Bleeding wounds

***

Забегая в первую попавшуюся пещеру, парни попадают в совсем темное, влажное помещение. Где-то слышится тихий звук разбития капель, летящих с потолка на каменный пол. Виднелись множество свисающих сталактитов и сталагмитов, стремящихся ввысь. Звуки шагов отдавались громким эхом, больно врезаясь в чувствительные уши и отзываясь где-то в подсознании. Лололошка вместе со своей копией быстро и прерывисто дышат, пытаясь восстановить дыхание, что за длительную погоню ужасно сбилось. Горящие у обоих легкие отдавали распространяющиеся по всему телу болью и, кажется, болел бок. Да так, что казалось, будто в него вонзили очень острый, широкий и увесистый клинок. Будто заранее договорившись, они одновременно зачесывают взмокшие от пота волосы назад, и делают глубокий вдох. Одинаково красные лица выражают совершенно противоположные, не похожие эмоции. Если у Джона оно сосредоточено и, скорее, нахмурено, то у Лололошки взволнованно. Глаза, глубокого, ужасно привлекательного и притягательного голубого оттенка, широко открыты в испуге, как бы полностью показывая неотразимую радужку. Темные брови подняты ввысь домиком, а пухлые, красные от укусов губы, чуть приоткрыты. – И что нам, черт возьми, делать? – Взмаливается парень, полностью поворачиваясь к своей копии. Джон неспешно смотрит в ответ, явно продумывая этот вопрос во время всего нахождения здесь. Где-то вдали слышатся тихие звуки монстров, от которых они, собственно, и убегали. Сначала парни отлично справлялись, но спустя.. пару часов? Скифос? В их ситуации это не так важно. Они, со всей своей магической и физической подготовкой, выдохлись, принимая решение, что лучше позорно сбежать, чем вовсе отказаться от жизни. – Ну для начала отсидимся.. – Джон спокойно проговаривает очевидные для обоих парней слова и осматривается вновь. – Вот, смотри какой там уголок уютный! Не роскошные покои, конечно, но в нашем положении уже хорошо. Что бы ты без меня делал, да, красавчик? – Задает такой раздражающий в данной обстановке риторический вопрос и отодвигает рукой очки на кончик носа, подмигивая второму. И, о боже, как же хочется ответить какой-нибудь колкостью или хорошенько ударить за то, что Джон наговорил за все времяпрепровождение вместе. На мгновение уголки губ Харриса поднимаются в улыбке, но сразу же опускаются, увидев нерешительное и чуть нахмуренное лицо Ло. Он быстро схватил чужое запястье и уже тянет его в тот самый дальний угол, что завидел совсем недавно. Ло-шку практически откидывают туда, убирая руку с чужого запястья, пытаясь вызвать хоть какую-нибудь негативную реакцию на свои действия. – Ты какой-то не разговорчивый сегодня. Ну же, нам тут еще сидеть и сидеть, а ты как бревно какое-то, – Усмехается Джон, ехидно смотря на затихшую копию. Лололошка пронзительно смотрит своими большими, чисто голубыми глазами в ответ. Поднимает одну бровь, задавая немой вопрос. Место действительно оказалось более чем уютным. Здесь не было луж, можно было спокойно присесть и опереться спиной о стену, расслабляясь. Вид отсюда позволял хорошо рассматривать обстановку снаружи. Не хватало, разве что, путеводного скинта в придачу, ну или хотя бы костра, что согреет и укроет своим уютным потрескиванием. Хотя.. Костер в пещере не очень безопасная вещь, поэтому мысли об этом сразу же отливают прочь. – А ты, я смотрю, такой же активный, как и обычно, – Зрачки смотрят вверх, а глаза сощурены. – Хотя, кажется, ты стал более разговорчивым, неужели наше нахождение вместе так сильно влияет на тебя? – Удовлетворено проговаривает парень, все же прорвавшись на колкости. В ответ недовольно цокают, приземляясь на твёрдый пол и хлопают ладонью по месту рядом, как бы приглашая. И его принимают, мягко присаживаясь рядом. Напряженная спина опирается о каменную стену, а чуть выше, ощутимо ударяясь, останавливается и обессиленная голова. С приоткрытого рта срывается усталый выдох. Оба сейчас молятся, чтобы никто из не очень разумных зараженных монстров случайно их не нашел, ведь сил убегать дальше совсем не осталось, а принимать свою участь уж очень не хочется. Ноги подтягиваются ближе к туловищу, руки обхватывают их кругом, смыкаясь в середине. Грязные, длинные, бледные пальцы оказываются в замке, держа ноги в том положении, в котором они находятся. Волосы, что успели вновь растрепаться, раздражающе лежали на лице, ложась перед глазами темной пеленой, закрывающей вид, но сил их убрать уже не было, поэтому они остались свисать так. Джон, тем временем, внимательно наблюдает за человеком рядом с ним. Он, может, и не дрался мечом, но запас пустотной магии ощутимо опустел, из-за чего была неприятная пустота внутри, которую хотелось поскорее чем-нибудь заполнить и не чувствовать зияющую огромную дыру в центре груди. В воздухе витала неловкая, но такая нужная для Ло тишина, что прерывалась лишь звуками разбития капель. А вот Харриса это совсем не устраивало. Хотелось вновь начать длинный, интересный только для него монолог, быстро жестикулировать, крутануть несколько раз колесо, постоять на голове или потанцевать что-нибудь энергичное, но не сидеть в гробовой тишине без движений. Не хотелось даже погрузится глубоко в мысли, как он делал это находясь в одиночестве. У него была потребность в общении, хоть и не хотелось в этом признаваться, но факт останется фактом, поэтому он, скрепя сердцем, принимает это к сведению. Смотрит на зависшего в одной позе Ло, делая лицо.. Жалобным? Или вымаливающим. Это совсем не похоже на Джона. Ему мерзко это признавать, но он становится другим, не тем Джоном, что когда-то, еще давно, вылетел из отправления и танцевал с ничего не понимающим Ло. Не тем, кто ловко держался на грани между лестью и оскорблением, и не тем авторитетом, кем был в Хенфорте. Быть может, это к лучшему? Ну нет, точно нет. Идеальная стена, что была выстроена за столетия, так быстро и с таким крахом рушится. Идеальная маска разбивается вдребезги. Он и сам не заметил, как завис, так и смотря на двойника рядом пустым взглядом, таких же глубоких и прекрасных глаз, но противоположного цвета. – Если хочешь поговорить, то можешь.. рассказать мне о детстве? – Сдаваясь, глубоко вздыхает парень. – Я совсем ничего не помню, а вот ты - это я, быть может я сделаю для себя хоть какие-нибудь выводы… Ты наговоришься, а мне полезно будет, да и время скоротаем. Все в плюсе, – Улыбнулся Лололошка, явно гордясь своим, на его взгляд, гениальным предложением. Джон неестественно дергается, как только услышал сказанное. Сразу вспоминаются недавние мысли про рушащуюся стену. Как же он, черт возьми, точно попал в точку. Глубокие, не зажившие за столько лет раны больно ноют, вновь напоминая о себе. Душу неприятно терзает мысль о том, чтобы, наконец, поведать хоть какому-то живому существу о своей истории. Это вызывало диссонанс и совсем не складывалось с обычном поведением Дейви. И ведь рядом находится именно тот, кому больше всего хочется ее рассказать. Ло-шке действительно хотелось доверять, что-то в его личности вызвало немое доверие. Что нельзя сказать о более умной версии Лололошки, которому рассказывать что-то захочется в последнюю очередь, да и это себе дороже. В обычной обстановке, с кем-нибудь другим он бы мгновенно остроумно и колко ответил отказом, но тут, с этим, как бы не хотелось признавать, невероятным мироходцем, хотелось открыться. И вдруг он задумался, отправляясь глубоко в воспоминания.

***

Ему десять. Кажется, это первый раз, когда он самостоятельно приносит себе боль. Товарищ постарше как-то рассказывал, что справляется так со своими проблемами, но строго наказал, чтобы младший так никогда не делал и даже не думал об этом. Именно это воспоминание совсем замылилось в памяти и вспоминаются с трудом. Тогда в отношениях родителей было все совсем плохо. Отец собирался уйти на совсем, попросту бросить семью позади, идя в новую жизнь уже с другой, по его словам, более привлекательной и нормальной женщиной. Даже хотел забрать с собой маленького Джона, но тот, подумав с кем будет более спокойно, остался с убитой от горя матерью. Отца он всегда не любил. Жестокий, неопрятный и неуравновешенный. Мог сорваться на сына в любой момент из-за любой мелочи, даже если тот был ни в чем не виноват. Отец всегда мог найти то, к чему придраться. Даже к самому банальному - чуть не аккуратному почерку мальчишки, из-за чего заставлял переписывать в отдельно заведенную тетрадь страницы текста. По словам отца - Джон его любимый ребенок, хоть и не особо верилось в это. Та же Саша, что на четыре года младше его, получала столько же, если не больше. Хотя мать ее защищала, считая «своим» ребенком. А Джона же считали «отцовским», поэтому мать его защищала только в особо тяжелых случаях. Побои были, хоть и редкие. Обычно, когда отец в очередной раз сильно выпивал и еще больше выходил из себя. Начинал «поучать» Харриса, рассказывая каким был хорошим отец в детстве. Как стремился к знаниям в плохих условиях и как перечитал всю библиотеку в их городе. Так было всегда. Алкоголь постоянно находился в их доме. Выпивали в честь повода и без. Ему страшно. Резать себя было в новинку. Руки немного подрагивали, а дыхание было совсем быстрым и прерывистым. Проскочила мысль о том, что ему не стоит делать этого, но он, отмахиваясь, быстро отогнал ее от себя. Поднося не новое, чуть затупленное лезвие к левому запястью и, чуть надавливая, он медленно тащит его в правую сторону. На секунду кажется, что на коже ничего не осталось, но после завидел тонкую белую линию, на которой ужасно медленно проявляются алые капельки крови. Это была любовь с первого взгляда. Любовь с первой болью. Она отличалась от той, что наносил отец. Он мог ее контролировать.

***

В двенадцать он мечтал о смерти. Она казалось единственным выходом из этого ада. Два года наполненные множеством ссор и новых порезов, что он начал делать на правом бедре, как только понял, что запястье - не самое безопасное место, давили. Кромсали изнутри, больно врезаясь во внутренности. Он банально устал. Устал терпеть все это день за днем. Отец, к сожалению, так и не ушел из семьи. Принося только больше боли и проблем. Даже приходилось несколько раз разнимать пьяных родителей, пока они друг друга не убили. Мать с отцом начали только больше пить, после неудачного развода, что, к сожалению, не очень помогало Джону в ментальном здоровье. Защищать маленькую сестренку вошло в привычку, ведь кто, если не он. Хотелось уберечь этот маленький луч света в кромешной тьме жестокости и боли. Пытаясь отвлечь ее от криков родителей, он только больше привязывался. Надевал ей на уши наушники с веселой громкой музыкой, занимал раскрасками и играми, а параллельно слушал, что там происходит у родителей. Он не хотел, чтобы та страдала как он, но и оставаться в живых не хотел. Она - единственное, из за чего он думал все же остаться в живых. Но этого не хватило. Глубокой ночью он был совершенно спокоен. Ведь смирился со своей учестью уже давно. Смерть не пугала, а соблазняла, он действительно ждал ее. Ждал так, как ничто другое. Мальчишка смотрит на большую кучку разнообразных таблеток. Быть честным, он не читал, что брал, ведь глупо руководствовался тем, что если таблеток будет достаточно много, то они обязательно заставят уйти из жизни. Он в последний раз глубоко вздохнул под громкие звуки храпа отца на соседней кровате, которого выгнала из комнаты за что-то мать, Джон не вникал. На удивление, даже не возражал, чтобы отец спал в его с Сашей комнате, ведь смысла в этом не было. Какая разница под какие звуки умирать. Дейви, взяв небольшую горсть таблеток из основной кучи, закинул ее в рот, быстро запивая ужасно крепким кофе, что сделал еще вечером, так, для уверенности. Еще и еще. После того, как все было выпито, он схватил стоящий рядом алкоголь, что «одолжил» у родителей. Ужасный вкус разливается сначала во рту, попадая в горло, а оттуда в желудок. Он быстро запивает все это остатками кофе и, наконец, улегся спать. Уже навечно. А он ведь даже не оставил никакой записки или прощального письма. Не сказал из-за чего так поступил. Сердце бешено колотится, а сон все никак не идет. Кажется, уснул он уже под утро. Ночь заливистым светом луны грустно проводит Джона в последний раз. Тяжело открывая глаза днем, Джон смотрит на стену, залитую золотыми лучами яркого света. Он жив. – Вот же блять, – В пустоту говорит мальчик.

***

Ровно через месяц, в августе, выпившая мать неожиданно заявляется в комнату мальчишки. Лицо красное и злое, волосы грязные, а отдельные пряди, выбившиеся из пучка, что делали явно давно, смотрелись нелепо. Грязная, давно не стиранная ночнушка свисает с толстого тела. Опухшее лицо так и выражает слова «я сейчас порву кого-нибудь в клочья», а в комнате он один. Еще раз быстро оглядывая ее, он зацепил взгляд за вещь, что находилась у нее в руке. Широкий, отцовский кожаный ремень. Он так и замирает от страха, смотря на родительницу уж очень боязно и жалобно. Перебирая все, что он делал в последнее время и не находя ничего такого, он понимает. Матери просто взбрело что-то в голову, из-за чего она очень хочет выпустить пар через насилие. Он уже знает, что будет дальше, но надеяться на то, что все чудом обойдется. Но, кажется, молитвы не были услышаны. – Ты.. – Злобно шипит она и громко дышит через нос. – А ну иди сюда, А мальчику ничего не остается, кроме как послушно подойти, пытаясь не вызвать еще больший гнев. Она, словно на пробу, замахивается и оставляет пощечину с громким шлепком. Харрис так и остается тупо стоять, обессилено пустив руки, как и взгляд, вниз. Щека горит, но это не самое страшное из того, что ему придется пережить. Родительница грубо хватает его за запястье и тянет за собой. Кидая его на кровать спиной вниз, она нависает сверху, разглядывая Джона. Лучи света красиво играли на его светлом лице, волосы растрепались из-за падения, а насыщено оранжевая футболка чуть задралась, открывая вид на впалый живот. Саша ушла гулять, а отец пропадал на работе, ему никто не поможет. Хотя, кажется, даже если бы все были дома, то никто бы и не полез к разозленной матери. Быть может, маленькая девочка, плача, скакала бы вокруг, умоляя маму остановиться, но какая ей, в принципе, разница. Лишь, прикрикнув, прогнала бы в другую комнату, пока сама не получила. Женщина подняла руку с предметом чуть выше плеча, явно замахиваясь для первого удара. Он приходится по ноге, прикрытой лишь шортами до середины бедра. Длинна ремня быстро огибает ляжку, издавая громкий звук хлопка. Как же, черт возьми, больно. Хочется закричать, закрыться, начать рыдать. Появляется мысль о том, что лучше бы он тогда умер. Лучше бы лежал под холодной мокрой землей, поедаемым червями и гнил. На глазах мгновенно появляется пелена из слез, из-за чего обзор становится нечетким, расплывчатым и замыленным. Мать делает еще один удар, но уже по другой ноге, чуть выше. Слезы уже откровенно текут с его глаз, моча футболку. – Мама, остановись, пожалуйста, – Не выдерживает мальчик и взмаливается. В ответ выкрикивают что-то невнятное, но ужасно злое. Кажется, зря он начал говорить, ведь удары лишь прибавили свою силу в несколько раз. Места ударов красные, кажется, спустя время там будут синяки и гематомы, что, для жаркого лета, не очень хорошо. Спустя десяток ударов, ему удается сбежать к двери, но дрожащие руки не слушались, а затуманенный разум забыл в какую сторону открывается замок. Его быстро поймали и грубо потащили назад в спальню. Он навсегда запомнит в какую сторону поворачивается замок.

***

– Джон? – Резко вырывает из пучины воспоминаний Лололошка. Он, подняв одну бровь, удивленно смотрит на зависшего Харриса. А тот, в свою очередь, дергается и смотрит в ответ. На глазах появилась пленка слез, глаза чуть покраснели, а дыхание стало более громким. Показывать эмоции хоть кому-то ужасно стыдно, он не позволяет себе этого даже в полном одиночестве, что уж говорить о других. Хотя, Джон точно знает, что на чужом бедре находятся точно такие шрамы, в точно таких же местах. Ло растягивает свои ноги вперед и растравляет руки в стороны, приглашая в объятия, что, помедлив пару секунд, принимают. Джон садится на колени Ло лицом к нему и, сгорбившись, ныряет в чужую шею лицом. Расставленные руки быстро принимают более удобное положение. Левая ложится на спину, нежно поглаживая ее через белый, дорогой халат. А вторая зарывается в чуть кудрявые мягкие волосы. Гладят теплыми, в отличие от Джона, у которого руки всегда холодные, кончиками пальцев кожу головы. Конечности ловко перебирают пряди волос. То накручивают на длину пальца, то наоборот, выпрямляют тяня в сторону. В объятиях было тепло и уютно. От Лололошки даже в таких условиях вкусно пахло. Чем-то древесным, лесным, чем то особым, Лололошенским. Он вызывал немое доверие, одаривал поддержкой, при этом не произнося ни единого слова. Джон вновь уходит в себя.

***

Ему исполняется четырнадцать. Утром он долго выбирал во что одеться, как лучше уложить волосы и нанести легкий макияж, чтобы выглядеть свежее и лучше. И наконец закончив, он красуется перед зеркалом. Заглядывает в спальню родителей. Отец вновь на работе, оно и к лучшему. В комнате на двухспальной кровати лежит пьяная в стельку мать, а рядом с ней ее брат, точно такой же. В помещении разит алкоголем, на столе много неприятной как на вид, так и на запах еды. А около него стоят пустые бутылки на полу. К дню рождения никто явно не был готов. Джон тут же ушел в свою комнату и, зарываясь под одеяло, начинает плакать. В голове мысль «почему они даже в мой день не могут не пить». Лишь маленькая сестренка бегала рядом, стараясь поднять настроение старшему брату, но он отмахивался, мол, не до тебя. Несколько раз он пытался подняться и привести себя в порядок, но все заканчивалось одним. Слезами. Больше он не ждет и не любит свой день рождение.

***

Ему пятнадцать. День начинается с того, что он проснулся от ругани родителей на кухне. Те поссорились из-за чего-то мелкого, бытового. Причина явно не стоила тех нервов, сил и времени, что тратят на это. Отец стоял у плиты и перемешивал нарезанное кубиками мясо, которые жарил в сковородке. А мать, кажется, пыталась убрать беспорядок, царящий в доме. Джон остался лежать на кровати до окончания перепалки. Зашторенные окна пропускали через себя несколько ярких лучей солнца, что падали на стену напротив круглыми солнечными зайчиками. Аромат еды залетал в нос, заставляя просыпаться и чувство голода, из-за чего живот начал издавать характерные звуки. Он вышел на кухню, отец как обычно сказал что-то по поводу того, что мальчик долго спит, но второй просто не обратил на это внимания. Быстро найдя чем перекусить, он садится за небольшой столик, что находился неподалёку от отца. Тот начал что-то спрашивать, а после попросил помыть посуду после того, как Харрис поест. С едой он справился быстро и уже стоит около раковины с горой посуды, которую предстоит перемыть. Возится с этим Джон ой как не любил, но перечить и так раздраженному отцу совсем не хочется, еще сорвется на него, а этого ужасно не хотелось. Начиная делать то, о чем его попросили, он ушел в мысли, а очнулся уже тогда, когда родители опять из-за чего то ссорились. О чем была ссора, он не запомнил. Видимо, мозг хорошенько постарался забыть травмирующие события. Но вовсе стереть его из памяти не получилось. Он помнит, как мать с отцом вновь разделяли его и сестру на «мамину» и «папиного», каждый заступался за «своего» и оскорблял «чужого» ребенка. Помнил, как стоял словно кукла. Не говоря ни слова и смотря вниз, пытаясь погрузиться в мысли, чтобы скоротать время. Помнил, как после этого отец пытался обнять его, но он его практически оттолкнул, не желая сейчас испытывать физический контакт хоть с кем-то. Помнил отцовское «я люблю тебя» и молчание в ответ. Он всегда не отвечал на эту фразу. Не мог соврать. Слова просто застревали в горле, не смея издавать хоть единого звука.

***

Тем же днем темная ночь обволакивала своим спокойствием, окуная в блаженство тишины, нарушаемый тихим сопением Саши. Плотно зашторенное окно не пропускало лунный свет, из-за чего в комнате стояла кромешная тьма, что развеивалась светом от экрана телефона. Джон давно испортил свой режим, из-за чего не мог заснуть почти до самого утра. Он скроллил ленты соцсетей, что-то читал и смотрел, коротая время до сна. Все как обычно, ничто не могло предвещать беды, если бы не резкие и громкие крики из спальни родителей. Мгновенно поворачивая голову в сторону, на другую кровать, и убеждаясь, что сестренка крепко спит, он чуть успокаивается. Пока что все не так плохо, да и не хотелось бы, чтобы досталось и ему. Он возвращает свое внимание к телефону ровно до тех пор, пока ругань не становится громче, звуча уже в соседней от спальни родителей - гостиной. Послышались звуки борьбы двух тяжелых тел. И, кажется, кто-то упал. По женскому крику было понятно, что это мать. Ее громкое пыхтение и возгласы больно разрезали стоящую тишину в доме. Это были крики.. Сопротивления? Отец, кажется, пытался снять с нее одежду. До Джона внезапно доходит, что сейчас будет происходить. Тело оковывает цепями страха, а все вдруг становится таким нереальным, ненастоящим и поддельным. Он знаком с этим чувством. Ощущая это в последнее время уж слишком часто, он разузнал все, что мог. Дереализация обычно бесила Харриса, но в этот раз он жутко ей благодарен. Как же он хочет сейчас умереть, пропасть навсегда и больше не появляться. В руках вновь лезвие. Он вновь наносит себе раны, от которых кожа молниеносно раздвигается в разные стороны.

***

Джон сидел на своей кровати, пялясь в телефон. На кухню, шатаясь, вышла мать. Она остановилась около окна и пытается закурить. – Лололошка, ответь мне, пожалуйста. Я плохая мама, да? – Медленно и ужасно неразборчиво произносит она. Сидевшая рядом Саша неуверенно отвечает ей отказом. Конечно, ведь кто ответит на такой вопрос утвердительно. – Но я же плохая мама, – Начинает реветь навзрыд она. А Джона пробирает волнами раздражения и злости. Конечно же она ужасная мать! Просто сейчас она пытается эгоистично самоутвердиться за счет своих детей, а после продолжит вести себя точно так же, как и до этого. Ей, на самом деле, абсолютно плевать на то, как чувствует себя ее дети, ведь главное, что ей хорошо под литрами алкоголя. Она докуривает и пытается развернуться, но большое, увесистое тело перевешивает, из-за чего ее заносит спиной назад. Мать громко падает на стол. Слышаться ее неразборчивое мычание и звон посуды, что столкнулась друг с другом. Обеспокоенная Саша бежит ей помогать встать и дойти до кровати, где она эгоистично продолжит пить. А Дейви остается в кровати неподвижно, пытаясь глубоко дышать чтобы не сорваться, не сломать или разбить что нибудь. А после обязательно нанесет себе несколько порезов, как всегда делает после таких волн злости.

***

Новый учебный год начинается с того, что вновь напившаяся мать просто забывает их разбудить, а Джон, проснувшись вовремя каким-то чудом всего на двадцать минут позже запланированного, ведь обычно просыпается не раньше часа дня, злится на мать, но начинает быстро собираться и будить сестренку. Родительница явно никуда не поедет в таком состоянии. Стоя под палящим солнцем с цветами около школы и слушая красноречивые речи противной директрисы, хочется обратно домой. Ужасно болела спина, но нужно отстоять еще совсем немного. Классная руководительница заводит их в уже привычный чистый кабинет, недолго что-то говорит и отпускает домой. Хотя, Джон сейчас собирался быстренько сбегать в канцелярский магазин за новыми лезвиями, ведь старые уже совсем непригодные, режут плохо, да и где-то появились зазубрены, что очень неприятно ощущались на коже. Домой он идет быстрым шагом, уж очень хочется лечь обратно в теплую и уютную кровать. Сил совсем не осталось со всей предшкольной суматохой. Заходя домой, его встречает еще более пьяная мать, но уже с какими-то гостями, что вскоре уходят. Он входит в свою комнату, быстро снимает белую, выглаженную рубашку с коротким рукавом и широкие черные штаны, все это летит на кресло. А сам Джон переодевается в длинную черную футболку с легкими, домашними штанами. Он сразу берет в руки новые лезвия, дабы испробовать. Лишь несколько раз проведя по одному месту, кожа легко расходится, открывая вид на жировую прослойку. Порез напоминает растянутый в две противоположные стороны круг с острыми концами. Вдруг заходит злая мать, но Джон быстро накрыться одеялом по пояс, из-за чего ничего не видно со стороны. Она раздраженно и небрежно берет маленьких мяукающих котят, что родила кошка не так давно, и уносит в другую комнату, на что сердце Дейви ускоряет свое сердцебиение в плохом предчувствии. Как можно быстрее, он накрывает порез полотенцем, чтобы кровь не лилась, и молниеносно натягивает штаны обратно на талию. Вскакивает с кровати и быстро бежит в ту сторону, в которую пошла родительница. Глаза быстро наполняются слезами. Он видит мать, сидящую на диване, а возле ее ног неестественно движущееся котята. Под состоянием эффекта, он быстро набрасывается к ним, пытаясь сложить всех к себе на колени. – Прекрати, я сломала им шеи, – Безэмоционально и холодно проговаривает мать где-то сверху. Она сделала.. что? Истерика быстро захватывает его разум. Он ревет, как маленький ребенок. Громко, в голос, захлёбываясь в слезах. Мамин брат, что сидел рядом, убирает котят с колен Джона и отводит в свою комнату, оставляя одного. Очень зря. Беря сильно дрожащими руками лезвие вновь, он приспускает штаны, убирает полотенце и заносит лезвие над тем же порезом. Даже не думая, он проводит по нему, надавливая. Сладкая волна боли проходится по его телу, но этого мало. Вновь и вновь, рана все расширяется и углубляется. Жировая прослойка выглядит отвратительно. Желтый жир он видит так четко впервые. Прекращает он тогда, когда от боли уже хотелось скрючится. А слезы все это время лились и лились. Ногой было ужасно больно просто двигать и сгибать. Рана, шириной в несколько сантиметров, неприятно смыкалась при поднятии колена вверх. Он принимает решение больше никогда не привязываться ни к людям, ни к животным. Он больше не хочет испытывать такой боли.

***

Джон все еще лежал в объятьях Ло-шки, только сильнее прижавшись. Он пересиливал себя, показываясь таким при ком-то. Стена сломалась окончательно. Горячие слезы впитываются в чужую белоснежную кофту, а ее обладатель не против. Он лишь чуть склонил голову вниз, нежно и успокаивающе поцеловав Джона в макушку. Джон обязательно поведает Лололошке о прошлом, открываясь полностью. Расскажет, почему тот начал наносить себе раны, и почему у Ло-шки точно такие же на бедре. Почему Харрис не подпускает к себе никого слишком близко. Почему не любит прикосновения и ненавидит пьяниц. Обязательно поведует откуда такой характер. Переступит через себя и, наконец, расскажет все, что ему пришлось пережить. Но не сейчас, позже. В другой обстановке и атмосфере.