Утешительный приз

      Уныло. Тяжело слушать, как глухо капает дождь неизвестного состава, осознавая, что ближайшие часы теперь ты заперт в бункере совсем один. Сажусь у стенки, прячась под козырьком, и вздыхаю. Игнорирую негативные мысли, пусть они и перекрывают кислород. Мне нельзя много думать, да и вообще так долго находиться наедине с самим собой.       Заряд костюма стремительно кончается, пока я пялюсь в пустоту. Иногда ветром заносит ядовитые капли, они заставляют жаться спиной к двери бункера, но не выгоняют с улицы. Здесь взгляду и мыслям есть за что зацепиться. В голове тихо и умиротворенно. Хочется застыть в этом моменте навечно.       Но я вижу мигающую плашку о том, что осталось всего-лишь пять процентов, и приходится оставить природу самой себе.       Ставлю костюм на зарядку и ложусь на пол. Как же я ненавижу эти железные стены. Ненавижу пошло подмигивающие красные лампы. Ненавижу невыключающийся больничный свет.       Не знаю, как довел себя до такого состояния.       Слушаю треск электричества. Не то, чтобы мои ноги или руки настолько устали, что не могут поднять себя. И я не изнемогал себя голодом, потому что ел недавно. Просто… Мои силы остались считать капли жидкой смерти на поверхности без костюма. Может сейчас они резвятся под дождем или сидят на тарелке самодельной антенны, свесив ноги, и наблюдают за городом, скрытый белой пеленой. А я здесь, беспомощный и жалкий, жду, когда костюм зарядится. Чтобы снова выйти на поверхность и ждать, когда закончится дождь, стараясь не броситься под ноги радиации. Хотя я не в праве называть это радиацией, черт, да я даже не знаю, что происходит в этом заброшенном мире.       Я трачу столько энергии, как моральной, так и физической, чтобы отыскать крохи выживших. Зачем? Сойти с ума — искусство тонкое, доступное лишь сильным. В итоге я все равно совсем отчаюсь и задохнусь в ядерной пыли где-то на улице или в подвале, проглоченный отчаянием и одиночеством. А пока мне и здесь хорошо. На холодном полу бункера, ведь в нем еще ничего не сломалось. Даже смотрящий не хочет наблюдать за такой жалкой картиной, поэтому не появляется. Мне же лучше.       Закрываю глаза и в голове начинают мелькать картинки. Все мои старые и новые друзья, живые и погибшие, Рая Прайм, Окетра, Джодах и Джон. На глазах выступают слезы. Как же я по ним скучаю.       Слышу цоканье — резко вскакиваю на ноги. Джон стоит передо мной, опершись спиной о стену. Его лицо, как всегда выражает недовольство. Ну мог же этот день стать еще хуже? Почему я не могу просто молча пострадать? Спасибо, психика. Я был бы рад любому, но не Джону. Раздраженно разворачиваюсь, чтобы подняться по лестнице, и не слушать его. — Да, я еще даже не начал, — говорит он, хватая меня за руку.       За руку? В ушах зазвенело, по телу как будто пробежал разряд молнии. Я отдергиваю руку и ошарашенно оглядываюсь. Но как? Это же моя галлюцинация. Хотя, может существуют и осязательные видения. Об этом я не подумал. — Что ты… — начинаю уже я и не знаю, что сказать.       Я ищу в его лице подходящие слова — он поднимает брови. Смотрю на его руки — из них будто сочится тепло и свет. Джон сжимает кисть в кулак, и я от одного лишь взгляда ежусь, будто его пальцы сдавливают не свою ладонь, а мое сердце. А оно и радо: из него сочится горячая кровь и желание. Желание отчаянно почувствовать человеческое прикосновение снова. — Ты жалок, Лололошка, — прерывает молчание Джон, и я хмурюсь. — Видел бы ты себя со стороны. Никчемный, слабый и глупый. Тебе уже ничего больше не поможет.       Слова ласкают слух: всё-таки его тембр отличается от моего. Но их смысл. Что-то внутри меня оскорбляется, и я вспыхиваю. Как он мог докатиться до унижения?! Джон должен помогать мне, поддерживать боевой дух, да что угодно! Как можно так относиться к человеку? И тут мысль пробегает в моей глубоко больной голове и сразу слетает с языка: — Тогда почему ты здесь?       Он задумывается на секунду и, кажется, что впервые не находит ответа. Затем в своей манере встает в фирменную позу — на руки. Пыхтит в процессе, как мотор старой колымаги, и возвращается в привычное положение.       Я выжидающе смотрю на него и чувствую, что он наконец-то спустился на мой уровень со своего воображаемого пьедестала. Все-таки еще шевелятся извилины, раз могу застать Джона в расплох. Почти улыбаюсь своим выводам и под затянувшееся молчание всё-таки забираюсь по лестнице на кровать, подсознательно надеясь, что Джон последует за мной.       И все равно удивляюсь, когда матрас проминается под его весом. Радоваться или плакать такому бурному воображению? — Надежда умирает последней, — наконец-то отвечает Джон и не врёт. — Так помоги мне, — не думая, говорю я.       Чем может мне помочь собирательный образ Джона, созданный за те карасы, дни, проведенные в Архее? Погладить меня по головке и сказать, что я со всем справлюсь и выживу в одиночестве без его помощи? Хотя первое может и не повредило бы. Я так скучаю по дружеским рукопожатиям, объятиям. Да просто было бы приятно просто помолчать рядом с человеком. Сейчас я мог довольствоваться визитами смотрящего. От них только холоднело в груди и опускались руки. Его глаза — две камеры, а он сам словно был наполнен медными проводами. Леденящий взгляд смотрящего ничего не выражал. Сложно жить в таких условиях, но психика выдумывает все новые способы сохранения (сохранения ли?) рассудка. Мне становится интересно. — Если ты настаиваешь, — отвечает Джон так, будто отговаривается от последующих действий, и я сгораю от нетерпения.       Он отводит глаза и его рука неохотно ложится на колено и медленно, нежно ведет волну мурашек за пальцами к бедру, а потом исчезает в маленькой ложбинке между ногами.       Боже.       Я краснею, каждое касание отнимает частичку рассудка, заполняя пустоту жаром. Жмурюсь от наслаждения, дыхание спирает. Как простые движения могут вызвать такой дикий отклик? Я еле держусь, чтобы не наброситься на Джона. Он же не реален, это только мое воображение старается сгладить углы моего душераздирающего одиночества. Вдруг он исчезнет, как только моя рука коснется его. Или сгорит от невозможной близости как только пальцы сплетутся? — Чувствуешь? — Слышу в его словах улыбку и приоткрываю глаза. — Я знаю каково это.       Джон убирает руку, и я заметно мрачнею. Да черта с два ты знаешь. Но только громко сглатываю и сжимаю челюсть.       Я научился читать его лицо уже давно, несмотря на очки. Глаза очень выразительны, но их подруги-брови тоже могут о многом рассказать. Сейчас они находятся где-то по середине: не удивленно вверху, но и не грозно внизу. Джон еле-еле улыбается, снисходительно, по-доброму. Редкое явление. Такое присуще больше мне чем ему, но не мы ли разные версии одного человека? Да и время, проведенное в Архее, изрядно нас двоих помотало.       Замечаю, что снова начинаю пялиться на его руки и прокручивать произошедшее в голове. И все-таки я жалок, раз смог придумать его таким… нежным? — Ты еще не гений, но, — он замялся. Еще? Очень мило с его стороны видеть во мне потенциал. — Ты не сошел с ума, хотя прошло уже много времени без человеческого или иного контакта.       Похвала? Не это ты говорил пару минут назад. Однако очень щедро с его стороны, но видно, как тяжело ему даются такие слова. Уверен, он даже не смотрел на меня, пока говорил это. Мне очень приятно, но возможно всезнающий Джон в чем-то не прав.       Он снимает с себя очки и тянет руку к моему лицу. Разум рисует его горячие пальцы, скользящие по моей щеке, но на самом деле они снимают и мои очки тоже. Наши оголенные глаза пересекаются. Я уже сошел с ума, потому что хочется большего. Не могу сдержаться. — Руки, Джон, — шепчу я. — Пожалуйста.       Джон молчаливо соглашается, откладывает очки и протягивает ладони ко мне. Я боязливо легко касаюсь их, кончики пальцев скользят по грубой теплой коже. Мне снова становится дико жарко, всего распирает от чувств. Кажется, что вот-вот звенящую тишину разорвет красный визг сирены, потому что лампочки лопнут от перегрева модуля. Я смелею и несильно сжимаю его ладони, очерчиваю их линии большими пальцами. Мы будто соединяемся, потому что я начинаю чувствовать собственные пальцы и их нажим. Все чувства утраиваются, и я готов раствориться в собственных касаниях на чужой коже.       Страх теряет контроль — в мои движения вмешивается дикий голод. Руки впиваются в запястья, а потом скользят вверх под рукава рубашки. Джон давится воздухом не то от неожиданности, не то от возбуждения. Я точно от второго, потому что ахаю сразу после него и окунаюсь в новую волну жара в груди. Руки звереют, гладят, нежатся в тепле, впиваются ногтями в кожу, царапаются — делают все, что им заблагорассудится. Я не могу терпеть собственных касаний и придвигаюсь ближе к Джону. Он снова двусмысленно вздыхает, а я снимаю знакомый запах пыли и пота с его плеча носом. Ребра уже щекочет от трепета, а глаза слезятся от переизбытка чувств.       Мои руки выскальзывают из белоснежных рукавов, проходит секунда и уже руки Джона, оборачиваются вокруг меня, жмут к себе. Плотный узел завязывается в животе, и я сдвигаю носом рыжий шарф и утыкаюсь в шею, опаляя своим жарким дыханием белую кожу.       Я никогда не был так близко к кому-либо. Я никогда не влюблялся. Кажется, старина-время отнял у меня это утекающее сквозь пальцы чувство, чтобы я не привязывался к другим слишком сильно. Многое видели мои глаза, за столько лет. Столько же они и забыли, но Джон. Он всегда был другим.       Его пальцы проскальзывают под слои одежды, а потом легко и быстро пробегают по коже спины. Касания, казалось, оставляли ожоги. Иначе не объяснить то, почему все тело бросает в жар, а потом — в холод. Джон скрупулезно, крутит во мне нужные шестеренки, чтобы эту энергию пустить по венам. Мастер своего дела. Хочется быть ближе — руки срывают с Джона шарф и тоже лезут под костюм. — Сказал бы, что так голоден сразу, пупсик, — усмехается Джон.       Я не могу перестать дрожать от его проворных пальцев, которые не намеревались останавливаться, но все равно огрызаюсь. И как последнее животное без спросу начинаю раздевать Джона. Это нельзя назвать любовью, я на нее, кажется, правда не способен. Это похоть, страсть и одиночество, смешанное в одном диком коктейле внутри меня. Я аккуратно, но быстро освобождаю его плечи от белого пиджака и начинаю расстегивать пуговицы на рубашке. Мне хочется сейчас только одного, пожалеть я успею потом.       С интересом рассматриваю его голый торс и мысленно подсчитываю шрамы, совсем не похожие на мои. Их было намного меньше. — Собственного тела никогда не видел? — игриво отвечает на мой задумчивый взгляд Джон. — У меня другое, — говорю я и стыдливо отвожу глаза.       Тяжело думать в таких условиях, потому что я как-то впал в ступор, когда раздел Джона, от осознания того, что сейчас делаю. Без очков он совсем похож на меня — я словно в зеркало смотрюсь, но его лицо было сложено совсем по-другому. Серьезность оставила свой отпечаток в линиях и изгибах, а также в глазах. Джон держит себя в хорошей форме, хоть и пользуется чаще магией в бою. Наверное, единственное различие в телосложении кроется только в мускулатуре рук, все-таки у меня она побольше. Так уж сложилось, что я рукастый человек. — Вот и проверим.       Джон вторит моему голоду и набрасывается на меня, придавливая к кровати. Наши глаза пересекаются, и я вижу, как расширяются его зрачки, пока он нависает надо мной. Я закатываю глаза и сжимаю губы в линию. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Стараюсь об этом не думать, пока Джон стягивает с меня кофту и футболку, и пытаюсь сосредоточиться на том жаре, который мы излучаем. Он хитро улыбается, и я чувствую, как бабочки в животе задыхаются. В ожидании приподнимаю брови — Джон сокращает расстояние между нами, дует мне на губы, и, как маленькая пружинка, разгибается, возвращаясь в прежнее положение. Мое сердце пропускает удар, а я недовольно нахмуриваюсь. — Моя работа закончена, — говорит Джон, спрыгивает с меня и быстро скрывается за углом.       Подонок! Возбудим и не дадим это так называется? Я открываю рот, чтобы окликнуть его, обозвать или послать на три буквы, жаль не свои, но понимаю, что в этом нет смысла.       Переворачиваюсь на живот и прячу лицо в подушку. Кулак летит и с грохотом разбивается о стену. Мне больно, но не настолько, чтобы это смогло отвлечь от мыслей. Я даже ни о чем конкретном больше не думаю, просто чувствую, как мерзкое чувство разливается по телу: голова сыреет, грудь гниет. Не могу понять, чувствую ли я тошноту или это так подступает истерика к горлу.       Очки уныло блестят в саете рыжих ламп. Не знаю, как довел себя до такого состояния.