Моток киноленты

      Яркий изменчивый диск насквозь прожигает небо, лишает оттенков твои и без того уже выцветшие волосы, щиплет нежную кожу, вливая в неё тепло, — как возвращение жизни, будто мы отмерли наконец после долгого холода. Прозрачная дымка дрожит у самого горизонта, в высокой траве, ветер ленивым клубком застревает в ветвях, и ничего, никого вокруг, кроме стаек безликих домов и незримых птиц.       Нам по шестнадцать, и рисунок гелевой ручкой поперёк вен на твоём запястье напоминает тот тёмный урок в одиннадцать двадцать, тесноту просторного кабинета, печенье «Слодыч» за приторным чаем в обед, почти немое, оборванное «пожалуйста».       Ты никогда не будешь такой, как сейчас, — тут нить теряется, и приходится всё дальше плыть в временном желе.       Рвать солнечный свет, пить его из ладоней, дышать его запахом, слушать ивовый шелест и сладко, как бы случайно держать тебя за руку, будто июлей после этого дня больше не станется, будто осадками смоет всё золото, как пыльцу.       Губы разбиты — припухли — ласковым воздухом, щелчок зажигалки разносится с края улицы, отскакивает от силуэтов столь редких путников, молчаливо-серьёзных, как прихожане в церквях, как Иисус на распятиях. Поранить коленки, как в детстве, не получается. Кошки бегут к противоположному краю улицы. Звуки любимых песен текут к разомлевшей земле, прямо в нас.       Места для ненависти не осталось. Жестокость походит на выдумку. Сырки с мармеладом марают пальцы. А там, за полосками леса, всё как размылось в лазурь.

***

      Тебе восемнадцать будет ещё неделю. Твой заразительный хохот звучит ещё долго, всё разом смазывая. Пытаешься греть ладони сосиской в тесте и продолжаешь сиять, словно лучи побледневшего солнца сходятся все прямо в сердце. Пастельное дряблое небо нависло мёртвой медузой над сиротливо сгрудившимися громадинами. У меня кончается лейкопластырь. И мы спешим через карты дорог, не жалея ног.       Вечер белеет тетрадями, расплывается медленным паром, плавленым сахаром, смесью приправ, котлетами твоей бабушки, кружевом на рукавах, не сошедшим с лета загаром, въевшимся во всё тело. Мертвенные светильники, разом здесь мрак разбившие, тени ресниц с блеском глаз.       Я столько знаю о тишине, непрочности старых ваз — всё как у нас. Что ты знаешь о нежности? Не рассказывай. Покажи.       Тучи бурлят-бурлят, словно бульон, за окнами — получается, «жизнь»? Твои пальцы вцепляются в мои плечи, будто насквозь.

***

      Утро здесь мутное, мятое, мерное, странно-оборванное, как судороги. Шум поездов — «Ш-ш-ш» ультразвуком с краёв моей куртки. «Пожалуйста, отойдите…» «Пожалуйста, не…»       Гул аудиторий и коридоров, эхо шагов, окрик буфетчицы, снова двери, и — не пройти — заливистый смех из глоток плещется прямо на пол. Пластилин и картон? Будто бы сеть декораций.       Вдох — не хватает воздуха — твоя магма губ, ладони по рёбрам — так занимательна арифметика. И подоконник, сочащийся холодом. Маленький, резкий вдох, складки блузки.       Что я знаю о…       Ленты путаются теперь, как в старых кинотеатрах, в жухлых коробках, молчащих, как «Лучше не трогай»: я всё время не помню деталей, словно несчастный ребёнок, забывший дорогу к дому.       Комната в нашей общаге, блеск отражений в стёклах.       Мне хорошо с тобой и совсем не больно.

***

      Так они и приходят: дешёвые мелодрамы, никчёмные, если вдуматься, вовсе не нужные, гадкие. Грохот дождя обращается крупными лужами (судя по ярости, должен бы синяками). Тушь у тебя водостойкая, будто бы это поможет. И монотонный голос, вдруг прогремевший в трубке: бабушки вот не стало, так незаметно, под утро. Мать равнодушно сплюнула новость, зажав «отбой».       Нет, не земля это вертится. Ты оседаешь, рушишься, падаешь так неестественно, будто лишилась косточек. Тебе всего двадцать, господи, нужно ли так задыхаться, захлёбываться слезами, биться о пыльный ковёр?       Цветочно-мягкие локоны глажу почти не нервно, пока бог хранит молчание, стараюсь — будто бы можно — закрыть, защитить собой.

***

      Последняя лампочка сгинула, вспыхнув прощальным заревом, и это совсем не важно: тебе всё равно ложиться, вдавливаться в одеяло, закидывать ногу на ногу, шептать сквозь сжатые зубы: «И как тогда?»       У тебя похудевшие бёдра, мешки под глазами, у меня — заваленные экзамены, невыплаты по счетам. От раскуренной на двоих, натощак во рту горько до приступов тошноты. А ты жалишь мне шею дыханием мая, будто я не из тех, до кого нельзя и дотрагиваться, не отнимая пальцев от этой позорной трухи.       Двадцать один уже, кажется, — мы позврослели достаточно, чтоб брать вместо водки кое-что повкусней. Ты наполняешь горло — капли по подбородку, с ягодным детским шампанским пенится что-то в груди. На себя, на меня — не надо сейчас. Не смотри, не смотри, не смотри…       Апрель, и всё ещё зябко, всё ещё страшно, и правильно держать тебя ниже запястья, меряясь нашим теплом, болтать до утра о всяком: только б не зыбкий покой. Сбитая простынь, ливень снова по подоконнику, отблески дальних фар. «Просветы б хотя бы по вторникам», — я повторяю пасмурно взглядом куда-то в сторонку.       Может, не надо и дальше проматывать киноплёнку? Остаться надолго здесь, растворяться, как кофе, под стук воды и погасшие свечи. Давай притворимся, сделаем вид, что, мол, ничего такого, никаких катастроф.       Давай почитаем стихи, пока они ещё лечат.