Маки умирают в полночь

Первый приступ кашля настиг Альбуса в субботу вечером. Время перевалило за полночь, они с Геллертом засиделись допоздна за очередным нудным трактатом по артефактологии, уже отчаявшись отыскать хоть какую-то зацепку в книгах Батильды, и опомнились, лишь когда давить зевки стало поистине невыносимо. Скомканно уговорившись встретиться завтра, Гриндевальд перебрался через подоконник, по-звериному ловко соскочил на землю и вскинул голову, вяло махнув Альбусу. Сгустившаяся летняя тьма съедала его облаченную в черное фигуру, являя миру лишь белый абрис лица, встрепанную шапку золотистых кудрей и непокрытые ладони. Все остальное терялось во мраке, словно Геллерт был обернут им, как мантией невидимкой. Альбус, казалось, окончательно сморенный духотой и поздним часом, вдруг обнаружил, как сонливость слетает с него словно шелуха. Едва различимый силуэт Геллерта медленно растворялся во тьме, пока совсем не пропал за деревьями. Дамблдор ощутил неясную тревогу и холод, словно за шиворот ему упала капля ледяного дождя и скатилась по позвоночнику, оставляя влажную дорожку. Под ребрами затянуло, а горло перехватило сухим спазмом. Притворив оконную створку, он отступил от окна и согнулся в приступе густого кашля. Спазм, сотрясший его тело, был до того силен, что несколько долгих мгновений после Дамблдор пытался восстановить дыхание, хватая воздух ртом как выдернутая из воды рыба. Альбус прислушался к себе, ожидая повторения; в груди слегка тянуло от напряжения. Странно, где он мог простудиться по такой жаре? Может, когда они купались с Геллертом в реке? Но погода стояла просто чудесная, особенно для дождливой Англии. Нет, определенно, он чувствовал себя совершенно нормально до этого мига, никаких признаков простуды. Но кашель повторился, еще более удушающий, чем в первый раз. Ровно тогда, когда Альбус умывался ко сну, заставив согнуться над раковиной и до побелевших костяшек вцепиться в покатые фаянсовые бока. На этот раз он продлился дольше и оставил после себя тупую ноющую боль в груди. Альбус выпрямился, отмахнул со лба влажную челку и растер лицо ледяной водой. Отражение взглянуло на него испуганными голубыми глазами; у зеркального двойника, как и у самого Дамблдора, не было ни догадки, что происходит. На ватных ногах вернувшись в спальню, Альбус схватился за палочку и набросил на себя парочку диагностических чар, но те не дали никакого определенного результата. В груди что-то сидело, мешая дышать, но на дальнейшую диагностику юноше не хватало лекарских знаний. Дамблдор присел на кровать, тревожно кусая губы. Закралась предательская мысль, что болезнь может носить магический характер. Что его кто-то проклял — но кто? Геллерт? Абсолютно невозможно! Да и случись такое, Альбус бы обязательно заметил. Отложенное проклятье, которое активизировалось с учетом переменных и обстоятельств? Дамблдор нахмурился и взмахом ладони соткал проявляющие чары. Золотистое сияние окутало его фигуру, концентрируясь в районе солнечного сплетения, а следом грудь резануло острейшей болью, и Альбус приглушенно взвыл, роняя палочку и закусывая ребро ладони. Пульсирующий шар завис перед ним, наполняя комнату багровым сиянием; вспыхнул и угас, рассыпаясь искрами. Проклятье! В прямом и переносном. Алый цвет указывал к тому же на безысходность недуга. Альбус повалился на лопатки и закрыл лицо руками, пытаясь собраться с мыслями и унять остаточную боль. Если это действительно проклятье, — а теперь в этом не осталось сомнений, — то необходимо как можно скорее понять его этиологию и подобрать контрзаклятье. Альбус подскочил на ноги и заметался по комнате. Потом остановился, словно налетел на невидимую стену, низко опустил голову и тихо страдающе застонал. Он широкими шагами подошел к столу, приманил из стопки чистых листов пергамент и схватился за перо, выписывая ровным столбиком известные проклятья, подходящие по симптомам. Получилось негусто — всего четыре штуки. Удушающее Альбус вычеркнул сразу, оно бывало отложенным, но убивало носителя за считанные минуты. «Каменный плен» смущал отсутствием прочих составляющих. Тяжести и холода в груди он не чувствовал, да и диагностировалось оно проще остальных. Нет, определенно не оно. Оставались еще два, но «Черная болезнь» начиналась с выделения густой слизи, а кашель развивался на поздних этапах. Пыльное сопровождалось чиханием, активным слезотечением и тоже не подходило под симптомы. Альбус сдавленно выдохнул, прислушиваясь к себе, и отложил перо. Вгляделся в написанные строки и скомкал пергамент, поджег его от свечи. Его знаний не хватало, а искать ответ в книгах значило провозиться до скончания веков и, возможно, умереть от удушья. Перво-наперво стоило сварить смягчающий бальзам и универсальный подавитель, коим поили всех в Мунго. Целиком сдержать распространение не получится, но на какое-то время должно помочь. Что ж, кажется Альбусу предстояла очередная бессонная ночь.

***

Начало недели прошло как в бреду. Приступы повторялись и становились чаще, дольше и болезненней, но Альбус кропотливо записывал каждый, помечая датой и временем. Иногда тяжесть накатывала между кашлем, и тогда он старался дышать на счет. Пил зелья в огромных количествах, зарылся в книги, пытаясь найти ответ, но в его домашней библиотеке не водилось сколько-нибудь значимых трудов по темной магии. Альбус так отчаялся, что составил два пространных письма, не слишком вдаваясь в подробности: одно Диппету с просьбой на днях посетить хогвартскую библиотеку, второе — Фламелю в приступе черной меланхолии. Старик долго жил на свете, что-то да мог знать или хотя бы дать нужный совет, свести со знакомыми. Они какое-то время держали переписку, и тон их писем за годы сменился на неформальный, почти дружеский, так что Дамблдор решил попытать счастья. Все равно знакомых ликвидаторов у него не было, как и денег на услуги министерского специалиста, которым он откровенно не доверял. Мысль о близкой смерти в неполные девятнадцать казалась ужасающе несправедливой. Словно кто-то украл у Альбуса положенное время, нагло и прямо из-под носа. От осознания того, что все может закончиться так бесславно хотелось плакать, но Альбус держался, хотя с каждым часом уверенность таяла. Может, стоило сразу обратиться в Мунго? Но Дамблдор не доверял колдомедикам, как не доверяла им и Кендра. Вбитое в подкорку предубеждение не удалось вытравить и после смерти матери. Все эти дни Альбус почти не выходил из своей комнаты и на письма Геллерта отвечал скупо и скомкано, отговариваясь домашними делами. Он не хотел показываться ему на глаза таким. Не хотел признавать слабость. Это было еще одной глупостью, которую Альбус не мог переломить. Геллерт с первого дня знакомства казался ему едва ли не всесильным, знающим и умелым. Дамблдор впервые в жизни встретил человека, которого мог бы поставить выше себя в знаниях, умениях и таланте. Нет, безусловно на свете сыскались бы десятки других умелых магов, но все они были седовласыми старцами, копившими опыт сотнями лет, а Геллерт… Он был рожден великим. И дело было не только в его магическом даре, Гриндевальд и без волшебства мог разжечь любое сердце. Признаться честно, Альбус тихо завидовал умению друга играючи дирижировать словами, очаровывая всех и каждого. Дамблдор так не мог. Казалось, для Геллерта не существовало преград: он мог бы возвращать реки вспять, равнять с землею горы, лишь бы добиться своей цели, и у него хватило бы на это сил. Альбус был так поражен его внутренним неутихающим огнем, зачарован жадностью амбиций, что не сразу осознал, что влюблен не просто в образ, а в человека, скрывающегося за этой маской. Предстать перед объектом своей любви сломленным и беспомощным — что может быть ужаснее?! Альбус со все нарастающей тревогой размышлял, что стоит довериться Геллерту, рассказать о проклятье, но каждый раз малодушно, пугливо отбрасывал эту мысль в сторону. Пока Геллерт, как обычно, не решил все за него.

***

На встречу Альбус опоздал. Он почти час метался по спальне, раз за разом останавливаясь перед зеркалом и приглаживая выпавшие из хвоста рыжеватые пряди, да бормотал на разные лады слова заготовленной речи. Дамблдор не спал всю ночь, лишь под утро забывшись нервным поверхностным сном, который не принес с собой облегчения, а проснулся от настойчивого стука в дверь взвинченным и совершенно неотдохнувшим. Все утро он клевал носом и лихорадочно крутил в голове одну единственную мысль: сказать ли Геллерту об ужасном открытии или повременить? Ведь если его проклял именно Гриндевальд… Мысль эта вызывала яростное отторжение, а жидкая овсянка свернулась на языке как несвежее молоко. Даже вечно витающая в облаках Ариана заметила, что братец сегодня излишне бледен и молчалив. Альбус сумел выдавить из себя кривоватую улыбку и, отставив тарелку, смято поблагодарив Аберфорта за завтрак, поднялся к себе. Эйб проводил его хмурым взглядом, но не попытался остановить, видимо тоже приметив, что старшему нездоровится. Запершись в комнате, Альбус в который раз повторил безнадежный набор из проявляющей и обнаруживающей магии, но не добился ничего ровным счетом. Проклятья не были его специализацией и о темной магии Дамблдор знал не сказать, что много. Незримо больше, чем средний выпускник Хогвартса, но недостаточно, чтобы самому определить, под какие чары угодил. Промаявшись пару часов и пролистав все доступные ему книги, Альбус впервые задумался о том, чтобы открыться Геллерту. Мысль эта обожгла изнутри, словно на оголенные нервы плеснуло кипятком: страх, неуверенность, робкая надежда. В конце концов, Гриндевальд учился в Дурмстранге, а их школу светлой не назовешь. Может быть, он сможет помочь? Или… они попытаются вместе? Вместе у них всегда получалось что угодно! Но предательская мысль, что именно Гриндевальд его проклял, никак не желала покидать разум. Так что на означенную встречу Альбус опоздал, репетируя перед зеркалом то, что собирался сказать.

***

Геллерт поджидал его в тени старого клена. Он лениво поглядывал по сторонам, скрестив руки на груди и закусив между резцов былинку. Вид имел до того ленный и незаинтересованный, что любой бы купился, но не Альбус. За несколько недель их знакомства Дамблдор успел неплохо его изучить и знал, что Геллерт прячется за холодными масками, когда внутри кипит огненное пламя. Сердце предательски пропустило удар. Альбус сбился с шага, мимодумно прижал ладонь к груди, молясь, чтобы бы кашель не вернулся именно сейчас. — Альбус! Что случилось? — Геллерт сплюнул травинку и решительно шагнул навстречу, моментально меняясь. Скучающая поза слетела с него, взгляд сделался цепким. Гриндевальд умел ловко схватывать суть, читая людей как раскрытую книгу — в этом ему не было равных. — В-все в порядке… — сдавленно прохрипел Альбус, расправляя плечи. Попытка улыбнуться отразилась в лице Гриндевальда еще большим недоверием, надвое смешанным с беспокойством. — Просто что-то… — Не лги мне, — резковато обрубил Геллерт, хватая друга за предплечья и подступая ближе. Теперь они замерли так тесно, что дыхание Гриндевальда касалось вмиг заалевшей щеки Альбуса, оседая на коже теплыми мазками. Геллерт оглядел его, вместо того, чтобы отступить — неловко запрокинув голову. — Что стряслось? Ты опоздал. Альбус вновь виновато улыбнулся и вдруг бессильно приник к Геллерту, ткнувшись лбом в его плечо. — Кое-что случилось, — прошептал он, глубоко и медленно вдыхая, то ли в попытке утишить подступающий приступ, то ли желая набить полные легкие чуть горьковатым ароматом одеколона Гриндевальда, смешанным с травянистым запахом его волос. Геллерт и не подумал его отстранить, кажется, даже дышать перестал. Альбус моргнул, собираясь с мыслями, и сказал совсем не то, что заготовил: — Меня прокляли. — Что? Кто? Чем? — отрывисто спросил Гриндевальд, бездумно стискивая предплечья друга до синяков. Альбус поморщился и мягко отодвинулся, заглядывая ему в лицо. — Понятия не имею. Что за проклятье — тоже, — признался он, вглядываясь в разноцветные глаза Гриндевальда и чувствуя, как боль в груди все нарастает. — Началось в субботу, как только т-ты… Кашель сдавил горло. Альбус резко отшатнулся, вырываясь из хватки друга, прижимая ладонь к губам. Боль острыми когтями впивалась под ребра, кашель драл глотку, прорываясь с сипящими хрипами, пока по ощущениям что-то не лопнуло там, в груди, разливаясь алым маревом боли, и Дамблдор не почувствовал на пальцах… Кровь. Он испуганно замер, со всхлипом втянув в себя воздух, цепляясь взглядом за алые мазки на ладони. Не замечая, что руки дрожат, Альбус потянулся за палочкой, чтобы истаять потеки, но в тот же миг запястье его окольцевали ледяные пальцы. Геллерт стиснул до боли. Лицо у него сделалось белее мела, и все окостенело, подернувшись жуткой гримасой. Альбус в ужасе застыл, на секунду забыв о случившемся. — Это все симптомы? — почти по слогам спросил Гриндевальд, и акцент в его голосе проступил ярче. Альбус коротко кивнул, не доверяя себе. — Я накладывал… проявляющие чары и они все указывают на… на локализацию в районе груди. Но и только, — прохрипел Альбус, силясь перевести дух, — никаких зацепок. Ты не знаешь… — Знаю, — резко, почти зло ответил Геллерт и вдруг ткнул кончиком палочки в один из багряных сгустков на ладони, поднимая тот в воздух. Под скупыми движениями его палочки то, что Дамблдор сначала принял за свернувшуюся кровь, очистилось и расправилось, оказавшись… цветочным лепестком. — Что… это? — Liebeskummer, — Альбуса поразило даже не то, с какой брезгливостью Геллерт выплюнул это слово, а то, какой ненавистью сверкнули его глаза, когда он взглянул на Дамблдора — прямо и жестко. — Ты сам себя проклял, глупец.

***

— Я никогда не слышал о подобном, — прошептал Альбус, глядя на Геллерта поверх кружки с горячим отваром. От кружки поднимался терпкий запах запаренных кипящим молоком трав: мята, шалфей и ромашка с яркой капелькой меда и едва заметным солоноватым отблеском растопленного на огне сливочного масла. Дамблдор сделал крохотный глоток — снадобье прокатилось по пищеводу, юркой горячей змейкой свернувшись в желудке. Гриндевальд оторвался от агрессивного потрошения собственного сундука. Сдул со лба упавшую прядь, сверкнул глазами и пробормотал что-то себе под нос по-немецки. Альбус не расслышал, а переспрашивать не решился. Пока Геллерт тащил его, слабо упирающегося, к себе домой, пока усаживал на постель и ходил на кухню, чтобы подогреть молока, он все никак не мог сосредоточиться на происходящем, словно утеряв чувство действительности. Реальность казалась ему фантасмагорическим сном, а все происходящее — пьесой, разыгрываемой неопытными актерами. И сам он был актером, наблюдая за уродливой и унизительной сценой будто бы из-за плеча. В голове эхом дрожали слова Гриндевальда, отдаваясь тупой пульсацией за грудиной: «…сам себя проклял, сам». Но как он мог? Он даже не знал, что это возможно! Когда Геллерт вернулся и сунул ему в руки обжигающую кружку, Альбус машинально сделал глоток, конечно, опалив кончик языка. Боль слегка отрезвила. Он повел глазами и уставился на Гриндевальда, который, выволочив из-под кровати тяжелый даже на вид сундук, распахнул крышку и принялся бестрепетно вытряхивать содержимое на пол. — Да где же… Черт побери, где оно было?! — раздраженно шипел Геллерт, по-варварски бросая книги в одну кучу. Судя по количеству вещей, на сундук было наложено заклятье невидимого расширения. От молока немного успокоилось горло, разум прояснился, а страх и неверие отступили, возвращая способность думать. Альбус попытался отвлечь Геллерта от поисков, подробнее расспросить про проклятье, но тот оборвал его резким взмахом ладони, даже не подняв головы. — Ты сюда половину домашней библиотеки привез? — неловко пошутил Альбус, опасливо поджимая под себя ноги, когда очередной, на вид ужасно древний фолиант, едва не прилетел ему по пальцам. — Даже значительной части не вывез, — раздраженно отмахнулся Геллерт, явно не намеренный поддерживать его нарочито веселый тон. — Просто помолчи пару минут. Я ищу… Ах, вот оно! Гриндевальд вскинул ладонь с зажатой в ней книгой — на вид ничем не примечательной: тонкая, в темной кожаной обложке, с пожелтевшими сухими страницами, слегка неровными от влаги. Альбус отставил опустевшую чашку и подался навстречу, но Геллерт, взмахом ладони отправив все содержимое сундука обратно, пересел на кровать. Дамблдор сдвинулся, давая ему место, и потянулся через плечо, пытаясь прочитать полустертое название на корешке, но Гриндевальд распахнул книгу и требовательно зашуршал страницами. — Вот. Читай. Ты понимаешь немецкий достаточно, — велел он, толкая книгу Альбусу и отодвигаясь, словно даже сидеть с ним рядом было невыносимо. Альбус беззвучно зашевелил губами, продираясь через ажурный рукописный текст. С каждым предложением его глаза распахивались все шире, а скулы загорались все ярче. «…оно настигает тех, кто не смог справиться с болью неразделённой любви и позволил ей поглотить себя.» «…цветы, прорастающие в груди, становятся символом страданий и мучений, которые испытывает душа, не находящая покоя.» Дочитав, Альбус отодвинулся, словно стараясь отгородиться от смысла текста, взглянул на Геллерта из-под ресниц, молясь, чтобы лихорадочная краска, пятнающая лицо, не слишком бросалась в глаза. Гриндевальд смотрел на него хмуро, выразительно изогнув светлую бровь. — Неразделенная любовь?! Да это же полный бред! — выдохнул Дамблдор, захлопывая книгу. — Где ты нашел эту беллетристику? Цветы, прорастающие в груди от любви? Геллерт! Гриндевальд криво оскалился и приманил из кармана сюртука смятый розоватый лепесток. Альбус осекся и прикусил язык, хмурясь. Геллерт положил лепесток на ладонь, расправил со странной тоскливой нежностью. Заговорил тихо и отрывисто: — Ты должен признаться, иначе проклятье убьет тебя. Кто она? Она. Альбус похолодел, пальцы сжимающие корешок книги, повлажнели. Она. Конечно, Гриндевальд и мысли не допускал, что объектом его тайной страсти может стать мужчина. Дамблдор вспомнил яростную злобу, которой горели глаза Геллерта, когда он увидел кровь. Столько ненависти там было, столько скрытого бешенства. Гриндевальд всегда отрицал телесное. Они пару раз заговаривали о любовных привязанностях, но вскользь, между делом, размышляя как сложится их судьба в будущем, и Геллерт всегда выражался лаконично и кратко: плотское для слабых, великие на это не размениваются. Альбус кивал и натянуто улыбался, внутренне костенея. Те зачатки нежной влюбленности, что проклюнулись в нем, должно быть, в первую их встречу, выдирались с кровью — они лишь помешали бы дружбе, планам, свершениям. Нельзя поддаваться, стоило приложить усилия и это пройдет. Но Дамблдор недооценил силу вспыхнувшего чувства. И теперь оно цвело в нем, распускаясь нежными цветами. Ах, если бы только метафорически! Но снова увидеть в глазах Геллерта ненависть он не мог. Не желал. Это было подобно смерти. Если сама мысль, что Альбус влюблен, столь сильно поразила и разгневала Гриндевальда, то какова же будет его ярость, если он узнает… — Одна девушка. Она… из школы. — солгал Альбус, чувствуя, как горечь разливается по языку. Геллерт вздрогнул, уставился на него диковатыми звериными глазами. Такого взгляда Альбус у него еще не видел. Уголки полноватых, чувственных губ дрогнули, заламываясь в усмешке, а потом стремительно упали, обращая лицо скорбной маской. Он сомкнул ладонь, сминая нежный лепесток в кулаке. Несколько долгих мгновений смотрел на Альбуса, а потом отвернулся. — Ты должен… ей сказать, — едва слышно обронил Гриндевальд. Альбус скованно покачал головой. — Я не… Не могу. Она не… Разве нет другого способа? Возможно, я могу снять проклятье, если сам его наложил? Заклинание? Ритуал? — зашептал он, лихорадочно перебирая варианты. — К тому же, здесь написано, что одного признания мало! Нужно обязательно быть с объектом своей любви, пока симптомы не пройдут окончательно. А это… сколько это времени? Нет, я не могу! Геллерт надменно хмыкнул и вдруг, запрокинув голову, расхохотался. Альбус уставился на него, пытаясь разгадать причину веселья. Обида всколыхнулась под ребрами, а грудь сжало в преддверии очередного приступа. Дамблдор прижал ладонь к губам и отвернулся, переводя дыхание. Гриндевальд резко оборвал себя и цепко взглянул на него. — Лепестки — это первый этап. Что будешь делать, когда из тебя с кашлем и кровью полезут бутоны? Дашь им прорасти и выжрать тебя изнутри? Идиот! — зло припечатал он, вскакивая на ноги и отходя к окну. Альбус справился с собой и поднял глаза: разворот нарочито прямой спины Геллерта отчего-то отозвался внутри острым уколом тревоги. Дамблдор сглотнул отдающую железистым привкусом слюну и осторожно поднялся. Неуверенно подошел, вскинул руку, желая коснуться плеча друга, но не окончил движения. — Откуда ты знаешь об этом? — спросил он тихо. — Мой… друг, — произнес Гриндевальд чуть оборачиваясь, после густой паузы, в которой единственным звуком было срывающееся дыхание Альбуса. Его лепной профиль казался еще прекраснее на фоне темной портьеры. Дамблдор отвел глаза, давя в себе прилив неуместной нежности. — Подобное поражает только очень сильных и очень… — Он погиб? — спросил Альбус быстрее, чем осознал. — Н-нет. Нет, — надсадно прошептал Геллерт, словно не веря собственным словам. Длинные стрелки светлых ресниц опустились, скрывая лихорадочно блестящий взгляд. — Кое-что помогает. — Что?.. — прошептал Дамблдор, понимая, что не хочет слышать ответ. — Разлука, — выдохнул Гриндевальд, сжимая кулак и отворачиваясь, — Симптомы ослабевают, если никогда не видеться с объектом своей страсти, но не проходят до конца. По крайней мере, так с ними можно жить. Конечно, черт побери! Что еще могло помочь? Но отказаться от Геллерта, чтобы выжить? — эта мысль ужаснула Альбуса даже больше той, где его смерть была неизбежной. — Нет, это невозможно, — пробормотал он как в бреду, отшатываясь от Гриндевальда, словно он только что предложил ему расстаться навсегда. Геллерт резко обернулся и уставился не мигая. — Поэтому и странно, что ты до сих пор болен. Она, эта девица, ведь далеко? Почему симптомы не ослабевают? — спросил он холодно. Альбус не знал, что ответить. — Потому что… Потому что я влюблен в другого человека, — прошептал он, прижимая ладонь к губам. — Но я не могу… Геллерт шагнул к нему, но Дамблдор испуганно отступил, обрывая себя. Гриндевальд замер как стоял — со вскинутыми руками, — а потом медленно поднял голову, глядя на Альбуса с холодным презрением. — Ты должен признаться. — Не могу! — воскликнул Дамблдор, всплескивая руками, — Меня все равно отвергнут и я умру! Так какой в этом смысл?! Геллерт хотел что-то сказать, но в этот самый миг Альбуса охватил новый приступ. Он упал на колени, вцепляясь пальцами в доски пола, и его сотряс такой сильный кашель, что казалось, будто он хочет вывернуться наизнанку. На паркетины плеснуло кровью. Альбус захрипел, впиваясь скрюченными пальцами в собственное горло над воротником рубашки, оставляя на коже алые полосы от коротких ногтей. Геллерт упал перед ним на колени, подхватил под грудью, пытаясь поднять, но Дамблдора вывернуло кровью прямо ему на ботинки. Смятые, истерзанные бутоны кремовых пионовидных роз, объятые пленкой свернувшейся крови, казались немым укором.

***

Оглядываясь назад, Альбус не мог взять в толк, почему Геллерт не признался сразу. Не мог же он поверить нелепой лжи Дамблдора, умея читать его как открытую книгу? И лишь спустя годы он осознал, в чем дело. Геллерт, несмотря на свою браваду, в душе оставался одиноким шестнадцатилетним мальчишкой. Он привык к обожанию, как привык и к ненависти, но оба этих чувства почитал ненастоящими. Он никому не доверял — и в первую очередь не доверял себе. Геллерт привык получать презрение в ответ на искренность и закрылся, не желая делиться с миром собой настоящим. Даже Альбусу он не смог довериться. Быть может, поступи Дамблдор иначе, не придумай эту идиотскую ложь, а признайся сразу, все могло бы повернуться по иному. Но сделанного не воротишь, каким бы великим магом ты ни был. Геллерт Гриндевальд научился таить свои слабости ото всех, прикрываясь ледяной маской. И Альбус, сколько ни бился, не постиг этой правды, пока Геллерт сам не решил приоткрыть перед ним завесу души. Первый цветок Альбус получил в канун Рождества тысяча девятьсот тринадцатого года. Европа, разрываемая агонией, спешно закрывала границы. В магловском мире шептали о близкой войне, в магическом — о набирающих мощь гриндевальдистах. Дамблдор преподавал и старался не лезть в политику, ходил с низко опущенной головой и оплакивал своих мертвецов. Он все еще изредка кашлял кровью, каждый раз боясь обнаружить в багровых сгустках новые лепестки. Любовь не желала угасать, даже после всего, что случилось. Аберфорт, кажется, его ненавидел. Кажется, Альбус ненавидел самого себя. Плотный конверт был украшен магловскими марками: на одной в облаке небесно-голубого фона сплетался венок из крохотных ромашек, а на второй расправлял крылья грозного вида орел с алым клювом. Альбус с недоумением крутил письмо в руках, не понимая, как оно могло оказаться в его личной почте. Ни адреса, ни имени получателя на конверте не было. Дамблдор помедлил, но все же наложил на послание чары проявления, но золотистая дымка рассеялась, ни о чем не предупредив. Внутри обнаружился отрез провощенной холстины с вплавленным в него бутоном фиолетового крокуса. Альбус нахмурился, коснувшись кончиками пальцев тончайших лепестков — на ощупь они были жесткими, лаковыми, будто вытравленными из фарфора. Из конверта выпала небольшая, в три пальца длиной, открытка с изящно выполненным акварелью рисунком ратуши с круглыми башенными часами. В углу притаилось пожелание “С Рождеством” на немецком. С бешено бьющимся сердцем Альбус перевернул карточку и вчитался в знакомый порывистый почерк: «Невшатель. Виды здесь просто чудесные. Холодно, ясно, но цветам плевать». Без подписи, без инициалов, но Альбус и без этого прекрасно знал, кто отправитель. Дамблдор отложил открытку, взял в руки холстину и вгляделся. Цветочные лепестки при пристальном изучении выглядели помято, истерзано. Показалось ли, или на одном из них, у самого основания, Альбус разглядел капельку крови?..

***

Альбус посвятил несколько лет тому, чтобы собрать и систематизировать все упоминания о «любовной тоске». Однако это не принесло ему ни спокойствия, ни облегчения от мыслей, которые сгущались вокруг, словно грозовые тучи. Но теперь как никто другой понимал, что цветы могут меняться в зависимости от силы и направления чувств. Дамблдор не мог ответить Геллерту тем же, и потому оставил письмо без ответа. Но не удивился, обнаружив на следующее Рождество ещё один конверт. Крокусы приходили вплоть до двадцатого года, каждый год в один и тот же день. Иногда их было всего один или два, а иногда — целый букет, — и каждый раз они были вплавлены в жёсткое сукно, словно изящная вышивка. Постепенно у Альбуса собрался собственный гербарий. Но однажды он впервые достал из конверта… астру. Ее измятый багрово-красный бутон был высушен до прозрачной сахарности и всунут между двумя клочками пергамента. Альбус неловко вытряхнул астру на стол, и цветочные лепестки осыпались сухой крошкой, запорошив контрольные пятого курса. Грудь сдавило, изрезало болью столь сильной, какой Альбус не ощущал уже добрых десять лет. Он согнулся над столом, впиваясь пальцами в дубовый край, и закашлялся. Сморгнув слёзы, он взмахнул палочкой, и капли крови, залившие пергамент, конверт и бумаги, исчезли. Альбус в ужасе уставился на смятые, тряпичные бутоны незабудки, пробившие себе путь наружу.

***

Рождество тридцать девятого года Альбус встретил в компании брата. В последние годы между ними установилось хрупкое перемирие, которое справедливее было бы назвать холодным нейтралитетом. Однако же предложение отметить праздники вместе исходило от Аберфорта, а Альбус не нашел в себе сил отказаться. Не теперь, когда мир словно замер на краю бездны. Они заранее обменялись ничего не значащими подарками (Эйб получил новую теплую куртку из телячьей кожи, подбитую овечьим мехом, а Альбус — позолоченный письменный набор и бутылочку изумрудных чернил), съели немного индейки и сладкого кекса, выпили по кружке пряного вина и разошлись спать. Вечер прошел в тусклой тишине, и Альбус успел пожалеть, что не остался в Хогвартсе. Но дал себе зарок с утра сбежать как можно раньше, отговорившись делами. Он ждал конверта, но его не было. Письмо не пришло ни утром, ни спустя день, ни через два, ни через неделю. Это встревожило его, почти напугало. Альбус потерял сон и покой, и все никак не мог отбросить тревожные мысли, что с Геллертом что-то случилось. Или, что было ещё страшнее, и в чём Дамблдор боялся себе признаться, Гриндевальд его разлюбил. В разлуке болезнь ослабевала, в этом Геллерт был прав, но не проходила совсем. Альбус изо всех сил старался отрешиться от мучительных мыслей, забыть все, что случилось летом девяносто девятого, но воспоминания упрямо возвращались, иногда обрастая чудовищными подробностями. Дамблдор пытался уверить себя, что все это ложь и ничего подобного не было в реальности, но в зеркале Еиналеж видел не свою семью, а Геллерта. Всегда Геллерта. Он успел позабыть звонкий смех Арианы, но улыбку Гриндевальда изгнать из своей памяти — и своего сердца, — был не в силах.

***

Здесь, на вершине одной из трех — и единственной уцелевшей, — башен Нурменгарда всегда было холодно. Злые северные ветра выли, крошили каменную кладку, тоскливыми языками звали наружу. Или может старческие кости уже не грели. Замок постепенно пил из Геллерта силы и магию, все эти годы пытаясь сломить. Его собственное детище, поднятое из крови и плоти горы, стало его тюрьмой. Геллерт всегда находил это ироничным. Но еще больше иронии он видел в том, что в этой обители сожалений и скорби, круглый год цвели яростные алые маки. Они пробивали себе путь сквозь серый гранит, оплетали стены, словно вьюнок, ползли по истершимся ножкам его продавленной лежанки, цеплялись за покосившийся от времени стол. Все чаще Геллерту казалось, что однажды они поглотят и его, прорастут насквозь, раздирая сухую немощную плоть. К ночи кашель усиливался и легкие разгорались огнем. Гриндевальд уже не знал, что тому причиной: бесконечные сквозняки или усилившаяся тоска. Ему снились дурные сны — отвратительные, горькие и тёмные. Давно потеряв ощущение времени, Геллерт проваливался в них, как в зыбкие пески, а просыпался, обливаясь холодным потом. Видения давно не посещали его — слишком много магии уходило на то, чтобы поддерживать остатки жизни в теле. Но в последнее время… Он знал, что конец близок, ощущал стылое дыхание смерти, но давно научился стойкости и равнодушию. Единственное, о чём Геллерт сожалел, — это о том, что ни разу за последние пятьдесят два года так и не открылся Альбусу в своей тоске. Страх — единственное, что он так и не смог побороть. Акация. Больше полувека в груди его в бесконечном сиянии весны цвела акация. Символично, ведь на родине Геллерта акация считалась летним цветком бессмертной любви. Но на деле таила в себе все сожаления мира. Ветка получилась что надо: усыпанная тяжелыми белыми серьгами, она источала густой сладковатый аромат, который окутал крохотную камеру Гриндевальда, возвращая его во времена беспечной юности. Иллюзия получилась до того полной, что Геллерт на мгновение и сам в нее поверил. Он потеряно прикрыл глаза, опустив пергаментные веки, с бессильной тоскливой нежностью касаясь узловатыми пальцами нежных цветов. Когда-то он мог одним взмахом ладони создать целый сад цветущих деревьев, а теперь все его силы ушли на этот глупый дар. Ничего не осталось от былого величия. Скоро и от него самого ничего не останется. Перо прыгало в пальцах, а чернил почти не осталось. Геллерт редко писал письма, хотя бы потому, что отправлять их было некому. Но иногда на него находило желание позубоскалить, и тогда они с Альбусом ругались длинными полотнами текста, упрямо и ловко избегая настоящих откровений. Однако в последние годы они почти не писали друг другу. Но Геллерт был слишком встревожен, чтобы и дальше идти на поводу у идиотской гордыни. Он должен был предупредить Альбуса, уберечь его, предостеречь… Хоть сейчас все сделать правильно. Письмо вместе с уменьшенной цветочной веткой отправилось в конверт. Геллерт тщательно его запечатал, со стоном поднялся и трижды постучал по слегка выступающему камню у небольшого зарешеченного окна. Чтобы просунуть письмо между ржавых решеток, ему пришлось приподняться на мыски. Старческие кости хрустнули, спину потянуло, а запястье прострелило болью. Геллерт охнул, отступил, едва не теряя равновесие, и прижал ладонь к груди. Там, в клетке тонких ребер, громко билось глупое сердце. На секунду Гриндевальду показалось, что в каменной каморке он не один. Резко обернувшись, Геллерт вгляделся в сгустившиеся у стен тени, с присвистом выдыхая. Никого там не было. Как и всегда, впрочем. В горах сумерки опускались рано, а Геллерт давно перестал следить за временем. Он лишь надеялся, что письмо успеет дойти до темноты. Отчего-то его не покидало ощущение, что жизненно важно, чтобы Альбус прочитал его именно сегодня. Тридцатого июня тысяча девятьсот девяносто седьмого года.