Перед смертью? Глупости

      — Бутхилл, прошу, прости—       — Помолчи же наконец!       Это всё Аргенти. Аргенти и его тупое, дурацкое, нелепое «я знаю, там что-то происходит, мы должны чем-то помочь», его тяга к геройству и милое, невинное лицо. И Бутхилл тоже тупой, дурацкий и нелепый, что на это согласился.       И теперь они здесь, на ранее ему неизвестной планете Риколисута, — пусть и дальше бы оставалась неизвестной, — на подземных этажах отеля с роскошью такой сомнительной, что ни один, никто в здравом уме сюда бы не сунулся, если не хочет нажить себе проблем вроде зависимости от веществ нулевого уровня полезности, побоев, или лишения конечностей со всеми вытекающими. Не то, чтобы когда они вламывались в подвалы, убегая от двухметровых охранников, их встретили обшарпанные стены, кандалы и брошенные тут и там шприцы, — совсем наоборот, — но это как раз та самая роскошь и вылизанность до последнего пятнышка, на которую смотришь и думаешь «ну его к чёрту».       Но разворачиваться у них уже шанса не было. В ушах стучала кровь, а где-то между ними бегали хаотичные мысли о том, как им из такой ситуации выбираться.       — Я правда не хотел, я не думал… — выдыхает Аргенти в полушёпоте, — не думал, что тут всё так.       — Как «так»? — Бутхилл цедит сквозь зубы, тоже шепча, но только потому, что кричать в укрытии слегка нецелесообразно. — «Так», что за нами половина отеля гоняется? Ты эту охрану видел? Это не люди! Они нас в щепки перемолят!       — Знаю, знаю, но—       — Видывал я такие места. Притворяются добросовестными владельцами отеля, отчисляют налог, все из себя, мур, чистенькие, милашечные— Да из тебя бы немыслящий фарш сделали, если б я не подоспел! Говорил бы только «бе» да «ме».       Аргенти вздыхает чуть дрожа, и гнев Бутхилла если не улетучивается с концами, то хоть немного отходит на второй план.       — Потом с тобой поговорю. Когда выберемся.       — Да— Да, хорошо.       — И пачку сигарет ты мне купишь.       — Да.       В конце концов, и у Аргенти шестое чувство подсказывало, что что-то здесь не так, оно и компенсировало недостаток опыта с подобными вещами. Вот только, помимо этого, рыцаря вперёд двигал и старый добрый альтруизм. Ну какую «красоту» проповедовать здесь?       Местные коридоры, как лабиринт, карта которого известна только сотрудникам и нерадивым посетителям, — тем, что сюда попадают специально. Тем, что на правах жертв, везёт не больше, чем двум горе-героям, прячутся которые в одном из ответвлений этих бесконечных ходов. Прислушиваться приходится, — подумать только, — к машинным звукам лифта откуда-то из глубины подвала, как стучащее сердце огромного живого организма. В этой неприметной одежде они совсем не сходили на мутантов, подрабатывающих здесь «охраной», но на хотя бы на клиентов, — если не всматриваться и не обращать внимания, что вместо позолоченных бейджиков на груди у них куски жёлтой бумаги, — точно должны.       Аргенти боязно шагал за Бутхиллом следом, доверяя последнему высматривать сотрудников и выбирать путь. Зажмуривался, выискивая рукой хотя бы предплечье Бутхилла, когда они переступали через чьё-то тело, — чёрт его разберёт, живое, не живое. Вряд ли первое. По стеклянным глазам не скажешь.       — Я не могу— не могу, не могу, не могу… — бормочет Аргенти под нос, но всё равно следует за Бутхиллом.       — Чего не можешь? Идти? Больно?       — Нет, не могу— не могу всё это видеть. Как можно… всё это, и для таких плохих дел? Притворяться, чтобы… чтобы…       Аргенти не восьмилетний наивный мальчик, ему прекрасно известно, чем кишит вселенная и какие… необычайно злые умыслы можно найти, если хорошенько постараться, и мёртвые тела он видел не раз, и фальшивые улыбки, и дело совсем не в этом. Как раз-таки в вылизанности, в, похоже, перфекционизме безумца, который всем этим заправляет, — ни пятнышка крови, ни одной помарочки, но зато мёртвые тела и знание, как они тут умерли, и как тут подносят смерть.       Это сводит с ума. Давит на черепушку, не даёт осознать реальность, не даёт разделить, что такое «хорошо», а что «плохо», смешивая это в одно. Как поместить существо, взращённое в вакууме, где то исследовало каждый угол и знает все правила своего маленького кокона, в открытый мир, где все его знания уже ничего не значат, — как быстро можно поехать крышей там, где всё указывает на то, что сумасшедший тут только ты? Может, это им тут мозги чем-то промыли, может, у них тут кислород смешан с какой-то дурью, вот и плющит их.       В основном Аргенти, конечно.       — Ну, ну, расскажем о них какой-нибудь полиции, Звёздный Экспресс, там, подключим, — говорит Бутхилл, а глаза его рыщут по периметру, высматривая движение. — Всё нормально будет.       — Им не поможет Красота, Бутхилл, я… это плохо, очень плохо. Их не видит Идрила.       — Твоя Идрила уже ничего не видит, — цедит рейнджер, но быстро осекается. — Это уже не наше дело. Мы помогали. Что получилось, то получилось.       Ответа от Аргенти нет, только частое дыхание. То ли от того, что бежать приходилось, то ли…       — Эй— эй, тихо, спокойно, — рейнджер останавливается, когда, обернувшись, видит побледневшее лицо.       Грохнется в обморок, — точно пиши-пропало.       Бархатные красные ковры, люминесцентные лампы, дорогие керамические вазы с цветами, — эталон престижных отелей, — всё давит только сильнее, превращает в букашку, перегружает обилием яркого белого, стерильного цвета, что служит маской происходящему.       Бутхилл останавливается перед какой-то дверью, заводя Аргенти в тихий угол, утянув его вниз, сесть с ним на корточки.       — Дыши давай, ладно? — он берёт руки рыцаря, что пока без латунных перчаток, в свои, заставляя смотреть в глаза. — Глубоко, вдох-выдох. Не думай об этом всём, просто за мной иди.       — Как не думать? Мы как… мы как в пасти зверя, куда ни посмотри, ужас, ужас, ужас…       — Знаю. Но мы же ничего сейчас с ним не сделаем.       — Та девушка молила меня о помощи, Бутхилл…       Та несчастная, которая вцепилась в ногу Аргенти мёртвой хваткой этажом ниже, Бутхилл тоже её ещё помнит. Одна из немногих, наверное, которые поняли, куда попали, прежде чем померли. Но что с ней было уже делать, — только обратить время вспять, не дать повестись на сладкие речи. Такому они пока не научились.       — Ей сейчас лучше, — конечно, где-то в «раю» явно лучше, чем тут. — Хватит о ней горевать, хоть на время, ладно?       — Но—       — Аргенти, — настаивает рейнджер, сжимая чужие руки крепче. — Я не хочу тебя здесь сейчас терять, поэтому выдохни, вдохни, и просто иди за мной. Помолишься потом своей Идриле, я с тобой вместе помолюсь, если хочешь.       Аргенти глубоко выдыхает, но так и не разрывает зрительного контакта, что, конечно, правильно, — если не может смотреть на обстановку, пусть смотрит в глаза. Спустя ещё пару мгновений и попыток выровнять дыхание, он слабо кивает, мол, готов продолжать.       — Вот молодец, — Бутхилл тянет его снова, поднимаясь. — Молодец, пошли.

***

      Удача им перестаёт улыбаться только на одну минуту, — когда, минуя ещё один коридор, разделяющих их от лифта, они вдруг слышат монолог одного человека.       — Ну и?! Я попросил принести коробку ещё двадцать две минуты назад, нет, двадцать три и сорок секунд! — голос приглушенный, но чистый, не тот, что исходит из сдавленной гортани, каким тут обладают мутанты.       Но ворчание становится громче, а шагов из-за ковра не слышно. Они оба замирают перед дверью, но деваться некуда, и та открывается перед носом Бутхилла.       — И где, спрашивается, моё пе… — молодой парень, самый обыкновенный на вид, дёргается и замирает, когда вместо пустого помещения обнаруживает двух незнакомцев. — …печенье…       Его рука так и остаётся держать дверную ручку, пока сам он округленными глазами уставился на незваных гостей, недопустимых в таких местах. Вероятно, не зная, как себя вести. Или не зная, что с ним сейчас сделают.       Бутхилл смотрел в ответ. Только первые несколько секунд, а потом, осторожно, чтобы не подумали, что тянется за револьвером, — хотя следовало, — поднёс указательный палец ко рту.       От крика на весь коридор это не спасло.

***

      Дверные проёмы сливаются в одну длинную, нескончаемую канитель, особенно когда мчишься мимо них впопыхах и в явной панике. Сейчас-то Бутхилл думает, — надо было втащить тому пареньку хорошенько. На крик-то стража всё равно бы сбежалась, но так хоть проучил бы напоследок, а то всё, что ему досталось, это быть оттолкнутым к стене. Тьфу.       Глаза бегают от одной двери к другой: где висит красный шёлковый платок, означавший «забронировано», а где, может быть, какой-нибудь нерадивый уборщик отлучился на минутку, позабыв закрыть номер. И госпожа удача, всё же решив, «повеселились и хватит», великодушно подкидывает им один из таких, пока за минувшим углом рычат и воют мутанты, отвратная смесь человека и зверя, прирученное чудище Изобилия.       Номер как номер. Кровать как кровать, тумбочка, телевизор, радио, кресла… что тут ещё добавишь? Но это тупик, — все понимали. Хоть чуть приличное место, чтобы умереть.       — Бутхилл… — Аргенти вжимается спиной к стене, будто пытается сквозь неё провалиться и оказаться снаружи, ладони его сцеплены вместе у рта, то ли в молитве, то ли в страхе.       Во взгляде то ли тот же страх, то ли грусть, то ли смесь всего и сразу, как в дорогом коктейле, обязательно от искусного бармена, чтобы одно плавно перетекало в другое и передавало ту приятную ноту горечи. Думать. Надо думать, что делать…       И почему отель (или под что этот местный притон пытается маскироваться) обязательно должен быть под землёй? Глупо и неправильно. Он бы без раздумий сейчас сиганул из окна, лишь бы не оставаться в этой клетке.       — Бутхилл, я—       — Тихо.       Аргенти и без того говорит на выдохе, шепчет его имя с периодичностью, если не соврать и провести анализ всего безумного путешествия от и до, раз в минут десять всё время, что они заперты здесь. Тянется прикоснуться, разрешая в своей голове рыться, подобно зверюге, мыслям о том, что стоит моргнуть и Бутхилл пропадёт, оставит его одного, и правильно сделает. Или что рейнджер и вовсе ненастоящий, и его просто напоили чем-то, а теперь смотрят, как тот загнанной мышью бегает в лабиринте, и хохочут во всю грудь.       Может, потому что только в нём можно было быть уверенным, потому что случиться на Риколисуте могло что угодно, и подносилось бы, как абсолютная норма вещей. А может это что-то более поэтичное, вроде «не хочу умирать один», что подходит его образу жизни и всей этой тяге к жертвенности больше. Наверное, для рыцаря Красоты погибнуть на миссии по спасению это не так уж и плохо.       — Прости меня—       Другое дело — утянуть за собой товарища.       — Цыц, — Бутхилл выставляет ладонь вверх. — Я думаю.       Аргенти коротко вздыхает, — чуть ли не походит на всхлип, — и молчит. И тишины достаточно, чтобы в ней разобрать толчки и треск в соседних комнатах, и как бьются о стены двери, и как вскрикивают некоторые постояльцы от внезапного визита, — охрана осматривает каждую комнату, зверей достаточно много, чтобы делать это быстро, и чтобы всё ощущалось, как приближение урагана.       Рейнджер никогда всерьёз не думал о том, что хотел бы сделать в мгновения перед смертью. Ну, наверное, думал, конечно, но где-то мозгами подростка, и явно тогда не осознавал на своей маленькой планетке, что такое своя собственная «смерть» в принципе. Его научили только, что смерть справедлива. А потом «смерть» перестала быть вариантом исхода событий. Нельзя умирать, и всё.       Свет в номере выключать, видимо, было запрещено, или это Бутхилл в спешке не смог заметить переключателя, но люминесцентная лампа оказалась на редкость хрупкой, — достаточно было кинуть в неё новенькое радио, чтобы та жалобно затрещала, а комната погрузилась в полумрак. Аргенти от неожиданного звука тоже только жалобно ахнул, а потом резко вдохнул, — пожалеем его мозг от таких фокусов с кислородом, — когда Бутхилл оказался слишком близко, почти лишь наваливаясь всем железным весом.       Если честно, это одна из тех историй, что Бутхилл бы рассказывал какому-нибудь вусмерть пьяному товарищу в баре, убедившись точно, что на утро тот ничего из «по секрету» не вспомнит, — он не уверен, чего конкретно ожидает, когда хватает рыцаря за щеки (хоть сколько-нибудь аккуратно) и тянет к себе, в поцелуй.       Может, он думает «если начнут стрелять, то попадут в меня, я всё равно из металла». Или «&!#&%, ничего другого сейчас не хочу». Но изначальный план звучал примерно так: «интересно, можно ли смутить мразь Изобилия видом двух сильно увлечённых друг другом людей?», только выражения подбирал в мыслях чуть попроще и покороче.       — Бутхилл, — опять шепчет Аргенти в чужие губы и оказывается перебит быстрым, задыхающимся «подыгрывай».       Рейнджер делает всё, чтобы его было слышно даже за дверью, — каждый раз, когда он хватает ртом воздух, и каждый его отголосок, — ну, как минимум пытается. Механизмы внутри тоже принимают роль в этой незамысловатой постановке, помогая хозяину спасти собственную шкуру, — стучат, шуршат, погружаются в огонь, — от адреналина ли, или от прилива сентиментальности, Бутхилл не знает.       Тот же адреналин заставляет ощущать, как подрагивающие руки Аргенти касаются его искусственной кожи, с мощностью в двести двадцать вольт, как кончики пальцев скользят по настоящей, ближе к затылку, и зарываются в волосы.       И когда очередь «проверки» доходит до их комнаты, никто из них даже не дёргается от громкого хлопка открытой двери, но перед закрытыми глазами Бутхилл почти что рисует недостающую картину этой паузы, после которой идёт ни пальба, ни крик, а искристое от стыда:       — Простите— Простите…       Вселенную бы затрясло по швам от громогласного смеха, увидь Аха эту абсурдную картину: огромная тварь, с ружьём наперевес, с оголённой от кожи собачьей мордой и ничем в глазах, кроме животной страсти охотиться, притупляет этот взгляд и тихо, своим неказистым голосом, извиняется и уходит прочь от добычи прямо перед её глазами. Дверь закрывается обратно. И Бутхилл сам бы разошёлся в хохоте не хуже, чем сам Аха, если бы только в имитированных лёгких ещё оставался воздух.       Но небольшой смешок всё же остаётся. Когда тот роняет голову на грудь Аргенти, стискивая его плечи, а рыцарь удерживает его от падения в ответ.       Какой же бред, всё-таки.

***

      После всего они молчат. Умотали с Риколисуты так быстро, что до сих пор тишина и безопасность какой-то пустынной планеты-карлика не до конца укладываются в голове, — Бутхилл молчит, потому что курит, Аргенти молчит, потому что молится.       Руки рыцаря снова сложены в замок на груди, а голова склонена ниже, — опущенные плечи, чуть хмуренные брови и закрытые глаза, и как бы Бутхиллу ни хотелось стрясти с него этот вид жертвенной овечки, он стоит тихо, оперевшись спиной на корпус «Свет Клином». Дым от новой затяжки лениво расползается в воздухе, проваливаясь в пейзаж ровной линии горизонта и горящего вдалеке красного солнца, передающего привет только что восставшим из местного подобия загробной жизни для грешников. Бутхилл тоже передаёт ему привет, — адреналин работает не хуже тока, но всё медленно улетучивается.       Когда Аргенти наконец выдыхает и открывает глаза, Бутхилл наконец разговаривает:       — Полегчало?       — Немного.       …       — Ну и славно.       Аргенти, этот нелепый Аргенти. Он всё не отходил от него ни на шаг, и хотя бы перестал бормотать под нос его имя только, когда оба наконец оказались в космическом корабле и подальше от тех ночных кошмаров. И сейчас, — легко заметить, как он бросил на рейнджера взгляд, убедиться, что тот ещё рядом, и тоже всмотреться в догорающую звезду. Предложить бы и ему закурить, но рыцари Красоты таким не промышляют, — может, хоть Идрила нашептала ему что-нибудь успокаивающее.       Они молчат так ещё с несколько минут в компании друг друга, прежде чем Аргенти пробует:       — Мой дорогой друг… можно спросить?       — Спрашивай.       Пальцы в латунных перчатках тарабанят по вычурным узорам корпуса.       — А что, если бы… гхм… — он осекается, переводя дыхание чтобы выиграть себе время придумать слов получше. — …откуда ты знал, что это сработает?       — Ты про поцелуй, что ли? — долго гадать, о чём речь, не приходится. Бутхилл делает новую, долгую затяжку, чтобы выиграть время ровно для того же. — Напугал я тебя тогда, наверное, извини.       Аргенти быстро мотает головой:       — Нет, совсем нет. Я просто… слегка удивился.       Аргенти тогда и вправду не сразу нашёлся, но и отталкивать тоже не стал. Глупый Аргенти. Может, в желаниях перед смертью у них общего гораздо больше, чем изначально казалось.