Записи в ежедневнике

      Одри сидела в полумраке комнаты, за столом, освещённым лишь мягким светом ночника, и аккуратно делала записи в свой ежедневник. Её движения были неторопливы и задумчивы, словно каждая строчка отражала течение мыслей, роившихся в сознании. Лист за листом она фиксировала мельчайшие наблюдения о себе и окружающем мире, но особенно её тревожили размышления о таинственном «Звере».       — Кто же ты? — невольно пробормотала она, делая очередную запись, как будто надеясь, что слово, выведенное чернилами, раскроет хоть малую частичку правды.       В её записях были вопросы и сомнения: то ли он символ внутренних страхов, то ли отражение неотвратимых перемен, то ли реальная сила, что медленно, но верно подбиралась к ней. Каждый раз, когда упоминали его, в её глазах мелькала тень боли и ожидания чего-то неизбежного.       Одри вспоминала моменты, когда, однажды, в сумраке прошедшего вечера, она услышала слова, наполненные угрозой и обещанием одновременно, и тогда в её воображении зародился образ Зверя. Не просто чудовища, но некой силы. Её записи, словно отголоски её души, были полны смятения, но и решимости всё таки добраться до правды.       С каждым новым словом, выведенным на бумаге, она пыталась понять, кто же является этим «Зверем»: вызовом, наказанием, а может, знаком перемен. И в тишине ночи, среди шелеста страниц ежедневника, Одри медленно, но неуклонно искала ответы на вопросы, что тревожили её сердце, надеясь, что, однажды, между строк, она найдёт своё спасение от этой неведомой силы.       Одри продолжала сидеть за письменным столом, погружённая в свои записи, когда дверь тихо открылась. В комнату вошёл мужчина с лёгкой улыбкой и добрыми глазами. Он остановился у входа и, заметив, как она сосредоточенно пишет, осторожно спросил:       — Прости, что прерываю, но чем ты так увлечённо занимаешься в столь поздний час?       Её руки на мгновение застопорились, и сердце забилось быстрее от неожиданности. Она взглянула на него, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить свои действия. После короткой паузы она тихо сказала:       — Я... я пытаюсь понять, кто же такой этот «Зверь». Его образ терзает меня, как будто он символизирует мои самые сокровенные страхи и желания. Я записываю всё, чтобы разобраться в себе.       Мужчина опёрся о край стола.       — Знаешь, иногда те образы, что кажутся пугающими, на самом деле помогают нам узнать себя глубже. Может, этот Зверь не враг, а отражение того, что ты боишься принять в себе, — от этого родного голоса побежали мурашки по коже.       Одри задумалась, и её взгляд встретился с его внимательными глазами. Она почувствовала, как сомнения постепенно сменялись любопытством и даже лёгкой надеждой. Его слова, искренние и простые, словно зажгли в ней желание понять себя.       — Возможно, ты прав, — тихо произнесла она. — Может, этот образ поможет мне найти выход из лабиринта собственных переживаний.       Мужчина кивнул, и на его лице появилась тёплая улыбка:       — Иногда ответы приходят тогда, когда мы позволяем себе искренне почувствовать и принять свои страхи.       Напротив её лица такие же пронзительные и красивые зелёные глаза, как и сам их обладатель.       — А сейчас… нужно отдохнуть, Одри.       Она хотела бы снова запустить руки в его волосы, но вновь ловила себя на том, что на автомате гладит пустое место в воздухе.       — Нет, нет, нет... — кричала Одри, дергаясь из стороны в сторону, словно пытаясь вырвать из себя слова, которые уже давно обжигали её душу.       Время уж точно не лечит. Откуда вообще взяли это бредовое высказывание? Лечат маленькие капсулы, по два раза в день перед сном и утром. А время не лечит, нет…       Она вновь задержала взгляд на белой двери, обделанной мягкими подушками, как будто та хранила в себе некую тайну утешения и боли одновременно. Эта дверь стала для неё символом ухода от реальности. Укрытием, за которым можно забыть о том, что прошлое не стереть, а обещания времени оказались лишь пустыми словами.       Сидя в тусклом свете луны, она не могла зацепиться ни за одну мысль, потому что каждый просвет сопровождался всплеском боли и смешивался с отголосками надежды. Её рука, оставшаяся в воздухе, будто отражала тот внутренний разрыв, что терзал её изнутри: желание прикоснуться, ощутить хоть малейшую частичку утешения, и жестокая реальность, где ничего не меняется, где даже капсулы не могут залатать душевные раны.       Её взгляд возвращался к белой двери. И вот она представила, как за этой дверью могло бы скрываться нечто иное, место, где боль уступает место исцелению, где время, наконец, начало бы творить чудеса, а не оставлять шрамы. Но каждый раз, когда её мысли приближались к этой утопической картине, холодная реальность возвращала её обратно.       В тишине комнаты, разрываемой лишь тихим шелестом её собственных размышлений и звоном в ушах, она ощутила, как внутри разливается странное, но приятное тепло. Миг, когда прошлое и будущее сливаются в единое, оставляя лишь ощущение живости. Этот миг был столь эфемерен, словно лёгкое прикосновение утреннего ветра, и в нем скрывалась не только боль, но и зарождение чего-то нового, чего-то, что, возможно, сможет дать ей силы принять свою судьбу.       Она глубоко вздохнула и тихо произнесла:       — Рафаил…       В её словах слышалась грусть и неукротимая тоска.       После того, как Рут мягко закрыла за собой дверь, оставив за собой лишь эхо своих слов, Одри осталась наедине с тихой, почти священной тишиной комнаты. Она осела на мягкий пол, прижав к груди свои колени. Долго сидела, пытаясь улавливать в тишине последний отблеск утешения, который оставила подруга.       Слова Рут — «Всё будет хорошо» — звучали в её голове, как обещание светлого рассвета после самой долгой ночи. Эти слова, наполненные заботой и искренностью, казались Одри как маяк, способный указать путь в мраке её сомнений. Она вспомнила, как Рут уверяла её, что помощь уже рядом, и это наполняло сердце надеждой.       — Я не одна, — прошептала она себе под нос, — Рут всегда рядом, и я найду в себе силы, чтобы пережить это.        Но сколько прошло времени с тех пор, как Рут сказала это? Года четыре?        Одри с неистовством исписывала свой ежедневник, будто каждое слово могло изгнать демонов, терзающих её душу. Чернила, брызгаясь по белым страницам, становились отголоском её внутренней борьбы. Она всё шептала себе под нос, почти не слышно, но так яростно и настойчиво: «Зверь... Ангел Рафаил…» Эти слова, наполненные болью и надеждой одновременно, сливались в единое заклинание, пытаясь пробудить в ней хоть искру спасения.       Рут наблюдала за подругой с растущим ужасом. Видя, как Одри утопает в своём внутреннем шторме, Рут чувствовала, как её сердце сжимается от страха и беспомощности. Она слышала, как слова про кого-то «Зверя» и ангелов с демонами разносились в темноте, как будто зов из иного мира призывал Одри к чему-то неведомому и опасному.       Рут пыталась подойти, сделать хоть что-то, чтобы вернуть подругу в реальность, но слова застревали в горле. Каждое новое предложение, выписанное на страницах ежедневника, словно приближало её к бездне, а образ «Зверя», который преследовал её мысли, угнетал и пугал одновременно.       В этот момент Рут поняла, что борьба, развернувшаяся внутри Одри, стала слишком ожесточённой, и только забота и искренняя поддержка смогут вернуть её подругу из этого хаоса. С тяжёлым сердцем она сделала решительный шаг, решив, что не может больше стоять в стороне, когда её лучшая подруга тонет в темных глубинах своих безумных мыслей.        Рут поспешила к Одри, надеясь остановить подругу от дальнейших безумных действий, когда увидела, как её рука, дрожащая от тревоги, снова начала метаться по страницам ежедневника. Она решительно протянула руку.       — Подожди, Одри, остановись, пожалуйста…       Но в ответ, Одри, охваченная бурей эмоций, резко оттолкнула Рут. В её глазах вспыхнуло безумие, а голос, дрожащий от внутренней ярости, выкрикнул:       — Убирайся!        Слова, наполненные отчаянием и бредовой свирепостью, разнеслись по комнате, заставляя Рут содрогнуться от боли и страха. Она пыталась повторно приблизиться, снова протягивая руку, но Одри оттолкнула её так сильно, что Рут на мгновение потеряла равновесие.       — Рафаил! — отчаянный крик девушки.       Мысли судорожно, в хаотичном порядке одна за другой мелькали в голове, но тело парализовало. Доступ к кислороду будто перекрыли, она словно в самом глубоком океане мира и воздух в её баллоне вдруг закончился. Она приоткрыла рот, судорожно и шумно пытаясь сделать вдох, чувствуя солёный вкус слёз на кончике языка.       Она помнила, как кричала, что не верит в происходящее. Она помнила, как её крепко держали, не давая пошевелиться. Она помнила этот неприятный, оглушающий звук железных наручников, что надели на её руки. Помнила, как Малек пытался поговорить с ней, но она молчала, потому что они запрещали.       Микаэль всегда держал себя в руках. Он не поддавался эмоциям, не позволял мимолётным порывам затмевать разум. Его поступки выверены, каждое слово имеет вес, а решения принимались не на эмоциях, а на холодном расчёте. Он умел ждать, подмечая детали, которые другие пропускают, и действовал в нужный момент.       Одри уважала его за спокойствие и способность анализировать ситуацию, но редко могла понять, что скрывалось за его невозмутимой внешностью. Он не спешил раскрывать свои мысли, предпочитая наблюдать и делать выводы, а не вступать в пустые перепалки.       Микаэль не доверял случайностям. Он всегда контролировал ситуацию, прогнозировал последствия и просчитывал ходы наперед. Это делало его опасным противником и ценным союзником. Он не играл в открытую, но если вступал в игру, то всегда знал, как обернуть всё в свою пользу.       Давид… Этот человек умел расположить к себе. Он очарователен до невозможности — уверенный, с искрой веселья в глазах и вечной полуулыбкой на губах. Он говорил так, что хотелось слушать, шутил так, что смеяться хотелось не только от его слов, но и от того, как он это делал… ненавязчиво, непринужденно, будто бы совершенно случайно.       Но Одри знала: в этом обаянии нет ни капли случайности. Давид был слишком умён, чтобы полагаться на везение. Он юрист, и его главное оружие не просто красноречие, а способность чувствовать людей, понимать их слабости и желания.       И всё же, несмотря на эту черту, Давид тот, кому можно было доверять. Одри знала, что он никогда не предал бы её, никогда не отвернулся бы в трудную минуту. Он поддразнивал, строил из себя ловеласа, но если друг нуждался в нём он был рядом, без лишних вопросов.       Кассиэль всегда был холодным. Не враждебным, не жестоким, просто отстранённым, словно мир, в котором жили все остальные, его не касался. Он смотрел на людей с усталостью, говорил редко, но метко, а его голос был таким ровным и спокойным, что временами казалось, будто в нём нет ни капли эмоций.       Одри это не пугало. Напротив, ей нравилось быть рядом с ним. Нравилось слушать его низкий, чуть грубоватый голос, когда они сидели в саду по вечерам. Кассиэль никогда не говорил по пустякам, но и не отворачивался от чужих мыслей. Он не давал ответов, не утешал словами, но его присутствие само по себе было успокоением.       Он не был добрым в привычном смысле этого слова — не ободрял, не обещал, что всё будет хорошо. Но он слушал. Искренне, по-настоящему. И когда говорил, его слова оставались в голове Одри надолго.       — Люди слишком часто лгут сами себе, — как-то сказал он, глядя на тёмные силуэты деревьев. — Они придумывают, вместо того, чтобы смотреть на вещи такими, какие они есть.       — А что, если реальность невыносима? — спросила Одри.       Кассиэль повернул голову, посмотрел на неё своими тёмными, холодными глазами.       — Тогда её нужно изменить. Или принять. Всё остальное — бегство.       И ты бежала, Одри.       — Нет, нет, нет… — снова кричала девушка, разбивая свои маленькие кулачки в кровь о железную балку кровати. — Нет! Уйди! Хватит надо мной издеваться…       Фелония никогда не была мягкой. В её голосе всегда скользила насмешка, в словах колючки, а во взгляде читалась тень разочарования в людях, которое делало человека жестоким. Она говорила правду: даже когда никто не хотел её слышать, даже когда правда ранила. И если кто-то после этого был разочарован, она только пожимала плечами.       Она могла быть жестокой. Иногда казалось, что ей даже нравилось видеть, как человек терялся под её колким взглядом, как спотыкался о собственные иллюзии. Фелония не терпела слабостей, не прощала глупостей и уж точно не утешала.       Но Одри знала: за всем этим скрывалось нечто другое.       Фелония не была бессердечной. Просто, если она помогала, то не пустыми словами, а своими поступками. Она могла язвить, но если ты падал — она первая протягивала руку.       «— Поднимайся. Не будь жалкой».       Она не любила показную доброту. Но Одри видела, как Фелония задерживала взгляд на одиноких, на сломленных, на тех, кто прячет боль за показной бравадой. И иногда — очень редко — вместо привычной насмешки её голос становился чуть мягче.       Фелония была злой. Немного. Ровно настолько, насколько мир этого заслуживал. Но именно в этом — в её суровости, в её честности, в её безразличии к условностям — и была особая, неправильная доброта.       И Рафаил…       Одри не знала, когда именно это произошло. В какой момент её чувства к нему перестали быть просто дружеской привязанностью, когда его голос стал для неё самым важным, а его отстранённость самой болезненной.       Рафаил был другим. Добрый, справедливый, но всегда чуть отстраненный, будто жил не в этом мире, а где-то на грани реальности и своих мыслей. Он не стремился нравиться, не искал внимания, но люди тянулись к нему. За его спокойствием, за сдержанностью его слов, за этой особенной силой, которая чувствовалась в каждом его движении.       Иногда улыбался — редко, но в такие моменты он излучал столько света, что сердце Одри замирало.       — Ты часто смотришь на небо, — как-то сказала она, когда они сидели на каменной ограде старого сада. Рафаил поднял голову. Ветер трепал его волосы, а в глазах отражалась вечерняя синь.       — Потому что оно выше всего, — ответил он.       В его голосе не было печали, но Одри знала: Рафаил всегда был немного грустным. Не несчастным, нет, просто будто видел больше, чувствовал глубже, знал что-то такое, чего не знали другие. Он хотел справедливости, хотел, чтобы в мире всё было проще, но знал, что это невозможно. И от этого в его взгляде плескалась усталость, смешанная с вселенской печалью.       Она любила его за это. За его доброту, не наивную, а осознанную. За его веру в людей, даже если они разочаровывали. За его молчание, в котором порой было больше смысла, чем в тысяче слов. Но больше всего за то, как он смотрел на неё. Словно она тоже была небом.       — Я люблю тебя! Люблю! Люблю! Почему ты бросил меня? Почему вы все бросили меня?!       Железная спинка кровати была холодной. Не поддающейся. Одри знала это, но продолжала. Резкий толчок — и в голове взрываются звёзды, вспышки красного, белого, чёрного.       Гулкое эхо боли отдавалось в черепе, но не заглушало мыслей. Никогда не заглушало.       — Рафаил… — голос срывался, становился сиплым.       Она снова откинула голову назад.       Удар. Ещё один.       Рафаил…       Он же был здесь. Она чувствовала его присутствие… тёплое, родное, как прикосновение к солнцу сквозь ткань. Он должен был быть здесь. Должен ей что-то важное. Но он молчал. Уже долгое время. Растворялся. Уходил в этот бесконечный, тягучий мрак, который наползал на неё со всех сторон.       — Рафаил! — она кричала, разрывая легкие.       Она понимала, что он не ответит. Она знала, что этот голос в её голове вовсе не его. И что те, кто придут завтра утром, будут смотреть на неё с усталостью и раздражением.       Они снова дадут ей лекарства. Они скажут, что этого человека нет, что он никогда не был рядом. Но они не понимают.       Он был.       Был.       Был!       Чтобы вновь услышать его, чтобы, хоть на миг, увидеть его силуэт… ей нужен ежедневник. Родной ежедневник!       Холодные пальцы вцепились в её руки, сжимая слишком сильно, безжалостно. Одри чувствовала, как ногти санитара впиваются в кожу, как тянут её вперед, заставляя скользить по ледяному полу.       — Ты скоро добьёшься своего, Одри, — злобно прошипел он, даже не пытаясь скрыть своё раздражение. — Тебя точно поселят в одиночную палату и наденут смирительную рубашку.       Она не сопротивлялась. Зачем? Это уже не имело значения.       Голова гудела, пульсировала тупой, давящей болью. Кровь стекала по затылку. Запах металла смешивался с запахом лекарств и сырости, пропитавшей эти стены.       Санитар резко дернул её за руки, заставляя встать на колени.       — Ты хоть понимаешь, что с тобой будет? — злая усмешка. — Думаешь, кому-то есть дело до твоих воплей?       Одри подняла взгляд. У неё не было сил ему отвечать, но она пристально смотрела на него.       Санитар нахмурился.       — Чего пялишься? — он дернул её снова, поставил на ноги, но Одри пошатнулась.       Капля крови стекла по шее, пропитывая воротник голубой больничной рубашки.       — Рафаил, — выдохнула она. Голос был едва слышимым, но достаточно, чтобы санитар снова раздраженно выдохнул.       — Опять ты за своё, — он мотнул головой. — Нет тут никакого Рафаила. Только ты. И твоя гребаная голова, которую ты всё пытаешься себе разбить.       Она знала. Знала, что он скажет это. Все они говорили одно и то же. Санитары. Рут. Малек.       Но Рафаил был.       Он был.       Она просто не могла его найти без своего ежедневника.

***

      Пациент: Одри, двадцать семь лет. Не замужем, детей нет. Наблюдается у доктора Малека Синнера.       Контакт затруднён. Ответы неполные, односложные или отсутствуют вовсе. В моменты активности речь фрагментарна, наполнена повторяющимися фразами. Грань между реальностью и бредовыми представлениями стёрта. Одри упоминает несуществующих людей, особенно человека (?) по имени «Рафаил». Часто впадает в кататонический ступор, длительно находится в неподвижном состоянии. В периоды «возбуждения» проявляет аутоагрессию: фиксированы случаи нанесения себе увечий ударами головы о твёрдые поверхности. Ночные пробуждения сопровождаются громкими криками. На вопросы не реагирует. Впоследствии не помнит произошедшего или отказывается обсуждать. Склонна к деперсонализации. Иногда утверждает, что не чувствует себя живой.

Диагноз: Кататоническая шизофрения.