грёбаный маньяк

      Доктор Харрисон Уэллс — парень, от которого стоит держаться подальше, так ему твердил и всячески намекал Джо, недовольно хмурясь и поджимая губы, пока Барри лишь небрежно отмахивался и смеялся, а вот теперь ему ничуть не смешно.       Джо говорил, что с Уэллсом что-то неправильно, что в его взгляде, направленном исподтишка, нет ничего отдалённо напоминающего любопытство учёного, нет ничего здорового и приемлемого, но Барри глупо улыбался и уверенно утверждал, что быть такого не может, что доктор Уэллс хороший человек, замечательный человек, что интерес доктора Уэллса исключительно дружеский и чуточку научный, не больше, и посмотрите, блять, где они сейчас.       Расхохотаться бы, вернуться в прошлое и сделать ставку — в докторе Уэллсе нет ни крупицы адекватности, сплошное ядовитое нечто, берущее начало из далёкого чужого будущего, и Барри дёргает себя за волосы, разглядывая с пересохшим горлом десяток экранов с любезно выставленными напоказ записями, с украденными, присвоенными моментами жизни, и ужас расползается истерикой под кожей.       Грёбаный психопат, одержимый сталкер, маньяк и извращенец, и Барри блюёт на пол тайной комнаты, наблюдая, как он-на-записи замозабвенно целуется с Линдой, практически голый и возбуждённый, как дрочит в своей комнате в съёмной квартите, широко раздвинув ноги и уставившись в ноутбук, и клокочущий смех выгрызает мозг вместе с костями.       Быть не может, но так есть, и Джо в который раз оказался прав — надо было первым делом бежать подальше, а не к, надо было рвануть на полной скорости на другую планету, в средние века или эпоху динозавров, надо было переломать позвоночник по-настоящему, чтобы всё ниже живота отнялось нахрен, чтобы коллекция персонального порно не пополнялась разнообразием видео с Барри, занимающегося сексом или мастурбирующего.       Джо, увидев это, хватается сначала за пистолет, затем за сердце и снова за пистолет, будто не может решить, что сейчас нужнее, а Барри коряво улыбается и радуется, что Гидеон вырубила звук и не слышно его стонов во время оргазма — даже почти не стыдно, потому что слишком жутко, потому что доктор Уэллс, который на самом деле вовсе не Уэллс, с обсессивной тщательностью коллекционировал его жизнь, его интимные минуты и близость с девушками, выделив отдельную папку, по словам Гидеон, открываемую чаще прочих.       Трижды пиздец и десять раз башкой об стену, Барри остро нуждается в спиртном, опрокидывает бутылку водки и не чувствует ни проблеска необходимого блаженного забвения — а ведь он пролежал, неподвижный, беспомощный, бессознательный, долгие месяцы, под чутким присмотром не-Уэллса, в полной власти и даже не знает, было ли что-то, спасибо регенерации. Его могли выебать толпой без смазки, а он и не узнает, потому что травмы зажили спустя пару часов, как раз к приходу Кейтлин, придирчиво проверяющей показатели и не находящей отклонений.       Всё чудесно, пациент в полном порядке, доктор Уэллс прекрасно о нём позаботился.       Барри блюёт дальше, чем видит и не видит ничего, кроме зловещих голубых глаз и загребущих рук.       Блядское боже, разве такое бывает?       Видимо, да, Барри получил прямое подтверждение, оставленное специально для него, развёрнутое и однозначное, и его обречённый стон звучит в унисон со вскриком кончающей Линды.       Просто очаровательно, розовая мечта любого человека, не так ли — Джо обещает отстрелить не-Уэллсу яйца, но они оба знают, что пуля не оцарапает и одежду.       Барри находит все камеры и безжалостно выбрасывает, уверенный, что они появятся снова, едва он перешагнёт порог, и всё повторяется, и он подумывает вырядиться в непроницаемый балахон, пришив края к коже, чтобы никогда не оголять и дюйма, чтобы никогда больше чёртов псих не таращился на него через объективы, жадно поглощая секунды, чтобы коллекция, которую Гидеон отказывается удалять, не пополнялась. Но она, прости господи, пополняется, и Барри с трусящимися руками смотрит, как спит в доме Уэстов, развалившись на кровати, как одеяло смято где-то сбоку, как нога закинута на подушку, как задница плотно обтянута тонкой тканью пижамных штанов — о, он бы сам подрочил на это, будь это кто-то другой, кто-то, кто согласен, но вот загвоздка, никому согласие не нужно.       Не-Уэллс не спрашивает, просто берёт, как взял из больницы, попросив разрешения чисто формально, и Барри не может есть и спать, зная, что где-то там сидит перед экраном Обратный Флэш и смотрит, смотрит, смотрит, впитывая и вытягивая душу.       Чокнутый маньяк, про каких записывают подкасты и снимают ролики, а Барри досталась убогая роль жертвы без счастливого спасения — разве можно спастись от того, кто следил долгие, невообразимые пятнадцать лет и способен бегать быстрее звука, света и его? Нет, конечно, что за глупость, Барри не убежать, он уже в ловушке, уже в багажнике, уже на цепи в подвале, уже со Стокгольмским синдромом и обречённым будущим, а заботливые руки из колючей проволки скользят по коже и пролезают внутрь в такт жаркому шёпоту, пропитанному психозом, настоящий подарок для психологов и психиатров, вот только дарить некому, потому что таких среди знакомых нет. Барри ощущает каждой клеточкой пронизывающий наждачный взгляд и моется в кипятке, но никакой чистоты, никакой иллюзии безопасности, потому что не-Уэллс бродит по городу и творит, что вздумает, отсиживается в своём логове и смотрит, пересматривает, планирует и дрочит, пока Барри сходит с ума и жалеет, что в центре нет камер, что ему никогда не узнать, что происходило те месяцы.       Джо, единственный, кто знает о слежке, упрашивает посетить психотерапевта и подсовывает рекламки, а Барри равнодушно выкидывает и никуда не собирается, потому что такое не объяснить обычному мозгоправу, потому что такое не объяснить даже себе — как можно признаться, что за ним с детства следил грёбаный маньяк, зарезавший его мать, что взрослый мужчина с маниакальным рвением расставлял камеры, записывал совсем всё и вёл журнал достижений со всеми выставками, конкурсами, наградами, матчами и вообще всем, любой родитель позавидует, а следом ужаснётся.       Отцу знать точно не надо и Джо молчит, а Барри не приходит в тюрьму, потому что не сумеет сдержаться, потому что отец прочтёт как азбуку и словит инфаркт — или сбежит, добавив к сроку десяток сверху. Последнее не поможет, потому что, блять, ничего не поможет, потому что Барри в западне, с торчащей наружу костью и перекусанной капканом лодыжкой, потому что нигде не безопасно, потому что чумная лихорадка улыбается горячими губами и интимно шепчет на ухо, скользя пальцами вдоль позвоночника — Барри хочет закричать, но молчит, застыв каменной статуей и мечтая обратиться в гальку, а не-Уэллс прижимается к спине, будто собирается соединить свои рёбра с его лопатками, и зарывается носом в волосы, шумно дыша.       Господи, пусть на город рухнет метеорит или из могил восстанут зомби, Барри согласен на что угодно, лишь бы остаться одному, лишь бы чужой одеколон прекратил затапливать лёгкие, лишь бы чужие руки прекратили касаться сквозь невыносимо тонкую одежду, лишь бы протяжное, хриплое, бархатное «Барри» не звучало — но бог в отпуске, потягивает коктейли и клеит загорелых девчонок в купальниках, а Барри закрывает глаза и напоминает себе, что это ради Эдди, запертого чёрт знает где, напуганного, возможно раненного, возможно с промытыми мозгами, что это ради Айрис, обкусавшей губы до мяса из-за переживаний и спящей пару часов в сутки, что это ради Джо, взволнованно косящегося на дочь и чувствующего себя бессильным.       Заветное облегчение не приходит, смирение оставляет голосовое, сообщая, что никогда не заглянет даже в гости, и Барри дёргается, отшатывается и в ужасе, а не-Уэллс смеётся и смотрит так, что кишки скручиваются в точку — набросится и сожрёт, всего без остатка, и Барри Аллен наконец исчезнет, пора кричать ура и пить шампанское.       Не-Уэллс сжимает стальной хваткой талию и улыбается, напоминая, что Эдди нужен ему живым, но необязательно здоровым, что в Централ-Сити полно людей, которые с его перспективы давно мертвы — и он не против ускорить, и Барри не смеет двинуться, отчаянно ища в украденном у блестящего, хорошего человека лице хотя бы намёк на сострадание, на здоровую привязанность, на человечность, но находит удушающую одержимость и приторную похоть.       Слёзы забивают горло и давят на глаза, и Барри жалобно боромочет «доктор Уэллс», надеясь, что это дурная шутка, идиотский спектакль, что наставник явится и спасёт, подскажет, как одолеть врага, и похвалит в конце, но доктора Уэллса здесь нет, да и не было никогда. Был только Эобард Тоун, двинутый на всю голову сталкер из будущего, и Барри больно до тошноты и тошно до боли, Барри хочет назад свою жизнь, с горечью осознавая, что «своей жизни» и не имел, что всё было срежиссировано заботливой рукой монстра перед ним, сплошная съёмка без перерывов, и, кажется, это кино не закончится.       Барри сглатывает и плачет, а Эобард Тоун безумно скалится и сцеловывает слёзы.