Стагнация

Где тайная причина этой муки?

Не потому ли грустью ты объят,

Что стройно согласованные звуки

Упреком одиночеству звучат?

***

Моё возвращение прошло сумбурно, смазано. Было сказано много слов, допущено много объятий. Были обвинения, были ласки, были признания. Был измученый горем Уотсон, днём — песчаный лев с грозным рыком, ночью — скулящий щенок с никому непонятным горем. Сейчас я держу его в своих руках. Джон улыбается немного криво, его лицо белое в свете луны, руки сухие, глаза прозрачные. Я вижу, как что-то плещется внутри усталой головы. Смотрю пристально, будто высверливая, рассчитываю траекторию, готовлюсь совершить прыжок. Джон всё прекрасно понимает, начинает ёрзать, чтобы высвободиться из моих рук. Я прижимаюсь крепче, вдыхаю глубже. В нос сразу бросается непривычный запах серы. Пространство вокруг сгущается. —Вам снова снятся кошмары. Джон смотрит куда-то сквозь меня. —Пройдут. —Вы всегда желаете видеть мой мозг снаружи — я мягко прикладываю палец к виску Уотсона — но никогда не даёте заглянуть в свой. Моя рука скользит по его лицу, оно шершавое и холодное. Джон задушено смеётся. —Вы и так всё знаете, там не на что смотреть. Я буду впорядке. —Вы хотите от меня честности, но сами почти всегда врёте. Наши сердца бьются в унисон и мы оба слышим это. Стук мягкий, гулкий. Но сердце Джона кажется жалобнее. Оно просит меня о том, о чём не хотят просить ни его рот, ни его голова. Свои слова я смягчаю поцелуем. —Просто позвольте мне помочь. Рука Уотсона на моём затылке. —Если Вы хотите. Но там нет ничего красивого, Шерлок. Внутри меня. Слова остаются висеть в воздухе, мы прижимаемся лоб в лоб, окутанные душнотой и серой. Я задерживаю дыхание. Внутри головы Уотсона темно и мрачно, но в его сердце горит знакомый мне свет. Удивительно, что в своё сердце Джон пускает легко, он носит его в нагрудном кармане и не боится поранить. Его сердце — чистый титан. Но его мозг… Удущающая затхлость засела в лёгких, вода мне по самую грудь. Она гнилая, но прозрачная, как глаза моего компаньона. На дне кровавый песок, из него выглядывают осколки пуль, золотые часы, собачий ошейник и письмо. Бумага размокла, но я легко узнаю свой почерк, скорее интуитивно, чем как либо ещё. Джон тяжело дышит, от чего вода расходится кругами. Он шепчет: —Отпустите меня. Я задерживаю дыхание, чтобы нырнуть глубже. Я знаю, что даже без слов он слышит меня: —Освобожу Вас. Голова касается песка, погружение лёгкое, ошеломляющее, как рождение. Мир дрожит, земля уходит из-под ног и Джон закрывает лицо своими грубыми руками. Воды Рейхенбаха струятся по его щекам, в них слышится отчаяный вой, мольба об успокоении. После долгих лет засухи пустыня расцветает и бухнет от влаги. Я крепко обнимаю Уотсона, он обессилено кладёт голову мне на плечо. — Вода прибудет снова. Джон целует меня в подбородок мокрыми дрожащими губами. Храбрый солдат, который боится воды. —Я обещаю, что теперь Вы не утоните. В пустыне протекли реки, скоро всё заростёт. А до тех пор я буду целовать каждый лепесток каждого цветка, увлажняя их. Никогда больше не будет засухи и никогда больше не будет потопа. Впереди бессонная ночь, полная нежности.

***

Нам говорит согласье струн в концерте,

Что одинокий путь подобен смерти.

Уильям Шекспир, сонет номер 8