Остаться с тобой

      Они не виделись семь месяцев.       Семь месяцев с той ночи, когда Натаниэль вывел полуживого Жана из Гнезда и передал его Рене. Когда думал, что в последний раз видит самого близкого для него человека, ради которого каждое утро находил в себе силы встать и прожить ещё один день. Когда смирился с тем, что последний раз переступает через порог Гнезда, потому что Рико убьет его во время очередного приступа бешенства. Тогда успокаивала лишь мысль о том, что Жан будет в порядке. Он больше не будет страдать, не будет терпеть издевательства и пытки, не будет надеяться, что каждый день станет последним. Лисы об этом позаботятся. Жан больше никогда не пострадает от рук Рико. Он обретет свободу, ценой жизни Натаниэля. Казалось, это лучший исход, который только мог выйти.       Но прошло семь месяцев, мертв Рико, а Натаниэль стоит перед входом на стадион Троянцев и ожидает окончания их тренировки.       Южная Калифорния – чертовски жаркое место. Даже в середине осени здесь стоит ужасно высокая температура. По крайней мере для человека, который почти всю свою жизнь провел под землёй в холоде Гнезда. Хотелось зайти в прохладное помещение стадиона, но выход для игроков посторонним был закрыт, а начинать знакомство с Троянцами со взлома двери – идея не самая лучшая. Жан не оценит. Скорее открутит ему голову. И руки. При условии, что он будет в достаточно хорошем настроении. И то не факт. Поэтому оставалось только плавиться на жаре и надеяться, что Жан все таки выйдет быстрее, чем Нат растечется по асфальту, как растаявшее мороженое. После стольких месяцев хотелось встретить его в достаточно презентабельном виде.       Наконец раздается долгожданный щелчок замка и гомон незнакомых голосов. Шум, создаваемый Троянцами, заставляет поморщиться. В Гнезде бы за такое уже избили и оставили без еды. Но все эти смутно знакомые Нату люди абсолютно беспечно направляются к своим машинам, широко улыбаясь и даже не замечая его. Это странно. Нат все ещё не привык видеть эту другую жизнь без постоянного насилия, страха и отсутствия уверенности в том, доживешь ты до утра или тебя придушат посреди ночи ради забавы. Он даже завидовал всем этим людям. Интересно, как долго Жан привыкал ко всему этому? Сколько времени ему понадобилось, чтобы осознать и принять тот факт, что можно жить по другому? Как сильно это повлияло на него? И мысли снова возвращаются к самым тревожным и ненавистным вопросам, которые вообще не хотелось когда-либо задавать себе.       Будет ли Жан рад вновь увидеть его?       Захочет ли он теперь, чтобы Нат остался рядом?       Может быть, Жан уже начал новую жизнь, и его вообще здесь не должно быть? – Эй, – чей-то громкий голос отрывает Натаниэля от своих мыслей и очень интересного пинания камней по парковке. – Ты, из Воронов. Какого черта ты тут забыл?       Джереми Нокс теперь возвышается над ним на добрых пятнадцать сантиметров роста. Гребаные высокие люди. Приходится сильно задрать голову, чтобы тот точно увидел вопросительно выгнутую бровь и максимально невпечатленное подобным отношением выражение лица Ната. До этого момента капитан Троянцев казался куда более приятным человеком. – Во-первых, у меня есть имя. Не думал, что у тебя проблемы с памятью, Джереми. – саркастично бросает Натаниэль, убирая руки в карман своего черного бомбера. Привычка ходить в нескольких слоях одежды, чтобы точно скрывать шрамы, и цветах Воронов никак не хотела уходить, даже если в этом уже не было необходимости. – И во-вторых, тебя не касается мое нахождение здесь. Я не к тебе приехал.       Джереми хмурится. Все в его виде говорит о том, как он не рад видеть кого-то из Свиты рядом с местом, в котором находится Жан. Он скрещивает руки на груди и угрожающе цедит: – Я не пущу тебя к нему. Даже не надейся.       Капитан решил поиграть в заботливую мамочку, как мило. Это заставляет губы Ната дрогнуть в насмешливой улыбке. Он то знает, что Жан вовсе не нуждается в этой защите. Может ему и пришлось пройти через все круги ада по прихоти Рико, но это не означает, что он не может за себя постоять. Жан вовсе не был хрупким. Даже если сам Нат обращался с ним, как с фарфоровой куклой, стараясь ограждать от малейшего дуновения ветерка. Это было только между ними.       Никто другой не имеет права так относиться к Жану. – Кто сказал, что мне нужно твое разрешение? – Нат хмыкает и отклоняется в сторону, смотря на дверь входа для игроков. К сожалению, она так и остаётся закрытой. – А без него ты и на метр к нему не подойдёшь. – Джереми делает шаг в сторону, закрывая обзор на стадион. – Уходи. Тебе здесь никто не рад.       О, он злится. Брови ещё больше сводятся к переносице, пальцы на его собственных плечах сжимаются до побелевших костяшек, все его тело напрягается, а в глазах читается неприязнь. Говорят, Джереми редко злится на кого-то. Очень редко. Видимо, Нат действительно избран вызывать гнев у окружающих. И это кажется забавным.       Ещё более забавным оказывается появление самого Жана в этот момент, который не застывает в страхе или на грани очередной панической атаки, не пытается убежать, как думал Джереми. Только останавливается в шоке, обрываясь на полуслове, когда прощается с оставшейся командой. А потом мир перестает существовать. Только серые, как грозовые тучи, глаза, что неверяще смотрят прямо на Натаниэля, и обкусанные губы, что безмолвно двигаются то ли в ругательствах, то ли просто в каких-то словах. Нат плохо читает по губам. Даже обеспокоенные крики Джереми превращаются в неразборчивый шум.       Они так давно не виделись.       Что-то в груди ноет, и руки сами тянутся к Жану. Хочется крепко обнять его и больше никогда не отпускать. Не оставлять одного. Не доверять его кому-то другому. Вообще больше никогда и никому не отдавать.       Нат почти касается его запястья, почти набирается смелости разрушить тишину между ними и сказать, как он скучал, как не находил себе места все эти семь месяцев, как хотел сорваться сюда ещё очень давно. Он столько должен рассказать ему. Но кто-то проносится между ними и хватает Жана за предплечье. – Давай, Жан, идём отсюда. Я попрошу охрану, они позаботятся о том, чтобы он больше никогда сюда не пришел. Я не позволю... – опять встревает Джереми, но договорить ему не позволяют. – Я думал, ты умер. – надрывный, еле слышный шепот. Жан подрагивает и сам хватается за плечи Натаниэля. – Я думал, он убил тебя. Ты.... Какого черта, Нат?       Улыбка еле заметная, счастливая, такая, которая только для Жана, расползается по лицу. Нат осторожно берется за запястье, лежащее у него на плече, и подносит к своим губам. Руки у Жана все такие же холодные, в мелких шрамах, но такие же родные.        — Я скучал.       Единственное, что Нат может выдавить из себя. У него была заготовлена целая тирада, которую он много раз прокручивал у себя в голове, пока ехал сюда. Про свои чувства, про новое Гнездо, про Морияма. Жану нужно столько всего услышать. Но сейчас этому будто совсем нет места.       Все произошедшее за семь месяцев кажется таким неважным, когда есть только они. Только крепкие объятия, сбитое от накатывающих слез дыхание, легкий поцелуй в макушку и мягкое тепло внутри. Плевать, что из-за повисшего на нем тела становится просто невыносимо жарко. Это не имеет значение, когда Нат наконец снова может дышать полной грудью, испытывая невероятное облегчение.              Его ждали.              Жан отстраняется и смотрит прямо в глаза. С таким отчаянием. Хочется снова прижать его к себе, убедить, что Нат никуда не денется, что он приехал, чтобы остаться. Но не здесь и не сейчас. Не тогда, когда над ними стоит Джереми и недовольно пыхтит, все еще собираясь увести Жана подальше.        — Ты невозможен, mon soleil heureux.       Как же Нат скучал за этим мурчащим французским. Скучал за этим глупым прозвищем. — Я знаю. — он не может сдержать смешка. — Мне нужно так много тебе рассказать. Без лишних ушей.       Нат злобно косится на Джереми, пока Жан отстраняется от него, поднимая упавшую с плеча спортивную сумку. — Нет, ты не можешь забрать его. Я не позволю.       Руки так и чешутся врезать этому белобрысому. Кто его вообще спрашивает? — Джер, все хорошо. Нат не они. — Жан пытается успокоить его.       Нат не собирается это слушать. Он разворачивается и отходит к своей машине, надеясь больше никогда не слышать противные крики Джереми. Открывает двери своей красной Шевроле и облокачивается рукой на одну из них. Жан, кажется, кидает еще пару фраз, а потом небрежно машет рукой и разворачивается к нему. Приближается быстрым шагом, удивленно окидывая машину взглядом. И лучше ему не знать где Нат взял деньги на нее. — Успокоился? — хмыкает он, падая на водительское сидение. — У него нет выбора.       Жан пожимает плечами и пытается настроить под себя сидение, бубня под нос что-то про маленьких людей, с которыми невозможно сосуществовать. Эти его возмущения, наверное, единственное, что никогда не изменится. Они уже стали такими родными, что Нат только шире улыбается. — Даже не спросишь, куда мы едем? — он выезжает на трассу и начинает разгонять скорость, краем глаза замечая, как Жан второпях пристегивается и впивается пальцами в сидение. — Вдруг я тебя сейчас в лес вывезу? — Ты главное довези. Я больше переживаю, что посещу морг в качестве пациента из-за твоей беспечности на дороге.       Нат смеется, получая в ответ презрительный фырк.       Так странно снова чувствовать себя живым.

***

      Небольшая съемная квартира залита солнцем. Они сидят на диване с переплетенными конечностями, прижимаясь друг к другу так близко, как только могут. Жан водит руками по чужой спине, вырисовывая только ему понятные узоры, пока пытается переварить все услышанное. Нат перебирает его волосы, массирует кожу головы и иногда легко, почти невесомо касается губами шеи, челюсти, ямки за ухом. Вдыхает его запах. От Жана больше не пахнет антисептиком и не очень свежими бинтами. Теперь это горький кофе, какой-то сладкий гель для душа и что-то такое, чего Нат не может понять. Что-то очень теплое и приятное. Наверное, так пахнет калифорнийское солнце, осевшее на его коже.       Так забавно. Жан зовет его своим солнцем, но при этом сам пахнет им. — Я не знаю, что мне теперь делать с этим.       Жан тяжело вздыхает и откидывает голову на спинку дивана. — Радоваться, что ты теперь официально свободен?       Нат смотрит на него и не может не думать о том, какой же он красивый. Как мраморная скульптура, что должна стоять где-нибудь в музее, но вдруг ожила и теперь сидит здесь с ним. Жана не портят даже шрамы на лице. Он весь — произведение искусства.       И весь только его. — А ты? — и снова Жан смотрит на него с таким отчаянием, что самому плакать хочется. Сжимает руки на талии Ната, показывая, как сильно не хочет снова отпускать. — Зачем мне радоваться свободе, если она не означает тебя рядом?       И сердце, кажется, останавливается от этих слов. Нат просто не верит, что это действительно происходит. Что это реальность. Ему кажется, что еще секунда, и он снова проснется в давящих темных стенах Гнезда. Но этого не происходит. Только мягкие губы на его губах. Только теплое ровное дыхание на его щеке. Жан все еще с ним, настоящий, и ждет ответа. — Жан, я приехал, чтобы остаться. — Нат осторожно гладит его плечи и смотрит с такой любовью и преданностью. — Моя свобода теперь имеет такую же цену, как и твоя. Если ты хочешь, чтобы я был рядом, я все сделаю для этого. Не думаю, конечно, что Джереми будет очень рад моему присутствию в команде, — он тихо хихикает, — но я что-нибудь придумаю.       Жан мотает головой и оставляет быстрый поцелуй на его переносице. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Эти семь месяцев были ужасны без тебя. Троянцы пытались помочь мне, но они не понимают. Они не готовы принять меня со всеми моими проблемами. Не как ты, во всяком случае. А Джереми... Плевать на него, он здесь ничего не решает. Я поговорю с тренером Реманном о твоем переводе.       Нат еще никогда не ощущал такого счастья. Его так много, оно давит на ребра, хочет вырваться из него и обернуть собой Жана, как в защитную пленку, чтобы уберечь от целого мира. Чтобы он больше никогда не страдал. Чтобы никто не смел даже посмотреть на него косо. Чтобы Жан навсегда остался в безопасности и никогда-никогда не уходил от него. — Спасибо. За все.