Доигрался

Лололошка вздохнул и откинулся на спинку стула, рассматривая потолок. Глаза, как и руки, болели — сегодня он перебрал столько чертежей, что страшно было представить. Лампочка на мгновение мигнула, и Ло в который раз тихо выругался себе под нос — такое чувство, будто жил в кладовке, постоянно что-то выходило из строя! Причем от мелочей до важных систем, от которых зависела его жизнь. Ну что за неудача… Он провел рукой по взмокшему лбу и вздохнул. Оттянул воротник толстовки — как же здесь жарко — и встал, разминая затекшие конечности. Лололошка не понимал, что с ним происходит — его бросало то в жар, то в холод, часто кружилась голова, и он бы с радостью списал это все на радиационные условия, но- но. Что-то было не так. Еще и эта слабость, накатывающая так не вовремя — от голода, от стужи, от недостатка сна… Словно назло спину обдало морозом. Волосы на затылке встали, вздымались, и Ло дернулся в противоположную сторону, обернувшись на нарушителя спокойствия. … конечно, назвать Бога Времени нарушителем спокойствия (когда он это самое «спокойствие и порядок мультивселенной» поддерживает) было очень странно, но по-другому Лололошка его не воспринимал. Или Смотрящего уже не воспринимали изрядно потрепанные одиночеством нервы — чёрт его разберет. А чёрта не было. С ним они разминулись, едва вбежав в прошлое. Или не в прошлое. В каком временном отрезке он вообще был? Этот вопрос мучал его уже давно, с самого первого появления здесь, но что-то подсказывало, что задумываться об этом здесь и сейчас — не самая лучшая идея. Наверное — интуиция, от чувства самосохранения Лололошка избавился давным-давно. Он сложил руки на боках, чувствуя всколыхнувшееся внутри раздражение, и медленно выдохнул. — Вот кто тебя сюда звал? — взгляд Смотрящего остался индифферентным. Лололошка притворно удивился: — Я? Нет, дружище, ты ошибаешься… Разговоры с самим собой, кажется, были первой ступенькой под названием «безумие», но Лололошке нравилось думать, что он хоть капельку понимает Смотрящего. Изначально, конечно, он сам полагал, что если бы их двоих заперли в комнате, то первыми бы заговорили стены, но как показали несколько дней одиночества — Лололошка явно себя переоценил. Раньше он думал, что не очень общителен — да и все ему постоянно это говорили -, по крайней мере до того, как остался один в разрушенном мире, и не встретил Смотрящего. Вот, кому по настоящему не нужны были разговоры — неважно с каким рвением человек пытался вытянуть из него хоть слово, старина оставался молчалив. Каждая попытка вывести его на разговор ощущалась как метание гороха об стену. Одиночество бы подтолкнуло его к пучине безумства гораздо раньше, чем монологи вслух. — Старина Время, что же ты продукты то оставил… Они же сгниют, — доверительным тоном обратился он к черной фигуре, почесывая щеку и намечающуюся щетину. Блин, где бы достать бритву. Черная фигура не ответила, прожигая его идеально-ровными белыми глазками. — У нас же вроде договор был… Начал было Ло, но почти тут же осекся — ногу обожгло холодом, как жгутом по голой коже или хлестким ремнем по лодыжке (он не знал, откуда у него такая ассоциация, но подозревал, что прошлое понемногу тюкало в темечко). –…! Если у Лололошки были какие-то угрызения совести, что он использует Смотрящего в качестве живого холодильника, то они в тот же миг пропали — не выглядел уж Время очень недовольным, а если быть точнее, то взгляд его был… очень близок к равнодушию. Ключевое слово — «очень близок», а не «равнодушный». Хотя, Лололошка в этот момент пересмотрел все свои жизненные решения — кроме превращения Смотрящего в холодильник, конечно, ага, он сам виноват! — и взвесив каждое, пришел к одному неутешительному выводу: доигрался. В бункере с богом времени один на один. Что может пойти не так, а? Да всё! — Эм! — черное щупальце обхватило поперек талии, и другое — о Свет, какое холодное! — под ягодицы, поднимая Лололошку над полом. Сердце, по ощущениям, рухнуло в пятки, пока он пытался вспомнить, чем именно мог разозлить Смотрящего. Ругань? Панибратское обращение? Да это могло быть что угодно — кто знает этих богов и какие у них там триггеры! А вспомнить свои косяки вряд ли получится даже за неделю, нет, там надо копать глубже… — Если я тебя обидел, скажи! Или объясни как-нибудь… Харош меня лапать! Последнее вышло немного фальцетом — голос предательски «дал петуха», когда под рубашку залезло одно из холодных, скользких щупалец, и мазнуло по груди. Лололошка сдавленно выдохнул, покрывшись мурашками с ног до головы, и снова попытался достучаться до Смотрящего, стоящего в сторонке будто он совсем не при делах. К своему ужасу, Ло почувствовал как внизу живота теплеет. Сердце стучало набатом в ушах, и этот контраст, на фоне еле-слышно гудящего бункера, волновал еще сильнее. Лололошка зажмурился, чувствуя предательски потяжелевшие яйца и накатывающее возбуждение, и выдохнул сквозь зубы. Он давно себя не трогал, а прошлая попытка — пару дней назад, — закончилась очень неудачно: едва доведя себя до более-менее взбудораженного состояния, Лололошка поднял взгляд и наткнулся на Смотрящего. Естественно, все желание трогать себя сразу же испарилось, и оставшееся время он огрызался все чаще, игнорируя покрасневшие щеки. Не чувствуя особого сопротивления, Смотрящий, кажется, стал смелее: одно из щупалец, словно по наитию, незнамо когда развязало шарф, в ту же секунду невесомо обхватив шею. Лололошка вздрогнул, от холода поджались пальцы на ногах. Более тонкие жгутики крепко «связали» лодыжки, вытягивая его ноги по струнке, а затем согнули колени, словно он сидел на невидимом стуле. Помимо того, что два больших отростка крепко держали его под ягодицы и за талию, «приклеив» руки по бокам, сотни маленьких начали творить что-то странное… Один из средних отростков под рубашкой погладил подтянутый живот, и в следующую секунду, Ло почувствовал, как оттянулась резинка трусов. Однако возмутится он не успел, подавившись словами: к головке не-очень-то-равнодушного члена прильнуло что-то холодное, и Ло, при всем (откровенно вялом) сопротивлении, выгнуло чуть ли не дугой. Неожиданная стимуляция немного встряхнула рассудок. Для Ло, всегда имевшего довольно высокую температуру тела, это ощущалось будто к члену приложили лед. Сдавленное «блядь» вырвалось наружу полу-вздохом, а затем, одно из тех щупалец, обвивающих его горло плотным кольцом (Ло и забыл про этот очень важный элемент: оно ощущалось затянутым галстуком и перестало добавлять проблем — отогрелось, что-ли?) легонько сдавило… и в глазах потемнело. Член снова обхватили, и Ло вздрогнул — глаза заслезились, лицо покраснело, и они со Смотрящим встретились взглядами. Короткая, стыдная дрожь удовольствия прошибла тело. Насколько стремно выглядит почти-полностью черный силуэт вдали коридора из-под куртки которого тянутся черные щупальца — он не думал. Все, на чем Лололошка мог сосредоточится — приятные ощущения внизу и легкое головокружение. Головка уже истекала предэякулятом, пачкая те остатки ткани, что были на нем — Лололошка даже не понял в какой момент от штанов осталось пару лоскутков, и как Смотрящий, черт возьми, это сделал, но одежду было жалко, — когда щупальца стали словно… свободнее. Нет, его шею все еще обвивало одно, периодически перекрывая доступ к кислороду, но в целом, не было больше ощущения, что его связали веревками по рукам и ногам. Совсем скоро он даже немного пожалел, что доселе холодные щупальца, кажется, согрелись окончательно. Ему стало одновременно и холодно и жарко. Щупальца беспорядочно извивались, скользя по телу, повинуясь молчаливому хозяину. Лололошка не мог даже прикрикнуть на Смотрящего — из рта то и дело вылетали хриплые стоны, и как бы он не старался удержаться, ничего не получалось, да и что он мог предъявить? «О, убери свои лапти с моей задницы, и оставь мой член в покое, а то меня это очень сильно возбуждает, боюсь, кончу»?.. … Лололошка сглотнул, прикусив губу, и собственный член стал еще тяжелее. Блядь. Ему дрочит само время, и он возбуждается от грязных словечек, которые сам себе говорит, а чего добились вы? Отстраненная мысль «о таком лучше Джону не говорить» вылетела в тот миг, когда Смотрящий, видимо, решил что Лололошка наиболее благосклонен и холодное (Лололошка вздрогнул — опять, твою мать! Опять холодное!) щупальце очень настойчиво огладило внутреннюю сторону бедра. Его опять прошибло. — Эй, эй, эй, Старина… — туповатый кончик уперся в крепко сжатый сфинктер, и Лололошка заткнулся. Побледнел, затем покраснел, и немного, если честно, очканул. Поднял голову, снова встречаясь со Смотрящим лицом к лицу, и забыл все, что хотел сказать. Когда тебе дрочит неведомая хрень — это странно, когда пытается, извините, присунуть — страшно. Потому что хрен знает что от нее, этой «хрени», ожидать. Отросток доверительно потерся о колечко мышц, мол, «не беспокойся, не обижу», внезапно стал скользким. Лололошка попытался свести бедра, ему не дали этого сделать, распихивая их в стороны. Немного подергал конечностями, пытаясь прогнать тянущую низ живота истому, и мысленно замер в предвкушении. Особенно когда Старина, потеряв терпение, крепко зафиксировал его конечности. Было страшно, но внутри, где-то глубоко внутри, едва-едва всколыхнулся интерес. Простой такой, даже не исследовательский, — ученым он не был, ага, — а человеческий. И безбашенный. Тот, который толкал его на исследования равнин и глубоких океанов, тот, который вел за собой в опустевший город, бросал в полчище монстров, — «справлюсь или нет» — азартом подпитывал сущность. Заставлял вставать снова и снова. Заставлял нарываться на того, с кем в идеале дел иметь не надо. Может, этого ему и не хватало — взбучки за собственное поведение, так благородно устроенной Смотрящим, или «снятия напряжения», путем хорошего… секса. А может так на нем сказывался недостаток кислорода и периодическая «профилактика» удушением. В любом случае — кайф был, пусть и героем типичного хентая становится не… ай, да кого он обманывает — Лололошка возбужден до усрачки! Смотрящий слегка склонил голову, и Ло показалось, что он благосклонно кивает. Кончик щупальца снова прижался к сфинктеру, и мягко надавил. Черт знает, какой слизью его запачкали, но она имела очень характерные свойства смазки. Тонкий наконечник проник легко и Лололошка выдохнул, сам не понимая в какой момент задержал дыхание. Щупальце было гладким а еще постоянно пульсировало. Хорошо смазанное и толстое, оно медленно втискивалось в него, несмотря на то, как протестующе он вначале сжался — скорее от непривычки, чем от чего-либо еще, — да и на это у Смотрящего был один ответ: размеренная дрочка и покалывающее удовольствие, в конце концов, сделало мышцы чуть более сговорчивыми. Настоящее безумие — осязать то, что было в нем, это скользкое, инородное, что сейчас уверенно трахало его в задницу, почти полностью заполняя внутренности. Лололошка чувствовал себя наполненным до отказа, и то, как отросток снова сжал его шею лишь приблизило его к удовольствию. Он откинул голову назад, подставляясь под ласки. Его гладили везде — сжимали, мяли соски, щипали за бока, время от времени сжимали горло и обволакивали везде. Лололошка даже не понял, в какой момент оказался лицом к лицу со Смотрящим — его снова обдало холодом, и отчасти только от этого он и раскрыл глаза, — изучающим его. В любой другой момент он бы возмутился — не зверушка же, чтобы на него так пялились — но сейчас он лишь простонал ему в лицо — бесстыдно громко и развязно, едва понимая что делает. Было слишком хорошо — неторопливо входящие-выходящие из него щупальца, на контрасте с быстрой дрочкой уносили на луну. Смотрящий понимал, что делал, а если не понимал, то быстро учился. Щупальца скользко и хаотично поволоклись по члену яйцам, сжавшись у основания. Лололошка застонал от отчаяния. Щупальце сокращалось внутри, изгибалось, елозило без цели, пробуя новые углы, задевало простату, будто дразня и медленно заполняло собой все. Казалось, что все органы отпихнули в сторону, а тело — вывернули наизнанку, и кольцо на члене делало ситуацию в тысячу раз сюрреалистичнее — щупальце внутри методично потиралось о простату. Медленный темп был сровне тягучей карамели — Лололошке одновременно хотелось чтобы это продолжалось и закончилось уже поскорее. Наверное, ни о чем он в своей жизни так сильно не мечтал, как кончить сейчас. Потому что это все было слишком. Постоянная стимуляция простаты, горячий, быстрый отросток на своем члене, нехватка кислорода, от которой время от времени мутнело сознание — это все было слишком. Слишком хорошо, слишком пошло, слишком-слишком-слишком… До дрожи в коленях, до отчаянных стонов, до ломоты в теле — Смотрящий брал, брал и брал, а он был и не против. Это оказалось неожиданно-приятным. Опьяняющим, словно алкоголь в крови, сладостная дымка и пытка одновременно. Картинка перед глазами то и дело расплывалась, ноги сводило судорогой. Лололошка едва ли не вжался в щупальце, выгнувшись сильнее. Хватка на руках и горле усилилась, жестко фиксируя его на месте. Никто из них не произносил никаких слов, но поняли друг друга отлично. В тихом, почти безжизненным бункере были слышны лишь стоны, хлюпанье и гудение. В глубине сознания, Лололошка даже радовался, что в этом проклятом мире никого нет — не перед кем краснеть за издаваемые звуки. Да и если бы было, то ему уже все равно. По телу пробежали мурашки, снова, лицо раскраснелось — он выгнулся, насаживаясь еще сильнее, крупно дрожа одновременно и в агонии и в удовольствии достигнутого наконец оргазма. Низкий, долгий стон сорвавшийся с губ показался чужеродным. Лололошка, под медленно уходящий звон в ушах зажмурился, дрожа в стихающем оргазме, и пытался отдышаться. Щупальца сами немного размякли, и только сейчас человек понял, в каком неудобном положении висел, и какая сильная хватка была на теле, едва не скручивая его в баранку. Смотрящий, видимо, разглядев его эмоции в полуоткрытых глазах, прижал отросток к мягкому члену, словно извиняясь. Или нет — Лололошка уже окончательно запутался во всем этом. Он едва ли не вытек из хватки голой задницей на пол, все еще подрагивая — на этот раз от заново накатившего холода. Послеоргазменная нега накатила новой волной, баюкая, и Лололошка не нашел в себе силы бороться с ускользающим сознанием. В конце концов, он обдумает, что, черт возьми, произошло чуть позже.