Отпусти

Дазай дрался, как в последний раз. Они сцепились, как звери: с рычанием, выдиранием клочков волос и укусами. С ревом, вскриками и ругательствами. Чуя сначала только отбивался, но спустя пару минут ему пришлось перейти в наступление, а потом и вовсе изо всех сил пытаться скрутить Дазая или сделать вообще что угодно, чтобы он затих. У Дазая фантастическая выдержка, а еще он может игнорировать любую боль, когда ему нужно. У него безумный взгляд, и Чуя всерьез, до отвратительной пустоты в животе, испугался, — действительно испытал ужас, какого не чувствовал от сильнейших врагов, — что он его убьет. Если бы рядом был пистолет, Дазай бы уже за него схватился. Но он просто дрался изо всех сил, и это было страшнее. На него не действовали призывы успокоиться, не действовали силовые приемы. Боли он словно не замечал, угрозы свернуть руку игнорировал, выворачиваясь так, что Чуя, кажется, слышал хруст. Дазай пытался свернуть ему шею, выдавить глаза, не брезговал ударами в пах. Его целью не являлись хитрые приемы и захваты, им двигало что-то зверское и яростное: он хаотично бил, рвал волосы и одежду, пытался содрать кожу. У Чуи уже зудели царапины на лице и спине, ныли от диких укусов уши, он лишился по ощущениям половины волос, кровь из носа и разбитой губы пачкала воротник Дазая. Если окажется, что у него трещина в ребре, он ни капли не удивится. Если он услышит от кого-то вопрос, какой зверь на него напал, он только молча усмехнется. На него напал тот, кто всегда защищал, и кого он до последнего пытается спасти. Бросив попытки остаться в сохранности и успокоить Дазая, Чуя просто пытался его обездвижить хоть как-то на фоне того, как зверски он блокировал любые его попытки. Связать его одеждой, скрутить, придушить не получалось, и они продолжали бороться, как сорвавшиеся с цепей бойцовские псы. Чуе страшно, потому что Дазай совершенно не такой. Что бы в нем ни скрывалось, какие бы мысли ни преследовали его, он никогда не вел себя так. Сколько раз его спасали от смерти, и никогда его поведение не было подобным. Этот раз стал особенным. Именно поэтому Чуя без лишних слов бросился к нему и вытащил из петли, понимая, что это не дурость или очередной эксперимент — это крайняя степень отчаяния и попытка навсегда покинуть этот мир. — Еб твою мать, да когда ты успокоишься… — процедил Чуя сквозь зубы, сплевывая кровь в сторону и с силой отцепляя от себя скрученные в диком спазме руки вместе с очередным клоком рыжих волос. — Я все равно не дам тебе сдохнуть, только через мой труп. — Я ненавижу тебя, — вдруг ответил Дазай. — Я никогда никого так не ненавидел. Кроме тебя. Прямо сейчас. Такой голос Чуя ни разу не слышал: совершенно чужой, низкий, полный вязкого яда, убивающего все живое за километры. Взгляд тоже был полон ненависти: не притворной, такой же ядовитой. Адресованной действительно ему — Чуе. Бешеные рывки замедлились, и Чуе удалось пригвоздить дрожащие запястья к полу. Дазай тут же пнул его в живот и выкатился из-под захвата, но тут же попал в очередной и зарычал. — Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, — словно в трансе повторял Дазай, начиная трястись, как в лихорадке. — Ненавижу. Я ненавижу факт твоего существования, — он снова потянулся к волосам Чуи, но теперь тот успешно схватил обе руки и подмял под себя. — Я хочу тебя уничтожить. Я хочу, чтоб тебя никогда не было. — Ага. А еще чего хочешь? — пропыхтел Чуя, наконец скрутив Дазая. Тот дернулся еще пару раз и сдался. Оба лежали неподвижно и тяжело дышали: перемазанные кровью, встрепанные, с зудящими конечностями. Взгляд у Дазая все еще был тяжелый, убийственный, и его трясло все больше, натурально колотило. — Умереть. Его голос сломался, и губы задрожали, зубы застучали друг об друга. Чуя выпустил его, поднялся на локтях. Дазай схватился за расстегнутый воротник рубашки, но не чтобы удушить, а в просьбе не отстраняться. В один миг уничтожающий взгляд сменился отчаянным, а из глаз брызнули слезы, стекая по скулам к ушам. Чуя сел, рывком поднял Дазая, прижал к себе и обнял. Того продолжало колотить, он цеплялся за одежду, за плечи, рыдая в голос, захлебываясь слезами и кашляя. Чуя гладил его по спине, оставляя кровавые отпечатки, зарывался дрожащими пальцами в волосы, но его не получалось успокоить теперь от слез. Вновь возник страх, но теперь не за себя — за того, с кем сейчас дрался не на жизнь, а натурально за смерть. Время тянулось потрясающе медленно. Дазай не успокаивался и, похоже, даже не думал об этом, но Чуя продолжал оцепенело гладить его по спине и плечам, позволяя выплеснуть все тщательно накопленные внутри эмоции. Плач, срывающийся на крик, был полон горечи и невыразимой боли, будто Дазая разделывали ножом изнутри. На миг он успокоился, и Чуя услышал одно-единственное слово, от которого все с холодом сжалось изнутри. Слово, скорее выплаканное, чем сказанное — дрожащий ломающийся шепот, слетевший с непослушных губ. — Одасаку… Выдохнув и почувствовав подступающие слезы, Чуя обнял Дазая как можно крепче.