Ещё один день

Мальчик без имени. Без семьи. Без дома. И, вполне возможно, без будущего. Разве это жизнь? Прятаться от человека, убившего твою мать, ютиться под мостом, есть, что придётся, и вздрагивать от каждого шороха? Нет, это не жизнь — это выживание. Он выживает уже три года. Три бесконечных, холодных, полных страха года. За это время он сменил больше имён, чем мог бы вспомнить, но ни одно из них не было его настоящим. Прятаться стало привычкой, скрываться — инстинктом. Он натягивает капюшон так низко, что почти не видит дорогу, не задерживает взгляд на людях, избегает светлых мест. Вечно настороже. Вечно на шаг позади своей паранойи, которая растёт день ото дня, шепча в ухо, что за каждым углом его могут ждать. Когда-то он старался менять внешность. Деньги, которые у него остались после смерти мамы или те, что он добывал подработками, уходили на краску для волос и линзы. Но постоянный страх и жизнь в бегах дорого обходятся — теперь он едва ли может позволить себе еду, а о краске пришлось забыть. Он не смотрится в зеркала, но знает: его настоящая внешность всё ещё здесь. Рыжие волосы, слишком заметные. Голубые глаза, слишком яркие. Когда-то мама говорила, что он красивый. Что этот светлый взгляд идеально сочетается с огненным цветом его волос и хитрой улыбкой. Она смеялась, теребя его вихры, и говорила, что он похож на отца. Что когда-нибудь он разобьёт не одно женское сердце. Она перестала так говорить в тот день, когда в дверь постучали офицеры. В одной руке у них был ордер на обыск. В другой — приказ на арест. Пока он учился, пока поступал в школьную команду по бегу, пока строил планы на будущее, его отец убивал. Одна. Две. Три. Четыре. Пять подтверждённых жертв. И ещё десятки тех, чью кровь так и не удалось отследить. Но кажется, что его никто не хочет сажать. Будто бы все закрывают глаза на улики, на найденные останки, на свидетельства. Его отец — высокий, харизматичный, с роскошными рыжими волосами и яркими голубыми глазами. Он умеет говорить. Знает, как посмотреть, чтобы женщина замирала, краснела, отводила взгляд. Знает, как улыбнуться, чтобы даже самые осторожные думали: «А ведь он, наверное, хороший человек». Его отец стоит в зале суда, высокий, уверенный в себе, с идеальной осанкой и безупречно отглаженной рубашкой. Улыбается. Женщины в зале ловят его взгляд и невольно краснеют. Он говорит спокойно, рассудительно, чуть склоняя голову в бок, будто собеседник для него — единственный человек в комнате. И как ему можно не верить? Как можно заподозрить такого обаятельного, умного, сильного мужчину во всех этих зверствах? Нил знает, как. Он знал с детства, но не понимал. Знал по тому, как отец закрывал двери, прежде чем ударить. Как затягивал ремень в руке, как скрипел зубами, пока мама шептала: «Не надо. Он же ребёнок». Как молча переворачивал его на живот и опускал кожаный ремень на его спину. Как однажды взял раскалённый утюг и прижал его к груди Нила и держал, пока не вцепился в волосы матери, оттаскивая её прочь, когда она попыталась остановить его. — Запомни это, — сказал он тогда. — Боль учит лучше, чем слова. Шрам всё ещё там. Неровный, красный, чужой. Как и следы от ремня на спине. Нил боялся его. С самого детства. Но он не знал, насколько должен был бояться. Он знал, что его отец может быть жестоким. Что может ударить, может наорать, может наказать так, что потом неделями будет больно дышать. Но он никогда не думал, что тот — настоящий монстр. Он был просто строгим, просто вспыльчивым, просто отцом, который «так учит», «так воспитывает», «так показывает, кто в доме главный». Когда мама приводит его на первое заседание, он всё ещё не верит. Всё это — ошибка. Отец строгий, злой, иногда жестокий… но не убийца. Она водит его на каждое слушанье, забирает его с уроков, с тренировок, чтобы привести в суд. Садится в самом конце зала, сжимает его руку так крепко, что на коже остаются следы её пальцев. — Смотри. Она шепчет ему это каждый раз, когда он пытается отвернуться от фотографий. Чёрно-белые, с пятнами крови и закрытыми глазами. Изломанные шеи. Распоротые животы. Снятая кожа. Мама сжимает его руку, как будто боится, что он убежит. — Смотри. И никогда, никогда не смей так делать. Ты слышишь меня, Абрам? Ты и так слишком похож на него. Не смей. Или я придушу тебя голыми руками. Она больше никогда не говорит, что он красивый. Больше не шутит, что когда-нибудь он разобьёт не одно сердце. И больше не говорит, что он похож на отца. После ареста отца их семья рушится. Бесконечные суды. Обыски. Вызовы в школу — «Это просто формальность», говорят полицейские. Допросы. Бесконечные допросы. — Вы точно ничего не видели? — Вы точно ничего не слышали? — Вы точно ничего не знали? Они спрашивают снова и снова, в надежде услышать хоть что-то новое. Хуже становится, когда спустя пять лет следствия его отпускают. Недостаточно улик. Нет фактов. Нет прямой связи. Нет свидетелей. Нет мотива. Как такой человек, как Натан Веснински — статный, ухоженный, уверенный в себе, с улыбкой на миллион и дорогим костюмом — вообще мог кого-то убить? Да ещё и так жестоко? Зачем? Абрам неосознанно выдыхает с облегчением. Всё это было просто ошибкой. Ужасной, кошмарной, разрушительной, но всё же ошибкой. Его отец невиновен. Всё было недоразумением. Он хочет сказать это матери, хочет увидеть, как она тоже облегчённо улыбнётся, но её лицо остаётся застывшим, холодным, как натянутая до предела нить, готовая лопнуть в любой момент. — Мама? Она не отвечает. Только хватает его за запястье и тянет прочь из зала суда, пока вокруг гудят журналисты, вспыхивают вспышки камер, а отец пожимает руки своим адвокатам, дружелюбно хлопая кого-то по плечу. — Нам нужно бежать, — тихо, почти беззвучно говорит она. Абрам моргает, не сразу понимая, что ослышался. — Что? О чём ты говоришь? Отец невиновен… Хлоп! Пощёчина отзывается горячей болью, но не сильной — не как удары, которые когда-то оставляли его лежать на полу, не в силах пошевелиться. Это не гнев, не наказание, это… паника. Мама дёргает его за воротник, заглядывает прямо в глаза, сжимая его лицо в ладонях. — О Боже, Абрам, не будь идиотом! Он виновен, Абрам. Ты что, правда не понимаешь? Ты забыл, какой он? Забыл, на что он способен? Абрам дышит тяжело, сжимает зубы. Нет. Он ничего не забыл. Он помнит. Он помнит, как отец избивал мать до потери сознания. Как врывался в его комнату, если он что-то сделал не так. Как он сам кидался на отца, пытаясь защитить её. «Не трогай мою маму!» Как он кричал, бил руками, но сил у пятилетнего ребёнка было недостаточно, и его просто отбрасывали в сторону, как тряпичную куклу. Шрамы на теле до сих пор горят. — Твой отец купил судью. — голос матери надломлен, сорван, дрожит от злости и страха. — Он купил адвокатов, он может купить кого угодно! Он никогда не сядет. Никогда. И мы никогда не будем в безопасности. Нам пора. Мы не можем оставаться здесь. Она говорит твёрдо, не терпя возражений. Она ждала этого. Она знала, что всё кончится так, что никто не остановит его. Абрам глотает ком в горле. Всё, что он знал, рушится. Но он не спорит. — Мы уезжаем. С того дня его жизнь меняется. В зеркале — чужой человек. Не мальчик с рыжими волосами и голубыми глазами, а кто-то другой. Темноволосый, с карими линзами, в невзрачной одежде на размер больше, чем надо. Он щурится, привыкая к новому отражению. — Так лучше, — говорит мама. — Не выходи без них. И надвинь капюшон пониже. Нам предстоит долгая дорога. Абрам кивает. Нет… не Абрам. Абрам остаётся там, в прошлом. В детстве. В доме, из которого они уезжают. Теперь он — Стефан. Последний раз он смотрит в зеркало в туалете придорожной заправки, глубоко вздыхает и направляется к автобусу. «Беги. Беги и никогда не останавливайся.» Им удаётся скрываться год, прежде чем он их находит. Его мать умирает медленно, мучительно, как и все, кто попадал к нему в руки. Отец не торопится. Он смакует каждый момент. Пока он развлекается, Абрам бежит. «Беги. Беги и никогда не останавливайся.» С тех пор прошло два года. Теперь его зовут Нил. Он не знает, ищет ли его отец. И не хочет этого проверять. Теперь он живёт так, как научила его мать. Меняет города. Не задерживается дольше нескольких месяцев. Работает за наличные, нигде не оставляя своих данных. Спит там, где придётся. Главное — не привлекать внимания. «Беги. Беги и никогда не останавливайся.» Сегодня ему повезло. Нил нашёл работу. Таскать тяжёлые коробки из фургона в бар, а потом ещё и расставлять товар по полкам на складе в одиночку — тяжело. Спина ноет, пальцы горят, но он сжимает зубы, заставляя себя продолжать. Главное, что платят. — Да ладно, я расставлю. Нил вздрагивает и оборачивается. Он даже не слышал, как к нему подошли. Перед ним стоит хозяин магазина — высокий, широкоплечий мужчина с руками, сплошь покрытыми татуировками. Чёрт. Нил так устал, что даже не заметил его приближения. Не услышал шагов. Это плохо. Он должен быть внимательнее. — Что? Хрипло спрашивает Нил, пытаясь удержать тяжёлую коробку с бутылками виски. Мужчина усмехается и забирает её прямо из его рук. — Дай сюда. Колено у меня не к чёрту, но руки пока работают, так что я расставлю всё сам. Он опускает коробку на пол и достаёт из кармана кошелёк. Нил хмурится. Это не то, о чём они договаривались. Он должен был перетаскивать груз и расставлять товар. Но если этот странный человек решил сделать часть работы сам — пусть. Главное, чтобы заплатил. — Вот, это тебе. Мужчина приподнимает бровь, словно намекая: «Имя своё хоть назовёшь?» — Нил, — коротко отвечает он. — Отлично, Нил. Держи. Нил кивает, принимая деньги. Тридцать долларов. Немного, но и не мало. Больше, чем он зарабатывает обычно. — Спасибо. Он убирает деньги в рюкзак, сжимая пальцы в кулак. Ещё один день позади. Мужчина оглядывает Нила с ног до головы. Его взгляд цепкий, оценивающий — как у человека, который многое повидал. — Знаешь, это ведь мой бар. Нил удивлённо приподнимает бровь. Он оглядывается вокруг. Бар действительно хороший — крепкие дубовые столы, пол выложен дорогим деревом. На стенах висят военные фотографии в аккуратных рамах, словно хозяин гордится своей историей. В углу уже расположилось несколько человек. Он замечает, что у одного из них рукав пустой и завязан — рука явно отсутствует. — Значит, Вы военный? — В отставке. Мужчина вздыхает, приподнимает штанину, обнажая протез. — Афганистан. Нил тихо присвистывает. Он не знает, что сказать. Никогда не умел правильно реагировать на такие вещи. — Дэвид Ваймак. Просто Ваймак. Мужчина протягивает руку. Крепкую, с мозолями на пальцах. Рука человека, который всю жизнь работал. Нил медлит, но пожимает её. — Если тебе нужен горячий душ или место, где можно отдохнуть… Нил тут же хмурится, настораживаясь. — У меня всё есть, ничего не надо. Он собирается уйти, но Ваймак преграждает ему путь, сложив руки на груди. — Хорошо. Но я дам тебе ещё двадцать долларов. И если в следующий раз тебе понадобится работа — ты придёшь ко мне. Ясно? Нил замирает. Ещё двадцать долларов? И того за день он заработал пятьдесят, пятьдесят долларов этого хватит почти на неделю, а то и больше, если постараться. И всё это время ему не нужно беспокоится о том, что будет завтра. Медленно, без особого энтузиазма, он кивает. Конечно, Нил не собирается возвращаться. Но деньги никогда не бывают лишними. — Ясно. Ваймак смотрит на него пристально, с каким-то странным пониманием. Будто он уже знает, что Нил ему врёт. Но всё равно протягивает купюру. Нил берёт деньги, быстро прячет их в карман. — Спасибо ещё раз… и до свидания? Ваймак хмыкает, оглядывая его с ног до головы, словно пытается что-то прочитать между строк. — Надеюсь, ты всё же вернёшься. Нил натягивает капюшон и, не прощаясь, выходит на улицу. Ваймак молча смотрит вслед Нилу, наблюдая, как тот исчезает в темноте улицы. Худой, напряжённый, словно дикое животное, привыкшее к постоянной охоте. К нему подходит мужчина с завязанным рукавом и хлопает по спине. — Нашёл ещё одного? Дэвид хмыкает, не отрывая взгляда от двери, за которой исчез парень. — Может быть. — Он не вернётся, по глазам видно. Мужчина усмехается, опираясь на барную стойку. — Раскрутил тебя на деньги и сбежал. Ваймак лениво качает головой. — Он честно выполнил свою работу. — Брось, Ваймак. Мы оба знаем, что это стоило максимум пятнадцать долларов, а не пятьдесят. Дэвид наконец поворачивается к нему, внимательно вглядываясь в лицо друга. — Ему нужен был шанс. Что-то хорошее. Если этот паршивец сможет поесть сегодня и переночевать не на улице, то пусть так. Мужчина качает головой, но в его голосе нет осуждения, только привычное недоумение. — У тебя слишком большое сердце. Всегда так было. — Хватит болтать, лучше выпьем. Они пьют, и Ваймак, вдыхая крепкий алкогольный запах, думает: увидит ли он снова этого парня?

***

Нил идёт по тротуару ровным, выверенным шагом. Не слишком быстро, чтобы не выглядеть испуганным, но и не слишком медленно, чтобы не казаться лёгкой добычей. Он держит капюшон низко натянутым на лицо, руки в карманах, спину ровной. Чем меньше внимания, тем лучше. Но, как назло, этого не достаточно. — Эй! Голос раздаётся позади, заставляя его чуть сбиться с шага. Нил делает вид, что не услышал, и продолжает идти, надеясь, что его оставят в покое. — Эй, ты! Да стой же, чёрт тебя дери! Голоса множатся. Теперь Нил слышит шаги — быстрые, решительные, и вскоре перед ним вырастает группа парней. Кроссовки с туго затянутыми шнурками, порванные джинсы, обтягивающие майки, подчёркивающие рельефные мышцы. Нил узнаёт этот типаж. Такие проводят всё своё время в тренажёрном зале, попивая дешёвое пиво, а когда надоедает — ищут приключений, которые заканчиваются дракой. Чёрт. — Привет. Ухмыляется один из них, демонстрируя отсутствие нескольких зубов. Очевидно, любитель махать кулаками. — Я спешу, — отвечает Нил ровным голосом, делая попытку обойти их. Драться — глупо. Их больше, они крупнее, а у него, к тому же, нет ни капли желания валяться на асфальте в крови. Бежать — разумнее. — Стой… стой… Один из них поднимает руки в примирительном жесте, но при этом делает шаг в сторону, преграждая путь. — Подожди, мы просто хотим поговорить. — Да, это простая вежливость — поздороваться, — ухмыляется другой. Нил молчит, и говорящий с раздражением сплёвывает на землю. — Придурок. — Тише, Пит. Парень с выбитыми зубами снова улыбается, наклоняя голову. — Послушай, приятель, нам просто нужна сигарета. Вот и всё. Нил хмурится. — Я не курю. — О, спортсмен, да? Они переглядываются, ухмыляясь. — Мы тоже не курим. Ну, так… иногда. Нил делает шаг назад, готовясь развернуться и рвануть прочь. Но в этот момент третья фигура, до этого молчавшая, кладёт ему на плечо тяжёлую руку. Он огромный, с коротко стриженными волосами и тупым, безэмоциональным взглядом. — Уже уходишь? Нил чувствует, как пальцы сжимают его плечо. Слишком крепко. — Мне пора. Голос Нила звучит ровно, но внутри уже бьёт тревога. Он видит, как они переглядываются. Секунда. Вот она, та самая секунда, когда решается всё: будут они драться или нет. Либо сейчас он сбежит, либо будет валяться в пыли с разбитой губой. Нил закрывает глаза, глубоко вдыхает, а затем открывает рот. — Я не общаюсь с такими отбросами, как вы, — произносит он с ленивой усмешкой. Парни напрягаются. — Тупые качки, которые не только прокурили свои мозги дешёвой дрянью, но и выкачали остатки стероидами. — Чего?! — один из них делает шаг ближе, но Нил не замолкает. — Идиоты, которые прячут проблемы с мамочкой за мышцами. Вы такие жалкие, что даже не осознаёте, как смешны. Нил смотрит на них с откровенным презрением. — А то, что вы всё время тусуетесь вместе, честно говоря, немного тревожит. Может, это не только проблемы с мамой? Может, и с папой тоже? — Ты… Ты только что назвал нас пид… — О, смотри-ка, у тебя даже слов не хватает. Сложно? — ухмыляется Нил. Он видит, как у них дёргаются скулы, как сжимаются кулаки. — Фрейд писал, что подавленная сексуальность — очень характерная штука. Видимо, вам её не хватает. — Ублюдок! Нил театрально вздыхает, изображая сочувствие. — Так жаль. Но знаете что? В вашем возрасте всё ещё можно исправить. Импотенция лечится. Не расстраивайтесь. Нил ожидал удара, но всё равно не успел увернуться. Кулак врезается в нос, вместо челюсти. Лучше так. Нос вправлять он умеет. Громила, что стоял позади, сжимает его плечо ещё сильнее, но Нил резко откидывает голову назад, ударяя его в лицо. — Агх! Парень такого явно не ожидал, и его хватка ослабевает. Но Нил едва успевает сделать шаг, как Пит — тот, что говорил про сигареты, — хватает его за лямку рюкзака и тянет на себя. Нил теряет равновесие и падает на землю, ударяясь локтями о жёсткий асфальт. — Блять! И тут же на него обрушиваются удары. В лицо. В живот. По рёбрам. Глухо, быстро и без лишних слов. Нил смеётся сквозь боль. — Вы… Он захлёбывается воздухом, когда один из них бьёт его по солнечному сплетению. — Всё-таки импотенты… если вместо девчонок развлекаетесь так. Очередной удар. Нил корчится, пытаясь втянуть воздух. Кто-то обшаривает его рюкзак. — О, смотри-ка! У нас тут добрый самаритянин! Они находят 30 долларов, заработанные сегодня. — Спасибо, что щедро поделился, — усмехается Пит. Парни переглядываются, бросают на него пренебрежительный взгляд. — Надеюсь, ещё увидимся. Они уходят, смеясь. А Нил остаётся лежать, зажмурившись, ловя рваное дыхание. Голова гудит, как после удара молотом, но ему плевать. Он всё ещё дышит. Ребро болит — возможно, трещина, но на это нет времени. Он сгибает пальцы, шевелит ногами. Жив, двигается — уже хорошо. Пальцы нащупывают в кармане смятую купюру. Всего двадцатка. На ужин хватит. — Идиоты, — усмехается Нил, поднимаясь на ноги. Нельзя оставаться на улице, поэтому Нил собирает свои скромные пожитки в рюкзак: сменные штаны и футболка, кепка и ещё одна пара носков. Не много, но это всё, что ему сейчас нужно. Нил сплёвывает кровь и касается лица кончиками пальцев — горячая, припухшая кожа, смещённая кость под подушечками. Нил зажимает нос, чувствуя, как горячая кровь сочится сквозь пальцы. Липкая, тёплая, она стекает по губам, оставляя солоноватый привкус. — Чёрт, — выдыхает он сквозь зубы. Руки вспотели. Страх сковал пальцы, но откладывать нельзя. Нил понимает, что нужно действовать быстро. Отёк нарастает, и через час уже ничего нельзя будет сделать без врача. «Просто сделай это». Одной рукой Нил хватается за переносицу, другой — накрывает нижнюю часть носа. Осторожно сжимает. Острая боль взрывается в голове, словно кто-то воткнул туда раскалённую иглу. Глаза слезятся, желудок сжимается в судороге. — Раз… два… — его голос дрожит. — Три! Одним резким движением он дёргает нос обратно. Щёлк. Мир вспыхивает белым светом, боль взрывается в голове, отдаваясь в глазах, в челюсти и в висках. Нил сгибается пополам, хватая воздух ртом, глухо стонет и замирает, выдерживая волну боли. Несколько секунд проходит в полной тишине, кроме его частого, рваного дыхания. Трясущимися руками Нил достаёт футболку, которой не помешала бы стирка или все десять, и прижимает её к лицу, чтобы остановить кровь. Боль медленно оступает, он испытывал и похуже. Нил делает глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом. По крайней мере он ещё жив. Он заставляет себя идти вперёд. Люди обходят его стороной. Кровь на лице, опухшее разбитое лицо, грязная футболка — никто не хочет с ним связываться. Вот и отлично. Спустя двадцать минут Нил доходит до круглосуточного магазина. Он входит внутрь, и сразу же встречается с напряжённым взглядом женщины за кассой. Она рефлекторно поднимает руки. — У нас красть нечего! Нил тяжело вздыхает, вытаскивая из кармана двадцатку. — Мне нужна вода. И что-нибудь поесть. Женщина быстро кивает, забрасывает в пакет две бутылки воды, печенье и пачку чипсов. — Из еды больше ничего нет. Могу ещё пончик дать. — Хорошо. Он замечает пачку антисептических салфеток в пакете и удивлённо смотрит на неё. Женщина пожимает плечами, уголком губ дрогнула лёгкая улыбка. — Подарок от заведения. Она кивает на его лицо. Нил рефлекторно трёт кожу лица. Но он берёт пакет и кивает. — Спасибо. Нил выходит из магазина, на ходу открывает бутылку воды и залпом осушает её. Вода холодная и тяжёлая, но тут же вызывает тянущую тошноту. Он зажимает рот рукой, сглатывает — нет, не сейчас. С едой он действует осторожнее. Засохший пончик с клубникой нелепо крошится в руках, но Нил растягивает его на десять долгих минут. Он не любит сладкое, но тяжесть в желудке отвлекает от боли и на какое-то время создаёт иллюзию покоя. Нил слизывает с пальцев клубничный джем и со всей силы пинает пустую бутылку, валяющуюся под ногами. Нил ненавидит свою жизнь. Ненавидит. Отца — за то, что бил его в детстве, превращая тело в изувеченную карту синяков и переломов. Мать — за то, что была слишком слабой, чтобы уйти, и слишком глупой, чтобы забрать его с собой. Людей вокруг — судью, отпустившего убийцу на свободу, диспетчера 911, который отправил помощь его матери слишком поздно. И себя. За страх. За беспечность, с которой он спустил последние деньги, живя в дешёвых мотелях и тратя остатки на новые паспорта. «Нил Джостен » — дурацкое имя и последнее. Оно слишком похожее на его настоящее. Но выбирать не приходилось. Нил пинает пустую бутылку, швыряет обёртку от пончика в мусорку и идёт дальше. Он всё ещё голоден. Но денег больше нет. А в рюкзаке остались только пачка чипсов и печенье — жалкие крохи. Вдалеке Нил замечает детскую площадку. Чёрт с ним, можно и передохнуть. Пусть желудок успокоится и привыкнет к сытости, а если станет хуже, он доест чипсы. Нил садится на скрипучие качели и достаёт из рюкзака влажные салфетки. Он привык к крови, но она начала засыхать, стягивая кожу и вызывая неприятный зуд. Нил благодарен той женщине за облегчение, которое она ему подарила. Пока он медленно трёт лицо, стараясь не задевать ноющий нос, слегка отталкивается от земли, раскачиваясь взад-вперёд. Он повторяет это движение, медленно качаясь туда и обратно, пока пятна крови остаются на салфетках, которые осыпаются на землю и расползаются красными разводами под ногами. — С вами всё хорошо? Рядом раздаётся мужской голос. Нил поднимает глаза, распрямляясь. Второй драки за ночь он не выдержит. Но человек перед ним не выглядит как грабитель или, в случае Нила, как тот, кто готов драться за пару баксов или пачку чипсов. Он слишком хорошо одет. Укладка и дорогой костюм, без единой складки — будто его только что выгладили. Нил бросает взгляд на обувь — идеально начищенные туфли. Что такой человек делает на улице в такой час? — Сэр? — повторяет мужчина. У него лёгкий акцент, но неразборчивый. Не немецкий, но грубоватый. Не британский, но быстрый. Будто подделка. Будто кто-то пытается звучать не так, как на самом деле. — Да. Да, я в порядке, — отвечает Нил. Он бросает взгляд вниз на салфетки, надеясь, что мужчина подошёл к нему только из-за этого. — Я не собираюсь мусорить. Не переживайте. Мужчина слегка улыбается, уголки губ едва заметно поднимаются. — Я и не сомневаюсь. У вас не найдётся минутка? — Я не верю в Бога. — Я не об этом. — Тогда… я пойду. Мне уже пора. Нил быстро наклоняется, собирая окровавленные салфетки. Лучше не оставлять после себя следов. Мужчина, не сводя с него взгляда, спокойно садится на качелю рядом. Его движения неторопливы, будто он пришёл сюда просто посидеть, а не вести странные разговоры с окровавленным парнем на ночной детской площадке. — В вашей непростой жизни возникли трудности? Нил фыркает, не скрывая насмешки. — С чего вы это взяли? Он выбрасывает салфетки в урну и выпрямляется, готовый уходить. Всё, достаточно. Просто какой-то чудак, которому нечем заняться по ночам. Богач, не боящийся быть ограбленным. Нил разворачивается, но едва успевает сделать шаг, как мужчина снова заговорил. — Вам же нужны деньги, не так ли? Нил замирает. Конечно, нужны. Он не доверяет этому типу, но если тот предлагает работу без документов, возможно, стоит его выслушать. Нил медленно поворачивается, и мужчина, будто приняв это за ответ, улыбается шире. Он кивает на качели, которые всё ещё раскачиваются. — Давайте сыграем в игру. Кто победит, тот получает деньги. Нил морщится. — Глупее я ничего в жизни не слышал. Почему бы мне просто вас не ограбить? — спрашивает он, прищурившись. Мужчина не проявляет ни капли страха. — Это не по правилам. — Правила? — Да. Мы играем честно. Тот, кто победит, уходит с деньгами. Нил скрещивает руки на груди. — У меня нет денег, на которые я мог бы сыграть. Мужчина кивает, будто только этого ответа и ждал. — Ничего страшного. Вы можете заплатить своим телом. У Нила расширяются глаза, и он делает резкий шаг назад. Он хватается за любую работу, где не требуют документов. Таскает ящики, чистит полы, моет посуду, стирает одежду — но он не продаёт себя. Это всё, что у него осталось. То, что его отец не смог у него забрать. И Нил ни за что не отдаст этот огрызок свободы за пару жалких долларов. Он знает, что убежать — проще простого. Они на открытой детской площадке, вокруг никого. Но в этом человеке что-то его настораживает. Его пронзительный взгляд, слишком весёлая улыбка… Будто ему нравится видеть страх в глазах Нила. Внутренний голос кричит: опасность. — Пощёчина. Слово вырывает Нила из хаоса мыслей. Он моргает, пытаясь осознать сказанное. — Чего? Мужчина улыбается чуть шире, словно предвкушая что-то забавное. — Я говорю всего лишь про пощёчину. Мы сыграем в игру, и если выиграю я — вы получаете пощёчину. Выиграете вы — получите 100-долларовую купюру. Договорились? Нил медленно выдыхает, сдерживая раздражение. Сто долларов. На эти деньги он мог бы прожить неделю, может, даже больше, если экономить. Но внутри что-то скребётся. Всё слишком просто. Нил сжимает кулаки, заставляя себя сохранять спокойствие. — В чём подвох? — хмурится он. — Зачем вам это? Мужчина слегка отталкивается от земли, раскачивая качелю, и небрежно пожимает плечами. — Ни в чём. Просто ищу, с кем бы сыграть. Его тон лёгкий, расслабленный, но от этого спокойствия у Нила только сильнее напрягаются плечи. Он врёт. Но сто долларов… Сомнения грызут его изнутри, но соблазн слишком велик. Нил сжимает зубы, заставляя себя кивнуть. — Что за игра? — Обычная детская игра. Вы наверняка её знаете. Камень, ножницы, бумага. Нил моргает. Он никогда о такой не слышал. Всё его детство прошло в страхе и побоях, и времени на игры у него просто не было. Мужчина замечает его замешательство, наклоняет голову набок, словно изучая его. — Раз вы не слышали, я могу объяснить правила. Присядете? Глаза у него светятся азартом, но не простым — он искренне наслаждается этим моментом. Нил колеблется, но в конце концов медленно опускается обратно на качелю, не сводя с него взгляда. Мужчина кивает, как учитель перед уроком. — Это детская игра, в которой игроки одновременно показывают один из трёх знаков рукой… Мужчина вытягивает руку вперёд и сжимает ладонь в кулак. — Камень, — произносит он спокойно, слегка раскачивая руку. Затем выпрямляет указательный и средний палец, показывая знак ножниц. — Ножницы. Нил внимательно следит за его движениями, запоминая последовательность. Мужчина раскрывает ладонь, распрямляя все пальцы. — Бумага. — И как в это играть? — спрашивает Нил, прищурившись. Мужчина улыбается шире, словно его забавляет этот вопрос. — Оба игрока одновременно считают «Камень, ножницы, бумага!» и на счёт три показывают один из трёх жестов. Он вытягивает обе руки перед собой, демонстрируя на одной кулак, на другой — два сложенных пальца. Затем делает резкое движение, ударяя одной рукой о другую. — Камень ломает ножницы. Он медленно двигает пальцы, будто разрезает воображаемый лист бумаги. — Ножницы режут бумагу. Наконец, ладонь мягко накрывает кулак. — А бумага накрывает камень. Нил хмурится. — А если оба выберут одинаковый знак? — Ничья. Мы играем до трёх побед подряд, — поясняет мужчина, ухмыляясь. — И всё? — Нил недоверчиво приподнимает бровь. — Всё верно. Если выиграете три раза — получите сто долларов. — Если проиграю? — Тогда получите пощёчину, — напоминает мужчина, будто это совершенно незначительный нюанс. Нил медлит ещё пару секунд, прежде чем протянуть руку вперёд. — Ладно, — соглашается он. — Давайте сыграем. — Камень. Ножницы. Бумага! Их голоса звучат синхронно, ладони быстро двигаются, напряжение висит в воздухе. Мужчина резко выбрасывает кулак — камень. Нил сжимает пальцы в ножницы, но осознаёт ошибку слишком поздно. — Чёрт, — скрипит он зубами. Мужчина улыбается, качая головой. — Не забывайте, нужно выиграть три раза. Нил кивает, потирая пальцы. Он сосредоточенно смотрит перед собой, пытаясь вычислить, какой жест выбрать в следующий раз. — Камень. Ножницы. Бумага! Нил самодовольно ухмыляется, когда его ножницы разрезают бумагу соперника. — Один-один, — комментирует мужчина, чуть приподняв брови. Нил напряжённо сглатывает. Всё решается сейчас. — Камень. Ножницы. Бумага! На этот раз его камень проигрывает бумаге. Он даже не успевает выругаться, как по щеке резко хлещет звонкая пощёчина. Боль в сломанном носу вспыхивает с новой силой, оглушая и лишая воздуха. Нил резко хватается за лицо, скручиваясь пополам. — Блять! — Мне жаль, но вы проиграли, — спокойно сообщает мужчина. — Желаете сыграть ещё раз? Нил выдыхает, зло поднимает голову, в глазах полыхает огонь. — Да. Он играет снова — и снова проигрывает. Ещё раз. И ещё. Пощёчины сыплются одна за другой, обжигая кожу, заставляя скрипеть зубами. Нил морщится, но продолжает. Что-то тут не так. Это не просто случайность. Сосредоточившись, он начинает замечать закономерности. Люди действуют не случайно, а по привычке. После нескольких проигранных раундов он замечает, что соперник чаще всего выбирает камень. Значит, чтобы победить, нужно выбрать бумагу. — Ещё раз! — твёрдо говорит Нил. Мужчина одобрительно кивает. — Хорошо. — Камень. Ножницы. Бумага! Нил с воодушевлением выбрасывает бумагу, ловя взглядом камень у соперника. Первый шаг сделан. Осталось ещё два. Теперь, когда мужчина проиграл с камнем, он, скорее всего, сменит выбор. Но на что? Нил размышляет. Он может взять либо ножницы, либо камень. Его соперник, вероятно, будет выбирать между ножницами и бумагой. Если Нил возьмёт камень, он рискует проиграть, если мужчина выберет бумагу. Но если он выберет ножницы, у него есть шанс как на победу, так и на ничью. — Камень. Ножницы. Бумага! Ножницы. Нил ухмыляется, глядя на бумагу у соперника. — Чёрт, — усмехается мужчина, но не выглядит расстроенным. Остался последний раз. Теперь мужчина вряд ли возьмёт бумагу. Вероятно, он выберет либо ножницы, чтобы попытаться выиграть у бумаги, либо снова камень. — Камень. Ножницы. Бумага! Нил замирает. Ножницы против камня. — Я победил, — шепчет он, осознавая это. Мужчина расплывается в искренней улыбке. — Поздравляю вас с победой! Он медленно достаёт из внутреннего кармана пиджака идеально ровную, даже не примятую стодолларовую купюру и протягивает её Нилу. Нил не верит своим глазам. Он только что заработал кучу денег, просто играя. Обычно ему не удавалось получить больше тридцати баксов за тяжёлую работу, а тут — сто. Он осторожно берёт купюру, подносит к свету фонаря, пытаясь проверить её подлинность. Он не знает, настоящая ли она, но украдкой наблюдает за реакцией мужчины. Тот всё так же спокойно улыбается, даже не пытаясь его торопить. Ни капли раздражения, ни намёка на обиду. Будто бы он и не ожидал ничего другого. Нил надеется, что это значит, что деньги настоящие. — Прежде чем вы уйдёте, мистер Джостен, я хотел бы вам кое-что дать. Голос мужчины звучит спокойно, но в нём скользит нечто, от чего у Нила по спине пробегает холод. При звуке своего имени он дёргается в сторону, но не успевает сделать и шага, как пальцы мужчины сомкнутся на его запястье. Хватка неожиданно крепкая, но не грубая. — Я не тот, за кого вы меня приняли, — говорит мужчина. — Но да, я вас знаю. Точнее, знаю о вас всё. Нил замирает. Сердце ударяется о рёбра с болезненной силой. — Вы живёте под мостом, в тридцати минутах отсюда, — продолжает незнакомец, словно это самая обыденная вещь на свете. — Подрабатываете по вечерам за пару долларов. Недавно потратили крупную сумму и остались почти без средств. Нил сглатывает, чувствуя, как в животе растёт неприятное напряжение. Мужчина улыбается снисходительно, словно взрослый, разговаривающий с ребёнком, который уверен, что спрятался, хотя его ноги видны из-под стола. — Да, и я знаю, что ваше настоящее имя вовсе не Нил Джостен. Нил замирает, все мышцы натянуты, как струна. — Кто вы такой? — Но позвольте мне вас заверить, — мужчина отпускает его запястье и делает шаг назад. — Меня совершенно не интересует ваше прошлое или ваше отношение к нему. Нил прищуривается. — Тогда что вам нужно? Незнакомец не отвечает сразу. Вместо этого он достаёт из кармана пиджака визитку и протягивает её. Нил автоматически берёт её, хотя его пальцы слегка дрожат. Мужчина поправляет манжеты рукавов, словно разговор с ним — всего лишь небольшая пауза в его вечерних планах. — Если захотите изменить свою жизнь и перестать бегать. Он бросает на него последний взгляд, в котором Нилу мерещится скрытый интерес, и медленно уходит, не торопясь и не оборачиваясь. Нил остаётся стоять на месте, глядя на визитку в своих руках. Чувство опасности смешивается с раздражением. Какого чёрта этот человек знает о нём так много? Но у него нет времени разбираться. Он не может вернуться под мост. Теперь точно нет. Нил глубоко вздыхает и направляется в сторону дешёвых мотелей.

***

— Мне нужен номер на ночь. Самый дешёвый. Мужчина за стойкой странно на него смотрит, медленно отрываясь от журнала, который читал. Он лениво оглядывает его с ног до головы, оценивает потрёпанную одежду, затем нехотя достаёт ключ. — Сорок долларов. Нил молча достаёт сотню и кладёт её на стойку. Кассир прищуривается, словно оценивая, откуда у него такие деньги, но всё же забирает купюру, открывает кассу и отчитывает сдачу. Нил забирает ключ и деньги, даже не проверяя. Сегодня он просто хочет закрыться в комнате и не думать о том, что его жизнь, возможно, снова в опасности. Нил плотно закрывает шторы и садится на кровать, впервые разжимая пальцы и смотря визитку. Она чуть измята, края загнулись от того, как сильно он её сжимал. Он выпрямляет её пальцами и разглядывает. На чисто-белом фоне — странные, минималистичные символы: круг, треугольник, квадрат. Никакого названия. Никакого адреса. Только символы. Нил хмурится. Он никогда не видел такой символики ни у одной фирмы или заведения в этом городе. Он переворачивает визитку. С обратной стороны ровным шрифтом напечатан номер телефона. — Что это? — шепчет он самому себе. Он кладёт карточку на кровать, но взгляд снова и снова возвращается к ней, пока он роется в рюкзаке, доставая сменную одежду. Душ работает с гулким шумом, труба едва не дрожит от напора воды. Нил стоит под тёплыми струями, наблюдая, как вода стекает по его телу, смывая недельную грязь и пыль улицы. Он не был в душе больше недели, если не дольше. Мыться в общественных местах трудно, а залезть в реку — опасно. Горячей воды в этом мотеле нет. Но по сравнению с ледяным ветром на улице эта тёплая, чуть прохладная вода кажется почти благословением. Нил стоит так долго, что его кожа начинает неметь от холода. Вода уже не согревает, но он не двигается, просто слушает, как капли барабанят по кафелю. Ему нужно было это. Когда пальцы на ногах немеют от холода, он наконец выходит, заворачиваясь в дешёвое полотенце. Оно когда-то было белым, но теперь скорее сероватое, тонкое и жёсткое от частых стирок. Нил всё же достаёт из рюкзака пачку чипсов. Когда он вскрывает упаковку, в нос ударяет резкий, химический запах приправ. Он запускает руку внутрь, вытаскивая сразу несколько чипсов, но не торопится жевать. Сначала Нил слизывает специи, чувствуя, как язык покалывает от избытка соли и усилителей вкуса. Затем кладёт чипсы на язык, позволяя им размякнуть, и только после этого проглатывает. Это дольше, но так он точно наестся. С каждым шорохом за стеной его мышцы напрягаются. Этот мотель — дыра, стены здесь такие тонкие, что он слышит, как в соседнем номере ругается мужчина с женой. Голос женщины срывается, затем резко затихает. Нил смотрит в потолок. Он не хочет вечно бояться своего отца. Он вспоминает слова матери. «Не останавливайся. Беги.» Но чтобы бежать по-настоящему, далеко и навсегда, нужны деньги. Паспорт, билет, возможно, пластика. Его взгляд падает на визитку. Нил не даёт себе времени подумать. Он просто берёт телефон и набирает номер. Гудки. Один. Второй. Третий. Щелчок. — Слушаю вас. Голос — ровный, без эмоций. Будто механический. — Здравствуйте? Нил вертит визитку в руках, пытаясь придумать, что сказать. — Мне… мне дали сегодня эту визитку. Пульс бьёт в ушах. Что он делает? — Хотите принять участие в игре? Нил открывает рот, чтобы спросить, о какой игре идёт речь. Будет ли это снова «камень, ножницы, бумага»? Но голос в трубке продолжает. — Если так, назовите своё имя и дату рождения. Нил делает паузу. Визитка кажется тяжелее, чем минуту назад. — Нил Абрам Джостен, 31 марта 1987. Заученные слова слетают с губ, как рефлекс. Короткое молчание. — Сегодня в три часа ночи выйдите на трассу 13. Пароль: «Green light. Red light.» Щелчок. Гудки. Нил медленно опускает телефон.