12 минут

Мое тело лежало третьи сутки в полупустой скудной квартире на цокольном этаже. Смердящий запах стоял повсюду и исходил из маленькой ванной комнаты, от уже набухшего трупа с гноящимися ранами на левом запястье. Некоторые из шрамов были сделаны задолго до этого дня тупым ножом, найденным в пыльном ящике. Рядом с ванной растеклась лужа темно-красной застывшей жидкости. Вокруг нее ползали такие же жалкие, как и я, мухи, а по углам влажной комнаты мерзко и до жути медленно кишели их личинки. Всегда ненавидел насекомых. На моем лице красовалась долгожданная безмятежность, последовавшая после сильного истощения: я не ел уже несколько дней. Все мои мышцы расслаблены так, будто случилось что-то, наполненное счастьем и радостью, а не моими нескончаемыми муками. Еле слышный шум бойлера наполнял пространство, а тиканье часов, показывающих 19:48, с каждой секундой всё сильнее давило на барабанные перепонки. Мой любимый человек должен был приехать через 12 минут после долгой командировки. Я планировал свою смерть несколько недель, а может и месяцев. Я потерял счет времени. Я откладывал деньги, чтобы оставить Минхо, выбирал место и время, чтобы покончить с собой. Я давно не боялся смерти. Я уже ничего не боялся. И мне не стыдно, что через несколько минут мой любимый человек будет рыдать в голос, читая моё письмо. Я мучился долгие годы: каждый день я просыпался и засыпал, слыша скрипящий голос в голове, который одновременно приказывал и умолял меня умереть от своих же рук. Это был мой голос. Он становился всё громче и навязчивее с каждым днем. Я совсем перестал спать. Голос запрещал мне есть, заставлял резать себе руки и бить кулаками по лицу. В какой-то момент он уговорил меня. Я больше не мог это слушать, не мог сдерживать свои спрятанные глубоко в груди желания. Мой любимый всегда старался мне помочь, а я всегда старался жить и бороться ради него. Но он не знал всего, что я чувствую, что слышу. Я делал вид, что мне становится лучше, нагло врал, чтобы сделать его счастливым. И я утопал в самобичевании, когда он отдавал всего себя, лишь бы помочь мне, лишь бы показать, что я не один. Я продолжаю мыслить, продолжаю высчитывать каждую секунду до прихода Минхо. Мне становится до жути тоскливо от того, что я встречаю его так. Пять… Четыре… Три… Два… Звон ключей. — Хани, любимый, ты дома? Ты уже закончил работать? — мой парень с огромным энтузиазмом и такого же размера улыбкой старается сбрасывать с себя верхнюю одежду как можно быстрее, чтобы, спустя долгие недели, обнять меня. Он начинает морщить нос от адского запаха, уже распространившегося по всей двухкомнатной квартире. Минхо открывает дверь ванной комнаты, и улыбка мгновенно сползает с его покрасневшего от мороза лица, сумки с вещами и продуктами падают из ослабевших рук. В груди кончается воздух, глаза покрываются пеленой из горьких слез, а звон в ушах становится настолько невыносимо громким, что появляется желание вырезать их кухонным ножом. Но Минхо не слышит ни своих желаний, ни мыслей; в его голове лишь паника и негодование. Ноги больше не держат, но парень тянется руками к моему лицу, он так мечтал поскорее увидеть меня. Живым. Когда я умирал, я закрыл глаза, дабы погрузиться в бессрочный сон, но сейчас пожалел об этом. Пожалел больше, чем о чём либо в своей жизни. Все, что я сейчас хотел — это увидеть Минхо, посмотреть в его полные страха и слез глаза, но я мог лишь слышать его до ужаса громкие рыдания совсем рядом с моим трупом. Я хотел его обнять, успокоить. Прямо как я делал раньше, когда он плакал. Но я больше не двигался. Не дышал. Не чувствовал боли. Я слышал, я ещё мог мыслить, и это меня удручало. Я вскрыл себе вены, чтобы больше не думать, не слышать, не существовать, но меня будто бы заставили наблюдать за страданиями возлюбленного. Я слышал каждый его всхлип, каждую мольбу меня проснуться, каждый удар, нанесенный различным предметам в квартире. Минхо не мог успокоиться долгие часы, все плакал, смотрел на мой труп и перечитывал адресованное ему предсмертное письмо, перебирая в дрожащих пальцах засохший цветок, ранее криво приклеенный на конверт. Я не представляю, как у него получалось терпеть эту невыносимую вонь. Наверное, он тоже уже ничего не чувствовал. Или молился ничего не чувствовать. Как я. Мой разум начал засыпать, как только я услышал самые последние всхлипы Минхо и всаживание уже испачканного моей кровью лезвия в его грудь.