Не уберёг

Кровяные разводы на дрожащих ладонях он запомнит на долгое время. Он понял это почти сразу, когда в ушах ещё не прекратился звон от внезапно пронёсшейся пули, что аккурат бы попала в него, если бы не человек перед ним. Если бы не тот, кого он меньше всего хотел бы сейчас видеть перед собой в брызгах собственной крови, в чьих глазах меньше всего хотел бы видеть искренний шок, но не от внезапного выстрела, а от боли. Его тело цепенело на глазах, губы побелели, а веки стремительно стали опускаться вниз. "Смотри на меня, Миша, смотри на меня, не закрывай глаза... Не закрывай!" Но он не услышал. Безусловно, они не в первый раз попадали в подобные передряги и каждый раз выезжая на новое дело оба подсознательно ощущали себя, как на пороховой бочке. В голове рядом мелькали кадры всех прошедших дней, от разговора в клубе, до последних минут в доме Юранова. Вихрем завертелись все те брошенные им слова в сторону Михаила — "Не звони мне больше, и вещи из нашего дома забери". Голосом он прямо намекал ему на то, что Миша будто чужой в этом доме, но лишь нутром понимал, что это совсем не так! Проклятая гордость и обида взяли вверх, и сейчас он готов был бы самолично проехаться кулаком по своей же роже в тот день, лишь бы изменить ход событий, лишь бы всё это не привело к тому, во что они вляпались сейчас. Ладони судорожно подхватили его лицо, такое холодное, и он быстро наклонился к нему, почти не задумываясь о происходящем вокруг. Время шло на минуты. В горле стоял неприятный, отдающий горечью и колкой болью ком, но это нисколько не помешало тому осторожно, почти невесомо провести большим пальцем по шершавым губам, заметив на нижней совсем маленькую, но явно свежую ранку, а около ещё множество старых. Нервная привычка. Да, с такой работой совсем не мудрено лишний раз понервничать, но Юра то знал и прекрасно осознавал, что конкретно заставляло их обоих беспокоиться и кусать локти все эти дни. Он замечал за ним это при каждом контакте глазами, когда тот видимо неосознанно закусывал нижнюю губу, шустро отводя глаза и старался, как можно скорее скрыться от него, убежать, нагрубить, лишь бы больше не видеть, не слышать, не думать. Смотреть на это со стороны было столь же неприятно и даже несколько болезненно для Юрия. Палец быстро сменился его собственными губами, всего на несколько секунд, но этого времени было достаточно, чтобы где-то внутри сердце сжалось настолько сильно, что руки заледенели, а сдвинуться с места едва ли казалось возможным. В эти секунды он готов был бы пообещать так искренне, как никому и никогда, что сделал бы всё! Всё, что угодно, лишь бы защитить этого человека, лишь бы всего этого не произошло, лишь бы всё не закончилось на такой ноте. Это было бы совершенно неправильно. — Прости меня. Из сжатого спазмом горла удалось выдавить лишь жалкий шёпот, но этого было вполне достаточно. Ему наконец хватило смелости произнести эти слова. Казалось бы, такая простая фраза, на неё хватило бы каких-то пары секунд разговора, но отчего-то он опомнился её сказать лишь сейчас, когда Миша уже не слышал его, не мог услышать. Мужчина крепко сжимал его ладони, всё так же мысленно повторяя это чёртово: Прости меня, Миш, прости. Живи, Мишенька, живи. Всё не должно закончиться между ними так. Не может, не должно!

***

Врачебная честность и правильность сейчас была совсем ни к чему и на душе стало гораздо спокойнее, когда медик перестал упираться, глядя в эти наполненные самым чистым отчаянием глаза полковника. Ни единой слезы и ни капли дрожи в голосе, но лишь во взгляде читалась смесь вязкой усталости и настоящей скорби. Он не увидел в них лишь одной, столь же скрытной, но не менее важной детали — вины. Ему повезло попасть в палату реанимации быстрее, чем кому либо, даже из мед персонала. Если у Брагина была цель, он знал, что независимо от того как, она будет достигнута, в особенности, если это связано с Мишей. Зрелище было ещё более неприятным, чем когда-либо. По крайней мере к крови, оба уже давно привыкли, неважно в каких количествах и как, но то было с другими. Юра не мог и даже не задумывался о том, чтобы привыкнуть к Мишиной крови. Это немыслимо. Но теперь всё было иначе. И пусть одежды, пропитавшейся алыми разводами и запахом пороха уже не было, опер выглядел удручающе. Аппараты монотонно издавали своё ритмичное пиканье, сообщая о том, что раненный жив и это несколько обнадёживало, но не успокаивало. За окном сверкали огни автомобилей, скорая одна за другой то покидали, то наоборот подъезжали к зданию городской больницы двадцать семь, но ни один уличный звук не мог сейчас отвлечь мужчину от того человека, кто лежал перед ним на больничной постели, абсолютно неподвижный, беспомощный. "Береги себя" — Просил он на последнем разговоре, но его опять не послушали. Не послушал, не поберёг, но самое страшное было не в том. Это он — Юра не уберёг его. Не уберёг того, кого обещал, кого безмерно ценил и любил. Просто не смог. Тяжело вздохнув, мужчина придвинул первый попавший на глаза стул. Тот жалобно скрипнул, но поддался. Вот теперь, Миша точно никуда от него не сбежит, не скроется и не съязвит, чтобы отвадить от себя, но от того и странно смотреть на него такого, безжизненного? Не хотелось, даже, мысленно произносить это слово. — Я не знаю, что сказать Миш, — Единственное на что сейчас у того хватило сил выдавить из себя. Говорить с ним, слыша в ответ лишь тяжёлое дыхание и видя, как вздымается его забинтованная грудь с присоединённой к ней аппаратурой. — Точнее знаю. Если ты сейчас... Если ты только сейчас меня услышишь... — Если ты сейчас умрёшь, это будет неправильно. Это будет подло по отношению ко мне, Вере, к Максу с Ксюхой. Ты ко мне можешь относиться как угодно... Но мы — семья. Это будет чертовски неправильно, ведь уже сейчас мужчина осознавал, что ни за что на свете не простил бы себе подобное. Он не сможет отпустить Мишу, зная, что тот так и не услышал от него этих проклятых извинений. Да, даже, если бы услышал, всё равно не отпустит. Неправильно это. Он несколько раз ещё упоминал детей и то, как сильно те уже привязались к нему, пока вместе с тёплой, но усталой улыбкой на лице проползали одна за другой мокрые дорожки соли. — У нас с тобой в последнее время как-то не очень всё. Без тебя Миш совсем никак будет. Сглатывая собственную слабость в виде беспрерывно текущих по щекам слёз, мужчина прекрасно понимал, что без Миши в его жизни вообще никак будет. Ничего больше не будет. Казалось, словно прямо сейчас он рискует лишиться половины собственного сердца, что держалась на последних нитях надежды и том самом пиканье аппарата жизнеобеспечения, что по-прежнему сообщал ему, что опер жив. Это вселяло пусть лёгкую, почти не ощутимую, но надежду. Он ведь всегда выбирался, из любых передряг, ну неужели не сможет сейчас? — Без тебя и меня не будет, Миш. "Будь же ты человеком, Шибанов, выживи! Ты нужен здесь, сейчас, нужен всегда и всем. Ты нужен мне" И он услышал. Когда глаза опера с большим трудом приоткрылись, сердце забарабанило так, что казалось на всю палату будет слышно, но Михаил едва ли обратил на это внимание. Вяло оглянувшись по мере возможности, когда ясность взгляда, наконец, начала потихоньку возвращаться мужчина заметил маячащий перед ним силуэт. Так глупо, но так искренне улыбающийся, с едва ли высохшими слезами на глазах смотрел на него с небывалым облегчением и вселенского масштаба нежностью, что Мише и самому стало от того как-то странно, неловко. От такого взгляда онемевшие губы непроизвольно дрогнули, слегка приоткрывшись, но сил не хватало, даже, на одно словечко. А Юре и не требовалось, чтобы он говорил. Ему требовался лишь живой Миша, его Миша, а остальное приложиться. — Если что, я тебе ничего не говорил. Он повторил это вновь, облегчённо вздыхая и вновь склоняясь над родным человеком, смотрящим на него с неким отчаянием и непониманием происходящего. Растерянный Миша возможно и не заметил, как у самого по щеке медленно поехала предательская слеза, но от той быстро избавились чужие губы. Позже они переместились на лоб и на его собственные. Ответить сил толком и не хватало, но и сопротивляться он не собирался. Удивительно, но именно вот так, находясь слегка под Юрой, зацелованным им без возможности сопротивления, Шибанов ощущал себя по-настоящему в безопасности. Наконец, всё было так, как должно быть. Всё правильно. — Прости меня, Миш. Наконец-то его услышали. Его взгляд более не казался Юре столь отчаянным и обеспокоенным, отнюдь, успокоился и даже сквозь онемение мышц легонько улыбнулся. — Ты тоже, — Раздался едва различимый голос. — ...прости меня, Юр. Времени на нахождение здесь у Юрия оставалось совсем немного, но по крайней мере теперь он знал, что у них с Мишей его теперь в достатке. И это по-настоящему прекрасно. — Юр, — В последний раз окликнули его и мужчина незамедлительно обернулся. — Придёшь ещё? Вопрос казался риторическим, ведь ответ был настолько очевиден, что даже не требовал озвучки. — Конечно, Миш. Конечно, приду. Ты отдыхай. Я ещё зайду к тебе завтра. И он действительно зайдёт. Он больше ни за какие коврижки не согласиться оставить его одного. Потому что без Миши ему будет совсем никак.