I was an island

Вэй Ин стоит на краю. Прямо здесь заканчивается жизнь, точнее то, что от нее осталось, и начинается море. Он всегда любил это ощущение свободы, бескрайней безусловной свободы, которое могла подарить только вода. Ветер хлещет в лицо, красная лента змеёй струится в черных волосах. Юноша улыбается. По его щекам текут слезы. Соленые. Почти маленькое море. Эта мысль заставила его улыбнуться ещё шире, и Вэй Ин расхохотался. Как глупо. Как все глупо выходит в его жизни, господи. Он лишился всего и абсолютно не знает, как быть дальше. Он ничего не сможет вернуть. Да плевать. Сейчас все это перестало иметь значение перед морем. Плевать. Плевать. Плевать. Внезапный порыв, и Вэй Ин уже бежит навстречу огромному черному монстру, состоящему из воды и водорослей. Такой проглотит и не подавится. Он поскальзывается на камне, успевает развернуться и падает на спину. "И так сойдёт"-думает Вэй Ин. Если человек состоит из воды на восемьдесят процентов, а его слезы, даже не думающие останавливаться, и так почти море, то возможно ему удастся раствориться. Он остаётся лежать, мерно покачиваясь на волнах, глядя в серое безрадостное небо. Все начало рушиться давно. Наверное, в тот год, когда стихия взяла верх над человечеством и целое лето, почти беспрерывно, шел дождь. Мадам Юй и дядя Цзян не слишком следили за ним, и Вэй Ин часто выбегал на улицу в одной только тонкой футболке и шортах. Тяжёлые капли дождя стекали по его лицу и волосам, он промокал насквозь, но его распирало такое детское, безграничное, абсолютное счастье, что он мог только отчаянно растягивать губы в улыбке. Он чувствовал себя свободным, свободным настолько, что кружился, поднимая в воздух кучу брызг, поднимал голову, смотря на мрачное серое небо, и искренне смеялся. Цзян Чэн, стоя на крыльце под навесом, ворчал, что он безалаберный идиот и обязательно заболеет, а Вэй Ин только с улыбкой отвечал: –Ну же, просто попробуй разок, и ты поймёшь, правда-правда! Но Цзян Чэн так и не пошел за ним. Ни тогда, ни когда-либо ещё. Или может, началось все именно в тот момент, когда он встретил его. Был первый год старшей школы, самое важное время в жизни обучающегося, как говорили старшие. Именно эту мантру постоянно повторял и он, в ответ на самые безумные выходки Вэй Усяня. Мысленно возвращаясь в то время, Вэй Ин часто думал, что это, возможно, был самый лучший период его жизни, самый счастливый и беззаботный. Такой, при напоминании о котором на губах непроизвольно появляется улыбка, отравленная горечью. Именно в тот период он встретил Лань Чжаня. Был первый день сентября. Вэй Ин сидел на залитом солнцем подоконнике и вглядывался в чистое окно, специально помытое к началу года. Погода была по-настоящему летней, и планировала оставаться такой ещё долгое время. Во внутреннем дворе господствовала зелень, сливовые деревья склонили свои ветви, подгибаясь под тяжестью спелых, налившихся соком плодов. Пестрел ярко оранжевым османтус, напоминая Вэй Ину солнце. На широком бревенчатом помосте стоял директор школы. Он говорил речь, которую повторял уже который год для первоклассников и родителей. Что-то про важность обучения, удивительные возможности и счастливое будущее учащихся. Ха. Вот же бред. Тут взгляд выцепил фигуру, стоящую в первом ряду. Парень примерно его возраста, лет шестнадцати, грозно возвышался над толпой детей, из которых самые высокие были ему по пояс. Те смотрели на странного великана с недоумением и восхищением, дергали за штанину и что-то спрашивали. Юноша никак не реагировал, на его лице застыло выражение холодного безбрежного спокойствия, которое не способны сломить маленькие штормы, именуемые детьми. На лице Вэй Ина сама собой расплылась улыбка. Новенький. Интересно. Через несколько месяцев наступила одна из самых холодных зим на памяти Вэй Ина. За окном завывал холодный колючий ветер, разрушая, поднимая, взметая в воздух сугробы снега, которые и не думали таять уже несколько недель. Обогреватели, явно не рассчитанные на такую шутку природы, работали слабо, в кабинетах было ненамного лучше, чем на улице. Старшеклассники сидели на занятиях в куртках, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Лань Чжань, конечно же, был исключением. Мистер-я-не-буду-нарушать-дрес-код-даже-в-минус-сто сидел с идеально прямой спиной в одной тонкой жилетке. Видно же, что мёрзнет, вот дурак. Повинуясь порыву, Вэй Ин плюхнулся на соседний стул, заскрипевший от такого наглого вторжения. Лань Ванцзи нахмурился, но губы Вэй Усяня сами растянулись в улыбку. Тогда, предлагая свою куртку, Вэй Ин даже не надеялся на согласие, которое получил. Конечно, он был очень настойчив, а Лань Чжань правда очень-очень замёрз, но тогда что-то очень яркое поселилось в груди, такое, что до сих пор не отпустило. Тогда он впервые увидел, как Лань Ванцзи улыбается. Почти одними глазами. От этой улыбки было тепло. В тот день Вэй Ин резко забыл, что на улице зима, а не жаркое, палящее лето. Потом был выпускной, где они разминулись. Вэй Ин жутко опоздал и всю церемонию стоял у входа, чтобы не распихивать более ответственных уже-почти-студентов, пытаясь пробраться поближе к пыльной сцене, подсвеченной дешёвыми софитами. После вручения аттестатов, опять та же речь про возможности и прекрасное будущее, он пытался найти Лань Ванцзи. Безуспешно. Его будто поглотил огромный монстр, именуемый толпой выпускников. Ну и ладно, на что только надеялся. Конечно, Лань Чжань даже не хотел его видеть в такой радостный день. Вскоре подошел Цзян Чэн, и Вэй Ин решил не отвлекаться на глупости. В конце концов, следовало отпраздновать долгожданное окончание учебы. Возможно, они с Лань Чжанем встретятся как-нибудь на каникулах и тогда он обязательно попросит его номер, и предложит сходить куда-нибудь, и, возможно, пригласит в гости. Они будут общаться просто так, вне школы, станут по-настоящему хорошими друзьями. Вэй Ин не видел Лань Чжаня уже 6 лет. Взрыв произошел сразу после выпуска. Вэй Ин знал, что так будет, знал, знал, знал, и все равно позволил этому случится. Цзяны пророчили ему великое будущее, где он, Вэй Усянь, − заместитель главы в семейном бизнесе, правая рука Цзян Чэна, всегда компания, никогда не он. Всего три шага: закончи школу, поступи на бизнес, начни работать. Легко и просто. Он не дошел даже до второго. Летом перед поступлением выяснилось, что он гей. Летом перед поступлением выяснилось, что он отправил документы в художественную академию. Летом перед поступлением его выгнали из дома. Да, замечательно. Вот тогда-то все и покатилось в ад. Вэй Ин оборвал все связи с семьей, в пух и прах разругался с Цзян Чэном. "Я всегда буду твоей правой рукой"–однажды сказал Вэй Ин. Соврал. "Я никогда тебя не покину"–однажды сказал Вэй Ин. Соврал. Соврал. Соврал. Он всегда врал, как будто это зашито у него на подкорке. Врал всем на свете, даже самому себе, скрываясь за болезненной улыбкой. Стояла глубокая ночь. Густой жаркий воздух все ещё пах летом не зная, что оно закончилось ровно в полночь. Вэй Ин сидел на полу, облокотившись на кровать и вглядывался в обшарпанный потолок маленькой комнаты, будто пытаясь отыскать там что-то такое, что было бы ответом к его жизни. Из окна лился свет от ближайшего фонаря. Проехала машина. Ещё одна. Третья. Четвертая. Мыслей не было. Только шум в голове и ощущение пустоты. Он был свободен. Свободен, а свобода всегда шла рука об руку с одиночеством. Годы студенчества были...неоднозначными. Он буквально горел рисованием, был лучшим на потоке, он не спал по несколько дней, заканчивая очередную постановку, рисуя, рисуя, рисуя. До изнеможения, до полной потери мыслей. Все что угодно, чтобы не думать. Не думать о всепоглощающем одиночестве, о жизни после выпуска, о семье и о голоде, постоянных болях в разных частях тела. Денег катастрофически не хватало. А потом он встретил Вэней. Было теплое мартовское утро. Свежий ветерок проникал в помещение из открытого окна. Пахло весной. Вэй Ин проснулся от назойливого пиканья приборов, бурно показывающих что он все ещё жив. Перед глазами плыло. Вэй Ин посмотрел на тумбочку, выделяющуюся ярким пятном среди абсолютно белых скучных стен. Ха, тюльпаны. Очень мило. Взгляд скользнул дальше. В комнате лицом к нему стояла молодая женщина, ее глаза горели праведным негодованием. О, Вэнь Цин. Сейчас будет говорить, что-то о третьем истощении за два месяца, его безалаберности, о необходимости регулярных приемов пищи, прогулок и занятий спортом. Вэй Ин попытался прищуриться, чтобы видеть врага в лицо, но силы покинули его. Он провалился в беспокойный сон. Старая добрая Вэнь Цин. Слезы, текущие по щекам, становятся сильнее. После выписки Вэй Ин стал частым гостем в доме Вэней. В пятикомнатной квартире с потертой мебелью, потрепанными коврами и запахом, свойственным только вот таким старым, будто затопленным в солнце и уюте домам, ютились десять человек и маленький ребенок. Вэй Ин приходил по выходным и приносил свежие продукты с рынка, помогал с уборкой и выполнял мелкие поручения. Его всегда ждал горячий ужин и теплые улыбки, разговоры и смех, много смеха. Эти люди были счастливы, по-настоящему, искренне и ярко. Наверное, так и выглядела семья, и он был ее частью. А потом случился пожар. Воспоминания такие яркие, как будто он все ещё там. Полыхает. Красно-оранжевое зарево, океан без конца и края. Везде огонь. А он просто стоит и смотрит, стоит и смотрит. Не может сдвинуться с места. Рука сама разжимает пакет. Удар. Бутылки вина, звякнув, разбиваются. Мандарины, почти неразличимые в таком освещении, катятся по тротуару. Четвертый дядюшка будет очень расстроен, что вина в его день рождения не будет. Вэнь Цин опять начнет ругаться, но не всерьез, а только для порядка. Потом они пойдут есть торт, который маленький А-Юань украшал сам, весь вымазавшись в разноцветном креме. Досадный промах тотчас будет забыт, и все опять будут шутить и радоваться. Тут раздается гудок машины, и он будто выныривает со дна на поверхность. Полыхает. Красно-оранжевое зарево, океан без конца и края. Везде огонь. А он вбегает в дом. Кто-то кричит. Ступенька, ещё одна. Пятнадцать пролетов. Дым, много дыма. Глаза начинают слезиться, он двигается почти наощупь. Вэй Ин дёргает знакомую дверь за ручку и влетает в квартиру. Пусто. Он хочет надеяться на лучшее, хочет пойти и развернуться, убраться из этого кошмара, но вдруг слышит тихий плач. Балконная дверь открыта настежь, прохладный воздух врывается в комнату, даря прохладу, но пламя становится только сильнее. Какая ирония. В самом углу балкона, там, где жара было меньше всего, Вэй Ин замечает сжавшегося ребенка и подхватывает А-Юаня на руки. Тот начинает лепетать, что о том, что все быстро-быстро бежали, было много людей, страшно и громко, и злой дядя толкался как слон, и А-Юань выпустил руку сестрички Цин и очень испугался, и побежал в квартиру, в квартире тихо и спокойно, но все еще жарко и душно, но братец с сестрёнкой точно найдут его, и все будет хорошо. Вэй Ин почти не слушает, только говорит что-то успокаивающее, снимает футболку и прикрывает А-Юаню лицо тканью. Теперь вниз, ступенька, ещё одна. Пятнадцать пролетов. Он почти теряет сознание, когда выбирается на свежий воздух. Последней мелькает мысль о том, что в толпе нет знакомых лиц. Проснулся он в знакомой больнице. Окна закрыты, но в помещении работает кондиционер. Пахло хлоркой и антисептиками. Перед глазами плыло. На тумбочке стояла ваза с белыми, словно облака, пушистыми пионами, перевязанными голубой лентой. Поворачивая голову, он уже надеялся увидеть Вэнь Цин с ее неизменно строгим выражением лица, но вдруг осознание волной накрыло его с головой. Сердце ухнуло и провалилось в пятки, закружилось в бурном водовороте. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть, это не правда. Они просто разминулись, там было так много людей, в суматохе потеряли маленького ребенка, такое случается, это нормально. Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. Руки дрожали. Вэй Ин нащупал в кармане телефон. Найти списки погибших заняло две бесконечно долгих минуты. Он просматривал почти не глядя, не желая верить в то, что может найти в этих бездушных знаках. Имена были. Водоворот сердца оказался смертельным и в одно мгновение утянул его на дно. Все резко перестало иметь значение. Вэй Ин снова и снова перечитывал десять маленьких строчек, сливающихся с остальными, расплывающихся перед глазами. О. Это из-за слез. Следующее, что он помнит, писк резко потерявших его датчиков. Голоса сливаются в кашу, чьи-то руки удерживают его и усаживают обратно в кровать. Укол шприца еле чувствуется где-то в предплечье. Вэй Ин не сопротивляется. Незачем. В голове шумит, и он проваливается в искусственный сон. Дни пребывания в больнице в его голове слились настолько, что он при всем желании не смог бы ничего сказать про них. Подъем–процедуры–завтрак–процедуры–обед–процедуры–ужин–отбой. Подъем–процедуры–завтрак–процедуры–обед–процедуры–ужин–отбой. Последовательность, выполняющаяся автоматически. Если бы персонала не было, он умер бы от истощения через неделю. Вот Вэнь Цин бы посмеялась. Но ее уже нет, и никогда не будет. Никогда. Никогда. Никогда. Настал день выписки. Вэй Ин надел черную водолазку через голову. Привычный цвет как никогда хорошо подходил к ситуации. Волосы отрoсли и пришлось завязать их лентой в хвост. Ярко-красное пятно на всепоглощающем черном. Белые безликие коридоры. Где-то слышен плач больных. Где-то-гробовая тишина. Стойка регистрации. Вот он протянул какие-то бумажки. Неулыбчивая женщина поставила печати. Выходит из больницы. Идёт. Смутно замечает, что район незнакомый. Он продолжает идти. Ветер крепчает. Вдруг он становится свежее, соленее. Так пахнет море. Вэй Ин поднимает голову, и его будто окатывает ледяной водой, в груди что-то поворачивается, меняется. Он знает, что это никогда не вернется на место. Оцепенение последних дней спадает. Он на побережье. Вэй Ин не знал, сколько пролежал в холодной воде. Одежда насквозь промокла, в волосах запутались мелкий мусор и водоросли. На щеках давно остыли и засохли соленые дорожки слез. В горле першит. На краю сознания он замечает чистый белый, ярко выделяющийся на фоне серого тусклого пляжа, на фоне всей его жизни. Вэй Ин приподнимает голову и видит его. Лань Чжань почти не изменился. Ему протягивают руку, и Вэй Ин с задержкой берет её. Его тянут наверх, и он поднимается со дна, наполненного тьмой, из давящей толщи воды. Первый вздох ощущается началом новой жизни. В глазах человека напротив плещется беспокойство. Плещется то, чему он ещё не готов дать название, но уже его знает. Вэй Ин думает, что, возможно, все будет в порядке. Думает о маленьком А-Юане, которому нужна семья. Думает о том, что семья нужна и ему. Думает, что все будет хорошо. Он утыкается Лань Чжаню в плечо и отпускает себя. Над морем в сердце наконец восходит солнце.