это? — спрашивает Полли, с подозрением принюхиваясь к тёплой, пахнущей печкой и дрожжами, выпечке. — Какого чёрта происходит, Томас? У нас проблемы? Тогда я не понимаю, почему это не рыба. — Рыбу присылают итальянцы, Полли. Не евреи, — рассеяно отвечает Томас, разламывая хлеб напополам и совершенно ни черта не понимая. У них с Соломонсом всё хорошо. Вторая встреча прошла однозначно лучше, чем первая, и ему уже не хотелось раскроить чёртовому еврею голову. — Тогда, какого хрена происходит, Томми? — спрашивает Полли, наблюдая за тем, как Томас с осторожностью откусывает хлеб. — Попробуй, — отвечает Томас, подталкивая хлеб к дражайшей тётушке и напрочь игнорируя её вопрос. Полли приканчивает полбулки в три укуса, не отрывая пристального взгляда от своего племянника. — Надеюсь, ты знаешь, какого хрена творишь. — Я всегда знаю, что я делаю, Полли, — Томас тянется за следующей булкой хлеба, прося Эйду поставить чайник. Они оба знают, что это правда только наполовину, как и то, что проклятущий хлеб в точности похож на тот, что пекла мама, казалось бы, целую вечность назад в далёком и практически забытом детстве.

* * *

Томас чувствует себя обязанным. Он должен подарить что-то в ответ, чтобы… Чтобы что, он так и не смог придумать, как и решил не заморачиваться над этим вопросом. В конце концов, Соломонс варит выпивку, и Томас не уверен, что он должен подарить, чтобы удивить этого человека. В конце их очередной встречи он просто кладёт белый носовой платок, купленный в трёх кварталах от богадельни Алфи, на стол, заваленный всевозможными документами, прямо поверх чего-то чрезвычайно секретного и важного. И старается не думать о том, что за херню он вообще творит. — Что это? — с подозрением спрашивает Соломонс, тыкая в ни в чём неповинный платок указательным пальцем. — Моя благодарность. За хлеб и выпивку. — Тебе не нужно было этого делать, — отвечает Соломонс, окидывая Томаса пристальным взглядом. — Ну, думаю, теперь поздно забирать свой подарок назад, — отвечает Томас, передёргивая плечами. — Да, поздно, — отвечает Соломонс, а затем добавляет после секундной паузы: — Спасибо, — прежде чем сгрести несчастный платок со стола и засунуть его в карман штанов. Томас молча разворачивается и уходит, напрочь игнорируя пристальный взгляд и странное чувство, которое подобно старой раненой кошке, разбуженное впервые после войны, скребётся где-то между рёбрами.

* * *

— Ты знаешь, что бы я сказала, если бы подобные подарки получала Эйда, — первое, что говорит Полли, когда Томас возвращается домой. Посредине стола, как и в первый раз, красуется бутылка виски, правда, на этот раз, другой марки, без записки и половины содержимого. — Я просто надеюсь, — Полли подталкивает к нему стакан, наполовину заполненный выпивкой, когда Томми с усталым вздохом плюхается на стул напротив. — Что ты знаешь, какого хрена творишь. — Я всегда знаю, какого хрена я творю, Полли. В ответ тётушка лишь выдыхает тонкую струйку дыма, которая, подхваченная холодным осенним ветром, прорвавшимся сквозь приоткрытое окно, взмывается вверх, под самый потолок и исчезает где-то среди выцветших обоев и вновь появившейся плесени. — Я знаю, что я делаю, Полли, — повторяет Томас, залпом приканчивая виски. — Само собой, — отвечает Полли, вновь разливая выпивку по бокалам. Они молча пьют до самого вечера, распивая бутылку на двоих, и Томас, в который раз, мысленно благодарит Бога или любого другого хрена, который слышит его в этот момент, за Полли.

* * *

Томас минут тридцать молча рассматривает бритву ручной работы, с отметкой самого дорогого мастера в Лондоне, прежде чем решает, что с этим дерьмом пора заканчивать.

* * *

— Что это? — спрашивает Томас при следующей встрече, с осторожностью ставя бритву на стол, за которым восседает Соломонс. — Я думал, что ты знаешь, что это за вещь, — отвечает еврей, не отрывая взгляда от бумаг в своих руках, — а если нет, то я напрочь не понимаю, как ты можешь быть главарём банды с подобным названием. Если ты не знаешь значения слова, Томми, то его лучше не использовать. Это так. Совет на будущее. — Смешно, — отвечает Томас. — Зачем ты отправил мне бритву? Алфи окидывает его пристальным взглядом из-под очков, всё же соизволив оторваться от бумаг. — Увидел в витрине магазина. Вспомнил о тебе. — Увидел в витрине магазина мистера Крейтона, у которого очередь расписана на три месяца вперёд и который делает бритвы только на заказ? — спрашивает Томас, приподняв одну бровь. — Именно, — отвечает Алфи с каменным лицом, словно в этом и правда нет ничего особенного. — И первый о ком ты подумал — я? — снова спрашивает Томас, — Именно, — вновь отвечает Алфи и замолкает. Между ними воцаряется тишина, нарушаемая лишь разговорами рабочих за дверью конторы Алфи и цоканьем потрёпанных напольных часов, которые сразу же бросаются в глаза. Они были сродни инородному отростку, которому не место среди царящей здесь дорогой выпивки, стола из какого-то, безусловно, дорого дерева и чернильной ручки, которая, как думает Томас, стоит половину его собственной конторы. Томми чувствует себя подобно этим самым часам, поэтому он первый нарушает тишину, царящую в комнате, решая, что со всем эти дерьмом пора кончать и побыстрее возвращаться в свой мир скачек, ставок и вечного мордобоя: — Ну, тогда… — Кофе, — резко произносит Алфи, словно боится передумать и поэтому не даёт себе и шанса на то, чтобы включить мозг. Томас оторопело моргает несколько раз, прежде чем произнести: — Кофе? — Кофе. — Хорошо. — Хорошо? — удивлённо переспрашивает Алфи. — Хорошо. Они разговаривают до поздней ночи, обсуждая детали бизнеса и кучу всякого другого дерьма. Когда Томми возвращается в контору часов в пять утра — он очень радуется тому, что в доме царит тишина, а Полли, греющаяся возле камина, молча разливает остатки виски, которое прислал Алфи, по бокалам и не требует никаких ответов. И даже никак не комментирует новую бритву, которая занимает почётное место среди своих сородичей на полке в ванной.

* * *

На следующую встречу Алфи является в новом костюме, в кармане которого торчит выглаженный носовой платок. Томас никак это не комментирует.

* * *

— Как насчет этого? — спрашивает его Соломонс, прерывая Томаса на полуслове, когда последний в подробностях и предельно простых цифрах описывал, как можно увеличить ежемесячный доход их совместного предприятия практические вдвое. Тот удивлённо моргает несколько раз, пытаясь понять, к чему был задан вопрос. — Ты о старике Фрэнке? Он вот-вот отдаст концы. Если подсуетиться и попытаться договориться с его правой рукой, то можно… — Я не об этом. Скачки, — снова прерывает его Алфи, одновременно с этим вытаскивая из своего нагрудного кармана два хрустящих билета в VIP-зону. Томас оторопело моргает несколько раз, не понимая, в какой момент разговор о бизнесе завернул не в ту степь. — Чисто для того, чтобы у нас с тобой не возникло никаких недоразумений. Ты хочешь пойти на скачки? Со мной? — Почему бы и нет? — отвечает Алфи, слегка пожав плечами, словно в этом и вправду нет ничего такого. — Ты любишь лошадей. — Моя семья владеет незаконной букмекерской конторой, которая принимает ставки на забеги, если ты не забыл. Алфи усмехается. — Это скорее прозвучало не как: «я люблю лошадей», а как: «я должен любить лошадей, потому что зарабатываю на них». — Если судить по твоей логике, то я должен любить не лошадей, а парней, которые приходят делать ставки. Взгляд, которым награждает его в этот момент Алфи тёмный. Он вязкой патокой оседает на плечах, оставляя во рту привкус чего-то сладкого и приторного. Не даёт сделать ни единого глубокого вздоха, чтобы пустить хоть немного кислорода в лёгкие и голову. Томас знает, что Алфи хочет спросить, и чрезмерно благодарен за то, что тот так ничего и не произносит.

* * *

Скачки какого-то хрена в Бирмингеме, а не в Лондоне. Томми старается не думать об этом, когда собирается под пристальным взглядом Полли, заводит машину и едет на вокзал, чтобы забрать Алфи. Тот находится у самого входа, сидя у памятника какой-то выдающейся личности и громко вещая о чём-то уличной шпане, снующейся туда-сюда вокруг него. — Мистер Шелби! — громко приветствует Томаса Коричневый — щуплый патлатый пацан с проворными руками и сколотившейся шайкой, которого на самом деле зовут то ли Лесли, то ли Сэм. Томасу, честно говоря, всё равно. Коричневый или умрёт на улице, как и сотни других до него, так и не запомненный никем, кроме дамочек, проворонивших свои кошельки, или поднимется и станет частью «Козырьков». — Мистер Соломонс Ваш друг? — спрашивает Коричневый, когда Томми замирает в нескольких шагах от расслабленного Алфи, который безбожно учит троих парней, сидящих напротив него, как правильно метить карты. — Да. Мистер Соломонс мой друг, — покорно кивает Томас, встречаясь взглядом с улыбающимся Алфи. — Мы опоздаем, если ты и дальше продолжишь протирать здесь штаны. Алфи ещё шире скалится в ответ и встает, отряхивая колени от пыли. — Ну, что же, ребятушки, — произносит Алфи, трепля пацана лет пяти по волосам, — вы все неплохие ребята, но я вынужден откланяться. Лесли. Гони назад, — Коричневый мигом встрепенулся и тяжело вздохнул, прежде чем протянуть Соломонсу увесистый кошелёк, который до этого момента был надёжно запрятан в глубинах поношенных коричневых штанов, за которые пацан и получил своё прозвище. — Где я прокололся? — Нигде, — с усмешкой ответил Алфи, прежде чем развернуться, махнуть на прощание шляпой и зашагать в сторону припаркованной машины, — просто это я. В следующий раз будь осторожней, сразу выбрасывай кошелёк, а деньги отдавай своим парням. Если поймают и поколотят, то хоть будет за что жрать, прежде чем снова встанешь на ноги. Удачи парни! — громко крикнул Соломонс напоследок, прежде чем усесться в машину. — Переманиваешь моих ребят? — спрашивает Томми, заводя машину и плавно выруливая на проезжую часть. Алфи хмыкает в ответ, бросая шляпу на приборную панель. — Из пацана будет толк. А толковой пацанвы нынче не хватает. — Не хватает, — соглашается Томми. Они молча едут до самого стадиона, думая каждый о своём.

* * *

После скачек, на обратном пути, они съезжают на обочину, чтобы поссать. Томми смывает руки в ручье, текущем неподалёку, а когда разворачивается, то натыкается на Алфи, который стоит в десятке сантиметров от него. От еврея несёт каким-то дорогим одеколоном, вперемешку с запахом металла и свежеиспечённого хлеба. От столь необычного сочетания у Томаса темнеет в глазах, именно поэтому он тянется к Алфи, снимая с того шляпу. Что бы не упасть. Только и всего. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Томми, — произносит Соломонс, гипнотизируя Томаса пристальным взглядом. — Я всегда знаю, что я делаю, Алфи, — отвечает тот, притрагиваясь своими губами к чужим, сухим и обветренным. Пропитанными вкусом дорогого виски и ржаного хлеба.

* * *

— Добра из этого не выйдет, — первое, что произносит Полли, когда Томас в шестой раз возвращается домой с рассветом. — Мы Шелби, Полли. Я вообще не уверен, что такое понятие как «добро», можно использовать в одном предложении с нашей фамилией, — отвечает Томми, разливая виски по бокалам и протягивая один дражайшей тётушке. — Могу дать тебе совет, — задумчиво протягивает женщина, делая первый неспешный глоток, — или по морде. — По морде? — с едва заметной ухмылкой переспрашивает Томас. — Ей, не нужно скалиться, малец. Я все ещё старшая женщина в роду и я фактически воспитала тебя, так что да. Думаю, с тем, что бы съездить тебе по морде я вполне справлюсь, — отвечает Полли, подкидывая несколько поленьев в камин. — Ты осуждаешь меня? — после минутной тишины, нарушаемой лишь треском поленьев в камине, спрашивает Томас. Полли усмехается. — На наших с тобой руках столько крови, Томми, что подобные… увлечения даже проблемой назвать-то нельзя. Но вот, что ты должен запомнить. То, что я вбивала твою голову с самого детства, — Полли допивает виски в несколько коротких глотков, встаёт с кресла и бросает напоследок, прежде чем скрыться за дверьми своей спальни: — Семья превыше всего. Если ты не часть семьи, то ты враг. Не забывай об этом, Томми. Томас сидит напротив потухшего камина до того самого момента, когда открывается контора и вокруг воцаряется привычная суматоха.

* * *

Он словно молитву повторяет слова Полли, когда стреляет в Алфи под шум морского прибоя, прежде чем хорошенько проблеваться и навсегда забыть о том, что подобное дерьмо имело место быть в его жизни.

Конец