Кто из нас проще?

Куроо Тецуро знает, что ничего не знает про Акааши Кейджи, и, как бы ему не хотелось продолжить пафосным и обеляющим: «…а некоторые даже этого не знают», — чуйка нашёптывает, что единственный лопух неведающий — не высшего сорта, конечно, но чем богаты — здесь исключительно он. Бокуто плющом вьётся вокруг своего ненаглядного кохая, умудряясь увлекать его бестолковым щебетанием. Тенма без зазрения совести фоткает его лекции, в то время как сам благополучно храпит все полтора часа монотонного бормотания лектора. Цукишима регулярно выводит его на экспедиции в студенческую библиотеку. Все нашли подход к Акааши, кроме Куроо! Да где такое видано! Но Куроо не отчаивается, хоть и досадно стискивает зубы, исподлобья испепеляя Акааши и Юкиэ, обменивающихся номерами для обсуждения тактик сдачи экзамена у завкафедры. Блядство. Кто ж знал, что с виду тихий омут кишит такими чертями, что Данте и не снилось. Куроо как сейчас помнит деланно виноватую линию губ и ни о чём не сожалеющий взгляд Акааши при отказе на личную встречу для подготовки сюрприза на день рождения Цукишимы. И начхать, что Цукишима не празднует. И ненавидит сюрпризы. Мог и потерпеть разок для приличия. В памяти всплывает глумящейся кляксой пристальный прищур, пока в колу из пузырька амаретто шлёпались последние капли алкоголя, на которые мысленно посягнул Куроо. Вечеринку в честь дня рождения себя любимого он вознамерился непременно завершить переносом игры в твистер под одеяло с сокращением числа участников до двух, однако рассчитываемый спарринг–партнёр отправил в нокаут задолго до начала боя. В качестве разминки Акааши уделал его в бир-понг, заставив в одиночку выдуть все стаканы команды — пришлось давиться мерзкой кислятиной для лузеров, лично выбранной в алкомаркете. Затем закусил его позором в выделенной под танцпол гостиной — задумывалось затравкой к приглашению на медляк, а вышло жалкой пародией на брачный танец страуса. И напоследок шлифанул выкраденным лёгким движением руки прямо из–под носа бутыльком амаретто, заманчиво поблёскивавшим с донышка янтарём ровно на одну порцию. Правда, ближе к завершению банкета Акааши сжалился и, перед тем как покинуть балкон, стрельнул сигарету из собственной пачки. Без кнопки Куроо не курит, да и зажигалка сдохла. Так и простоял истуканом до рассвета, прокручивая сигарету между пальцев и вслушиваясь в ворчание укладывающего по–человечески никудышных пьяниц Иваизуми за стенкой. Спасибо, что в принципе пришёл, а не отделался дежурными извинениями. Вон открытку подарил. Подписанную! Безразлично вскинутые брови на шутку — смешную, между прочим! — про снежных обезьян во время их откисания в горячих источниках компанией общих друзей догоняют стыдным воспоминанием в предназначенный на то час перед сном. Ну и ладно, зато Бокуто с Яку знатно поржали. И если насчёт Бокуто сомневаться не стоило, то Яку в два счёта мог прочухать, из-за чего на самом деле покраснели уши. Ну и ладно, не его собачье дело. Этой царевне Несмеяне прыжок из князей в грязь подавай. — Не знаю, бро, мне кажется, ты накручиваешь, — вяло колеблется Бокуто и щёлкает язычком не бог весть какой по счёту банки пива. — Если бы Акааши не нравилось с тобой общаться, он бы не дал тебе о себе знать в принципе. — Вот именно! — раздосадовано взмахивает руками Куроо. — Он не даёт мне ничего о нём узнать! Вообще ничего! — Не можешь ты вообще ничего не знать, — цокает Бокуто, прежде чем сделать глоток. — А вот и могу! Он молчит, как партизан. Я ему слово, а он мину корчит, словно я Моне от Мане не отличаю. — Так ты их и не отличаешь, — пьяно гогочет Бокуто. — Не парься, я тоже манал, кто эти чуваки. Фирменный подбадривающий хлопок Бокуто по плечу удручает. Как только Куроо к Акааши ключ не подбирал: и так, и эдак, и наперекосяк — всё без толку. Сталкинг соцсетей или, как неловко откашлялся Куроо косящему в экран его телефона с открытым профилем Акааши на LinkedIn Кенме, «оттачивание навыков в цифровом профайлинге», аналогично ни к чему дельному не привёл. Инстаграм пестрит сугубо городскими пейзажами с перерывом на редкие селфи в зеркалах кофеен, страница в Фейсбуке не обновлялась с момента её создания. Зато Акааши сдержанно улыбается с аватарки Лайна. Казалось бы, чем не сигнал сматывать удочки. Ага, не на того напали. — Почему тебе не спросить у меня? Или у Конохи? У Цукишимы, в конце концов? — Бокуто мусолит банку липкими после горстки чипсов пальцами. — Не спортивно, — бурчит Куроо. Нет, что-то про Акааши Кейджи Куроо Тецуро, разумеется, знает. Учится на курс младше на чём-то заумном и настолько до скрежета зубов гуманитарном, что без толстой книжки в руках не встретишь, а если встретил — значит, тот проспал и не успел в библиотеку перед семинаром. Очкарик, тряпочку для очков, судя по заляпанным стёклам, как явление игнорирует. Зимой и летом одним цветом — в чёрном пальто и водолазках, весь из себя амбассадор эстетики. Вывод: вот его нам надо. Бокуто лишь сокрушённо вздыхает и запускает руку в пакетик с орешками. Благо, терзается Куроо относительно недолго. Выход из лабиринта сердечных мук преподносят ему через две недели стенаний на блюдечке с голубой каёмочкой. 20:13 брокуто: чел 20:14 брокуто: погнали в тайного санту 20:14 брокуто: акааши в деле ;) Куроо с размаху хлопает себя по лбу: перерыть соцсети, пару раз опозориться при всём честном народе и приревновать к ни в чём не повинной девчонке — так он впереди планеты всей, а как сопоставить «найти путь к сердцу Акааши» и «традиционная рождественская вечеринка у Бокуто» — извините, предел полномочий. 20:19 курро: ты думаешь о том же о чем и я? ;) 20:19 брокуто: спрашиваешь чувак 20:20 курро: мы подтасуем карточки 20:20 брокуто: мы попросим заплыв с акулами в океанариуме 20:20 брокуто: стоп что Окей, они не думают об одном и том же. Суть, впрочем, не меняет. Всучать своё «долго и счастливо» в кровожадные лапы судьбы-злодейки и уж тем более уповать на неслучайные случайности Куроо не намерен. Богу может взбрести в голову подбросить игральные кубики, а рыскать по вейп-шопам в происках арбузного ароматизатора для электронных сигарет Куроо не горит желанием. Вероятность становления тайным Сантой Атсуму никогда не равна нулю, Куроо предпочитает пожертвовать данной роскошью в пользу других энтузиастов. Ситуация складывается беспроигрышная, и Куроо полным ходом прикидывает места, куда вести Акааши на первое свидание, дарить ли цветы, пришла ли пора совершать каминг-аут перед отцом или объявить постфактум накануне медового месяца на Окинаве. Всё, что от него требуется — не напортачить с подтасовкой и подобрать момент поудачнее, чтобы обольстительно сбросить маску. Остальное сделают за него: Акааши самолично протянет золотой ключик от семи замков, под коими скрывает свои затаённые мечты, — Куроо в кои–то веки не упадёт в грязь лицом. Так, по крайней мере, предполагается. В теории. На практике задрать нос легче, чем осуществить затеянное. Сложности отрезвляют возгордившегося горе-ухажёра на переходе от слов к действиям: выясняется, что незаметно провернуть махинацию на глазах у немного-немало пары десятков человек весьма затруднительно, точно как и исключить любые намёки на оплошность. Сколько пьяных студентов нужно для того, чтобы вкрутить лампочку, Куроо не знает, тогда как ответ на вопрос, сколько нужно вполне себе трезвых — бутылка джина на двоих не в счёт — студентов, чтобы вручную подкрутить алгоритм жеребьёвки в специализированном приложении, у него имеется: 1) Один еле соображающий Бокуто, который до сих пор не определился с точным списком участников; 2) Один забывший про закуску Куроо, которого мотает от «Бро, само собой, ты будешь шафером!» до «А вдруг ему не нравятся парни? Нравятся? Встречался?! А вдруг мне его бывший морду набьёт?» с молниеносной скоростью; 3) И один переосмысляющий свой круг общения Кенма, который на восьмой телефонный звонок перестаёт брать трубку и перезванивает через сорок минут с двумя новостями, плохой и хорошей. Плохая новость гласит, что Куроо должен ему тысячу йен за премиум подписку на каком-то завороченном сайте с полным контролем над распределением пар для тайного Санты. Вместе с тем хорошая новость покрывает убытки плохой: Кенма соглашается устранить все казусы и провести жеребьёвку онлайн в лучшем виде. Можно павлиниться в том же духе. За неделю до «жатвы» Куроо времени зря не теряет. Дарить подарки, конечно, приятно, но их получение никто не отменял, — не одному ведь Акааши пускать скупую мужскую слезу от переизбытка чувств, — поэтому свою идею Куроо продумывает и начищает до такой степени, что чуть не тараторит её в суровое лицо пожилого преподавателя, почему-то недовольного его витанием в облаках и решающего осадить непутёвого студента уточняющими вопросами о только что промямленном. Подумаешь, в окно засмотрелся, делов-то. Ещё раз перекапывает все доступные соцсети Акааши на наличие изменений. Неприлично долго пускает слюни на новое селфи в зеркале кофейни, новая локация, хотя хрен разберёшь — интерьеры ни разу не мелькали на фотографиях дважды. Геолокацию указал бы, что ли. Тысячу раз меняет иконку на сайте с тигрёнка на котика и обратно, останавливаясь на тигрёнке. Так солиднее. Старается не сильно часто попадаться Акааши на глаза, дабы тот не надумал чего лишнего. При столкновениях в лестничных пролётах корпусов ограничивается вежливыми кивками. На улице сторонится любых чёрных пальто, чей фасон хоть пуговицей напоминает Акааши: нормальные люди так чёрных котов не шарахаются, как Куроо прыгает по разным сторонам дороги от предмета одежды. В курилке вздрагивает от каждого дверного хлопка, ввиду чего походит на школьника, свистнувшего пачку сигарет у отца. Старшая школа отзывается отголосками страха оказаться застуканным и получить по шее. В общем, двигается тихо и не подаёт вида. По иронии судьбы письмо счастья настигает Куроо врасплох поздним вечером. Несмотря на полную боевую готовность на протяжении недели, в момент икс мысли Куроо крутятся вокруг несходящихся показателей лабораторной и тупящих кнопок старенького калькулятора — никак не вокруг заляпанных стёкол очков, сигарет без капсулы и тяжеленных книжек из библиотеки. Если бы не выручивший звонок от Бокуто, так бы и просидел до утра в обнимку с задачником. — Ну?! — нетерпеливо верещат из динамика. — Что ну? — Куроо супится. Удерживать телефон между щекой и плечом до жути неудобно, отчего раздражение по унции прибавляется к усталости и безысходности. Плюнуть и продолжить с погрешностью выше сотни?.. — Баранки гну! На сайт зайди, Кенма жеребьёвку провёл! Телефон с грохотом плюхается на стол следом за линейкой и искусанным в порыве мозгового штурма карандашом. Куроо с нажимом трёт лицо и чудом не поддаётся желанию завыть от своей тупости, сохраняет ускользающее самообладание. Неделю проворочаться не в состоянии заснуть от трепета перед моментом истины и вот так нелепо его прошляпить. Браво. Сообщение от Кенмы насмехается непрочитанной иконкой под вожделенным уведомлением: 21:00 «Хо-хо-хо! Всё тайное становится явным, запрягайте оленей!» 21:02 кянма: чекай Ропщущее пыхтение и подгоняющие ругательства по громкой связи не ускоряют, как назло, просевший интернет, дрожащие пальцы то и дело промахиваются и лупят по ненужным приложениям. С горем пополам пробравшись сквозь цифровые дебри, Куроо жмёт на цветной кружочек и натыкается на колёсико загрузки, мгновенно сменяющееся карточкой с заветным именем и мордочкой енота. Не происходи всё в сумбурной обстановке, Куроо бы умилился. — Он. — Куроо тупо пялится в экран не в силах поверить в происходящее. — Это он. — Харе тянуть кота за яйца! Смотри давай! — не скупится на выражения Бокуто, окончательно растеряв крупицы и без того скудного терпения. Касание по экрану переворачивает карточку. Куроо бегло пробегает по таящим секретный ингредиент строкам, затаив дыхание. «Неважно что, главное, от души». И издевательская скобочка. « ;) ». Заебись. Приехали. — Чувак, — спустя вечность, как показалось успевшему зазевать Бокуто, подаёт голос зависший в неверии Куроо. — Меня нагнули. — Быстро вы, — хохмят на другом конце провода. Столкнувшись с нагнетающей тишиной и пришибленным сопением, динамик несколько секунд молчит, после чего опасливо уточняет. — Не заплыв с акулами в океанариуме?.. — Не заплыв. — Куроо мрачнеет. До его затуманенного сознания потихоньку доходит масштаб катастрофы. — Мини-гольф для туалета? Куроо отрицательно мычит. — Одеяло-тортилья? — Мимо. — Попкорный поппер? — Чего? — Попкорный поппер, — как ни в чём не бывало повторяет Бокуто. — Штука, которая попкорн делает. Зёрна засыпаешь, а она сама его готовит! — И не попкорный поппер. — Куроо жалобно вздыхает. — Что он запросил такого необычного? — Бокуто сдаётся, надувшись из–за проигрыша в своеобразный морской бой. — Душу, — на выдохе говорит Куроо, вперяясь в подписанную острым курсивом открытку, приклеенную скотчем над столом. И едва слышно, скорее для себя, добавляет, — он пришёл по мою душу. Слезами делу не поможешь, придётся отталкиваться от того, что имеется. А имеется немного. Сайты по типу «Топ-10 подарков парню/свату/брату (нужное подчеркнуть, недостающее добавить)» Куроо отметает. Не душевно: предлагают одни глупости, за которые схлопотать по яйцам не составит труда. Пледы, кружки, носки и прочая мелочовка тоже не подойдут — не отражают серьёзности намерений. Гирлянды и ёлочные игрушки продаются на каждом шагу, сам купит, если приспичит. Свечи — заурядно и примитивно. Презервативы — пошло и чересчур прямолинейно. Электронные книги лет десять как вышли из моды, не современно. Надо что-то «эдакое». Но для того, чтобы что–то «эдакое» подарить, надо что-то «эдакое» про адресата сперва узнать. Куроо решает во что бы то ни стало взять реванш в затеянные кошки–мышки. Цукишима всегда был сообразительным мальчиком, Куроо не сомневается в его смышлёности. Что-что, а разузнать у него о литературных предпочтениях Акааши будет проще простого! — Цукки! Цукки! — Прикидываясь, что сквозь музыку в наушниках не слышит своего имени, Цукишима натягивает шарф до носа и прибавляет шаг по заснеженному асфальту. — Да стой же! На финишной прямой Куроо поскальзываетcя на застывшей лужице и вцепляется в плечо Цукишиме, чуть не снося их обоих в ближайший сугроб. Руку небрежно смахивают, Цукишима нехотя стягивает наушники на шею и всем видом показывает, что делает великое одолжение, уделяя своё драгоценное внимание жалкому смертному. — Не подскажешь, что берёт Акааши в библиотеке? — запыхается Куроо, еле переводя дух. Цукишима многозначительно молчит, поправляет оправу и вскидывает бровь, будто не понимает суть вопроса. — …Книги?.. Окей, просто не будет. — Какие? — сипит Куроо, хватаясь за колющий бок. Не стоило прогуливать физкультуру на первых курсах. — Самые обычные, Куроо-сан. Если бы вы соизволили сунуть свой любопытный нос туда, вы бы знали, — клацает Цукишима и разворачивается на пятках, готовясь в прежнем темпе свинтить от допроса. — Цукки, это вопрос жизни и смерти! — Куроо голосит нарочито тоскливо, раз старый–добрый метод в лоб не канает. — В таком случае, не забудьте в приглашении на ваши похороны напомнить мне отпарить костюм. — Цукишима закатывает глаза и приподнимает наушники. — Обещаю напомнить об этом в приглашении на нашу с Акааши свадьбу, если ты перестанешь вести себя как засранец! — О, поверьте, если бы я вёл себя как засранец, я бы сказал, что он без ума от «Сумерек» в любительском переводе. Как видите, я само милосердие. Настырность Цукишимы застревает костью поперёк горла, в ход вступает метод от противного. — Знаешь, Цукки, — Куроо коварно прищуривается и недоверчиво скрещивает руки на груди, — мне начинает казаться, что ты знаешь об Акааши меньше меня. Цукишима вспыхивает негодованием и протестующе приосанивается. — С чего бы это? — Ты боишься признать. Оттого и вредничаешь. — Хотите сказать, что я, — Цукишима указывает на себя большим пальцем, — знаю об Акааши–сане меньше, чем Вы, которому духу не хватает лично спросить о вкусе в книгах? — Схватываешь на лету. — Куроо усмехается. — Бьюсь об заклад, он без ума от… — размышляюще мычит, прикидывая, на кого сделать ставку первым, — Кобо Абэ. Цукишима довольно мотает головой. — Хироми Каваками? — За кого Вы его принимаете? — Рю Мураками? — Холодно. — Харуки Мураками? — Холоднее. — Накагами Кэндзи? — Ему больше по душе Оэ Кэндза— Цукишима обрывается на полуслове и закусывает язык. Сообразил, что его обвели вокруг пальца. — Что–что–что я не расслышал? — ехидничает Куроо, прикладывая ладонь к уху. — Обратитесь к сурдологу, — кисло подмечает Цукишима. — На тебя всегда можно положиться! — Куроо по-дружески хлопает его по плечу и под копирку выспренно отчаливает в закат, учитывая ошибки прошлого и смотря под ноги. Тенма оказывается сговорчивее — от идеи пересечься нос не воротит. Наоборот, заинтересованно кивает, вслушиваясь в просьбу Куроо, а при упоминании Акааши щерится и догадливо искрит глазами. Куроо списывает причудливую реакцию на курьёзность натуры и решает не забивать голову лишними опилками. В назначенный день и час Куроо переступает порог университетского холла и не успевает упасть в кресло напротив Тенмы, как на стеклянный кофейный столик бухается целый ворох исписанных бумаг, по догадкам Куроо, с накопанным на Акааши материалом. Тенма без промедления и излишних фамильярностей приступает к лекции под подразумевающимся названием «Умные ответы на глупые вопросы об Акааши Кейджи, которые вы боялись спросить». Один исчёрканный красной пастой листок сменяется другим, замысловатые схемы приходят на смену грузным таблицам. Куроо озадаченно присвистывает, перебирая всунутые ему бумаги. Как бы Тенма билет тянуть не приказал, Бокуто умрёт со смеху, узнав, что его с позором отправили на пересдачу по Акааши-Кейджи-ведению. Или Акааши-Кейджи-логии. Или введению в Акааши Кейджи. В любом случае, как эту дисциплину не назови, зачёт получить задача не из лёгких, а позора стать следующим отчисленным сердце — и гордость — Куроо не выдержит. Мозги пухнут от обилия имён преподавателей, у которых Акааши доводилось писать курсовые и статьи («Кстати, вот аннотации к паре из них, советую ознакомиться, занимательная тема!»), от таблиц с расписанием вплоть до номера аудиторий и списка учащихся, от карт с закусочными, где Акааши проводит обеденные перерывы. Он даже выдержки из меню выписал с его любимыми позициями! По правде говоря, не о тех любимых позициях Акааши Куроо бы хотел слушать битых полчаса, но ляпнуть об этом было бы неблагодарно и откровенно по–свински. По окончании «лекции» Куроо выходит на заснеженную улицу, потерянно сжимая нехилую стопку в руках. Куда испарился «лектор», его мало волнует: выудив из Куроо положительный кивок на вопрос об усвояемости пройденного, Тенма незамедлительно дал дёру. Чудаковатый тип. Порывистый ветер беспощадно бьёт в лицо, хлопья снежинок тающими брызгами размывают корявый почерк с скомканных напряжёнными ладонями листов. Фонари обнажают укрытые зимним мраком тротуарные развилки, по которым студенты озябшими перебежками расползаются по станциям метро. Домой не хочется совершенно. Дома просроченная на непозволительно стыдный срок лабораторная, распахнутое окно на тесной кухне и глумящаяся над его вереницей неудач тишина пустой съёмной квартиры. Куроо тяжело вздыхает и утыкается носом в шарф. Так дело не пойдёт. Куроо рассеяно запихивает «конспекты» в рюкзак и окоченелыми пальцами набирает номер Бокуто. — Как на личном? — резво интересуется Бокуто и не без энтузиазма подхватывает протягиваемый пакет с пивом. — Всё клубнично, — траурно отрезает Куроо, плюхаясь на диван и устало прикрывая веки. Бокуто приземляется рядом, закидывает ногу на ногу и наводит пульт на телевизор. Из-под опущенных ресниц Куроо наблюдает за калейдоскопом каналов, мерцающих новостными передачами, низкобюджетной рекламой и скандальными реалити-шоу. Выбор падает на нишевый канал с новогодним ромкомом, снятым по всем законам жанра — больше дерьмового юмора, меньше смысла. — Я понятия не имею, что дарить Акааши, — полушёпотом признаётся Куроо в первую очередь самому себе. — Толку от скитания по его друзьям, лишь время трачу. Хорошо, узнал я его любимого автора, припрусь с коллекционной книжкой в нелепом оформлении — он её первые минут десять полистает и на дальнюю полку к десяткам таким же засунет и не вспомнит. Протрындел я с Тенмой полтора часа, ради чего? Чтобы вести его на свидание в забегаловку, где он каждый день бывает? У аудиторий пороги обивать? За заваленные срезы журить? Напишу Конохе, поржёт он с меня, а дальше? Что дарить–то в итоге? Куроо побитой собакой смотрит на явно переигрывающих актёров с экрана, чьи герои любуются новогодним салютом. Парень обнимает возлюбленную со спины, обвивая за талию, и, не веря привалившему счастью, театрально сдерживает слёзы. Кошки глубже всаживают когти в душу. Куроо завистливо закусывает нижнюю губу. — Чувак, — Бокуто легонько толкает его мыском, — хэй, выше нос. Ты будто не к тайному Санте готовишься, а к предложению руки и сердца. — А как иначе, Бо? Я полгода танцы с бубном выплясываю — ему хоть бы хны. Если я сейчас выше головы не прыгну, больше шансов не будет. — Куроо, тебе необязательно прыгать выше головы. — Бокуто резко принимает серьёзный вид. — И танцы с бубном ни к чему. Тем более ради Акааши. Не потому что он того не стоит, а потому что это не надо ни тебе, ни ему. Прежде всего не ему. Он не устроит сцену из–за машинки не того цвета. — Бокуто подпирает щёку кулаком, облокачиваясь на подлокотник. — Знаешь, почему меня Юкиэ бросила? — Потому что ты подарил её маме цветы с её же клумбы? — подкалывает Куроо и тут же вытягивает руки, защищаясь от летящей в него подушки. — Не только поэтому… — виновато кается Бокуто. — Юкиэ меня бросила, потому что я корчил из себя не того, кем являюсь. Я вообразил образ принца на белом коне и в погоне за ним прозевал ту, кому нужен был без всяких подвигов. Вновь и вновь упускал очевидные намёки и прямые просьбы, стремясь соответствовать недосягаемой планке, которую сам себе поставил. И я не позволю тебе наступить на те же грабли. — Бокуто подбадривающе тормошит Куроо. — Акааши славный парень, неглупый, с характером и прочими человеческими приблудами. Посмотри под другим углом: вдруг тебе протянули руку, а ты подставляешь под неё щёку, ожидая оплеуху? — То есть он не выставляет меня на посмешище? — подаёт голос восставшая из пепла надежда Куроо на счастливый финал. — Разумеется, бро, — говорит Бокуто из кухни под хлопок дверцы холодильника и многообещающее шипение пивной пены. — Не дрейфь, смелость города берёт. Приободрившийся Куроо чокается донышком бутылки с Бокуто и делает пару глотков. Вечер набирает обороты, апатия отодвигается на задний план. Пиво и хорошая компания делают своё дело: безысходность отступает и даёт дорогу вере в лучшее. Может быть, он действительно собственноручно отпугивал предмет воздыхания, отвечавший взаимностью, своими несуразными выходками? Гуси Рим спасли, а личную жизнь Куроо реанимирует экспедиция в предвкушающий сочельник Токио — не мешает вылезти куда–то помимо протоптанного рейса дом-универ-Бокуто-дом. Так, по крайней мере, предполагается. В теории. На деле Куроо разочарованно закрывает за собой стеклянную дверцу очередного книжного, какого по счёту не сказать — сбился после пятого. Ни один сборник стихов, пьес и сочинений не убедил его в своей душевности. Обложки отпугивали вычурностью, названия — нудностью. Консультанты дышали в спину и норовили продать никем не покупаемую сопливую бурду. Цены на более–менее приемлемые варианты вынуждали класть книги обратно на полку. Не клюёт. Куроо соскакивает со ступенек и потерянно озирается. По рождественской ярмарке, организованной на европейский манер, снуют такие же растяпы, спохватившиеся подарков близким в канун праздника. Куроо вливается в поток и упорно пробирается сквозь нескончаемые очереди, не теряя надежду отыскать заветное «эдакое». Аромат глинтвейна манит сделать паузу и передохнуть от поиска иголки в стоге сена, но Куроо непреклонно продвигается наперекор рою толпы. Болезненно морщится от визгов детей, клянчащих у родителей бесполезные безделушки. Вежливо давит что-то отдалённо похожее на улыбку торгашам и стойко выслушивает их докучные упрашивания приобрести именно их отслужившие свой срок ёлочные игрушки, липовые талисманы, тусклые гирлянды, неполный набор соевых свечей. Прячет искусанные морозом ладони в карманы за неимением перчаток. Хватай гирлянду с ближайшего стола да вешайся. Внимание Куроо привлекает скромная лавочка пожилой женщины на самом конце аллеи. Она совсем затерялась в царящей суматохе и напыщенной помпезности будок конкурентов, из-за чего зеваки безразлично проходят мимо. Любопытство берёт верх, и Куроо тормозит у прилавка. На деревянном столике аккуратно выложены связанные вручную симэкадзари, рядом с ними располагаются скрупулёзно расписанные конверты для денег и открытки. Ассортимент скромный, но от него веет кропотливостью ручной работы, домашним уютом и той душевностью, на которую Куроо объявил охоту. Из всех украшений он примечает одно, не вписывающееся в традиционный антураж. Несколько веточек перевязаны лентой, скрученной в бант, ягоды красной крапинкой выглядывают из–под крупных лепестков, кое–где пробиваются белые бутоны. Куроо мысленно хлопает себя по лбу. Ларчик–то просто открывался. — Единственная. Вас дожидалась, — мягко говорит женщина и начинает подготавливать омелу к упаковке, по ликующей физиономии Куроо сделав вывод, что без неё он не уйдёт. Её пальцы ловко обворачивают коробочку широкой лентой. — Да, — словно под гипнозом соглашается Куроо. Мастерица даже не подозревает, насколько она права. Рассчитавшись и осыпав засмущавшуюся продавщицу благодарностями, Куроо подхватывает за ручку крафтовый пакет и бодрым шагом выдвигается к станции метро. Верещащие спиногрызы теперь не действуют на нервы, зазывающие торговцы не кажутся навязчивыми прилипалами, пропадает нужда прятать в карманы чудесным образом согревшиеся руки. Впервые за месяц Куроо дышит полной грудью без ощущения камня на шее. Окрылённый облегчением, он не замечает торопящегося навстречу молодого человека и несильно сталкивается с ним. — Прошу прощения. Куроо пробирает молнией, когда он узнаёт голос «незнакомца». — Акааши? — изумлённо оборачивается Куроо. Так и есть, до боли знакомое чёрное шерстяное пальто, которого он шарахался, как огня, всего-то две недели назад, запотевшие от частого дыхания в шарф стёкла очков, сумка через плечо небось с книгами из библиотеки — попробуй не узнать. — Куроо-сан? — в недоумении и, кажется, с нотками возмущения вторит Акааши, словно его поймали с поличным и уличили в чём–то постыдном. — Не ожидал тебя здесь встретить, — Куроо разглядывает усыпанные снежинками волосы и алеющие от зимнего воздуха завитки ушей. Кончик носа скрывается под шарфом, но Куроо готов поспорить, что он тоже порозовел. — Взаимно. — Акааши отзывается спокойнее, без хмурости. Куроо рассматривает его с ног до головы и подмечает подарочный пакет в правой руке. Акааши прослеживает траекторию взгляда Куроо и тушуется, прячет пакет за спину. Куроо поступает со своим так же. — Маме, — неубедительно оправдывается Акааши и неуклюже поправляет очки. Врёт. Куроо по забегавшим зрачкам видит, что Акааши врёт. — Племяннице, — Куроо подыгрывает, наблюдает за испытывающим прищуром. В отличие от Акааши лукавства он не таит. — Увидимся завтра у Бокуто. — Да, — заторможенно бормочет Акааши. — До свидания, Куроо-сан. Куроо разворачивается и расплывается в широкой улыбке. Что ж, теперь он знает, что Акааши отвратительный лгун. В районе сердца волнами разливается тепло. Первую половину следующего дня Куроо вместе с Бокуто гоняется на тележках по супермаркетам, дотошно высчитывает выгоду от покупки газировки пачками, удовлетворённо вычёркивает пункты в бесконечном списке покупок, помогает уместить внушительные пакеты в багажник и, спасибо сломанному лифту, несёт их на собственном горбу по лестнице в квартиру Бокуто. Ох, не завидует он тому курьеру, которому предстоит проделать тот же маршрут с дюжиной больших пицц. Остальные подтягиваются ближе к вечеру, встречать новоприбывших вызывается Бокуто, хозяин квартиры как никак, и Куроо настораживает слух, чтобы не пропустить прибытие одного конкретного гостя. Ойкава во всю уминает круг вегетарианской пиццы, выпытывая у Бокуто, нет ли у Юкиэ симпатичных подружек для Ива-чана: «Он своей горилльей рожей всех девушек в округе распугал, представляешь!», — за что огребает по хребту от вышеупомянутого Иваизуми. Асахи берёт на себя приготовление глинтвейна, навьючив нарезку цитрусов на целящегося подлить мартини в его апельсиновый сок Сугавару. Дайчи на подхвате добровольно моет посуду и скорее подневольно выслушивает стенания Сугавары, обиженного вселенской несправедливостью. Атсуму и Хината оккупируют приставку, Кенма пристраивается сбоку и подпольно подсказывает Хинате удачные ходы. Каждый стук в дверь Куроо скрещивает пальцы и надеется, что это Акааши. По закону подлости каждый раз на пороге стоит кто угодно, но не он. Когда через полчаса с официального начала Акааши так и не объявляется, Куроо охватывает липкий страх, что он вчера опять перегнул палку, спугнув бедолагу. Заметив нервозность выпавшего из беседы друга, Бокуто тайком от пронырливого, неумолкающего Ойкавы показывает жестом, мол, считай минуты. Куроо коротко кивает и засекает время. Спустя пять минут раздаётся долгожданный звонок в дверь, Куроо по инерции подскакивает и под парой глаз Иваизуми и Ойкавы, подозрительно метнувшейся в его сторону, даёт заднюю. — Куроо, откроешь по-братски? — поддерживает Бокуто и выхватывает у Иваизуми открывашку, прикидываясь занятым откупориванием бутылок дешманского пива для бир-понга. Промычав что-то невнятное, Куроо срывается с места. Колени предательски подкашиваются, улыбка выходит ломанная и неискренняя, ладони мокнут. У двери Куроо шумно втягивает воздух, вытирает взмокшие ладони о джинсы и одним решительным движением поворачивает защёлку. Даже будучи запыханным, Акааши сохраняет внешнюю безызъянность. Безупречная укладка, складочка к складочке завязанный шарф, застёгнутое на все пуговицы пальто — ни следа от пешего марафона до восьмого этажа. Куроо громко сглатывает. Акааши округляет глаза и недоумённо распахивает рот, натыкаясь на Куроо в дверном проёме. Эффект неожиданности срабатывает на ура. — Не ожидал вас встретить, — Акааши собирается с силами и прочищает горло, — здесь. — Привыкай, вечер полон сюрпризов, — с внезапным кокетством воркует Куроо и отступает. Куроо учтиво помогает Акааши снять пальто, попутно восхищаясь проснувшейся галантностью, и радушным жестом приглашает вглубь квартиры. Акааши сдержанно благодарит, спешно ретируется в ванную, по пути заглядывая на кухню — поздороваться с Бокуто. Горло чёрно–белого оверсайзного свитера с оленями, на вид до мурашек колючего, не дотягивается до вспыхнувшего смущением загривка. — Надо же, швейцары в доме, а вы молчали! — высвистывает из гостиной Атсуму. На лице Куроо застывает напряжённый оскал, секунду назад бывший любезной улыбкой. Чья бы корова мычала. — Обычная вежливость, — цедит Куроо, закрывая шкаф. Задерживается перед зеркалом, проводит пятернёй по всклокоченным вихрам. М-да, до мастерства владения утюжком Акааши ему как до луны пешком. Куроо пропускает мимо ушей попытки Атсуму в ехидство и возвращается к компании Бокуто, Иваизуми и Ойкавы. — Гиена Мия в своём репертуаре, — пренебрежительно бросает Ойкава. — Зачем ты вообще его позвал? Держу пари он забил на тайного Санту. — Кто-то же должен составить Куроо конкуренцию за почётное последнее место в бир-понге, — отшучивается за Бокуто Иваизуми. — Эй! Не такой уж я криворукий! — вскидывается Куроо. — Смелое заявление, Куроо-сан. Куроо испуганно подпрыгивает и оборачивается к барной стойке в нескольких шагах от их стола. Акааши непринуждённо болтает ногой с барного табурета, держит в руках дымящуюся кружку. Когда успел, спрашивается? Бокуто прыскает в кулак, Иваизуми и Ойкава перекидываются смешками. — Иуды, — бурчит Куроо. — То было товарищеским матчем. — Вызываете на реванш, Куроо-сан? — подначивает Акааши и отпивает из кружки. Проводит по губам языком, показательно слизывая капли глинтвейна. Смотрит выжидающе. Паршивец. — Вызываю. Глаза Акааши, засевшие у Куроо в печёнках своей нерушимой флегматичностью и осоловелой повседневной тусклостью, загораются запалом, уголки губ дёргается вверх. Пальцы крепче сжимают кружку. У Куроо гулко стучит в висках. — Реваншируйте сколько влезет, главное, не на моей кровати! — Бокуто разряжает накалившуюся самобытным флиртом обстановку. — Удумаете — заставлю простыни вручную стирать! Прилюдно! Кухня разражается громким смехом, Бокуто в знак извинений разводит руками, но по его сияющей морде понятно, что ни о чём этот засранец не жалеет. Акааши сконфуженно прячет румяные скулы за кружкой, Куроо чувствует, как тоже заливается краской. «У кого что болит», — думает Куроо и невпопад отстукивает по столешнице, краем уха улавливая сплетни Ойкавы. Мельком он подсматривает в сторону жующего пропитанные алкоголем яблочные кубики Акааши, ловя ответные взгляды. Коллективным голосованием принимается решение провести тайного Санту, пока все относительно трезвые и во вменяемом состоянии. Для сохранения таинственности атмосферы пёстрые коробки, миниатюрные кулёчки и подарочные пакеты были предварительно подписаны именами получателей и размещены под обмотанным дождиками завянувшим фикусом, выполняющим функцию рождественского дерева. Бокуто привлекает внимание показушным кашлем и объявляет имя первого счастливчика. Смех в комнате не стихает на протяжении всей колоритной церемонии. Переодевшегося в футболку с надписью «Люблю горячих мамочек» Асахи встречают аплодисментами, искрящегося энтузиазмом Сугавару, наоборот, мольбами упрашивают не демонстрировать новоприобретённый порно–костюм Гаечки из «Чипа и Дейла». Во время торжественного вручения Атсуму двух литров фиолетового шампуня Иваизуми и Матсукава удерживают согнувшегося пополам от хохота Ойкаву, дабы тот не свалился с нагретого подлокотника. Акааши безуспешно прячет рвущуюся усмешку в натянутом до подбородка горле свитера, исподтишка фотографируя сбитого с толку Коноху, примеряющего ободок с оленьими рожками. Тот замечает несанкционированную съёмку и в отместку угрожает нацепить абсурдный аксессуар на Акааши. Куроо пытается разобрать по губам их пререкания, но его окликает Бокуто. Куроо выхватывает узнаваемый пакетик и, переступая через вскрытые упаковки и коробки, мечется к своему месту. Акааши притихает и перестаёт отбиваться от пользующегося моментом Конохи, который всё–таки надевает на него ободок. Кончики пальцев Куроо подрагивают от нетерпения, сердце с размахом бьётся о грудную клетку. Куроо собирается с духом и вскрывает ящик Пандоры. Покрытые глазурью имбирные печенья в коробочке локального кондитерского бренда настолько увлекают его, что он не сразу обнаруживает запечатанный конверт на дне пакета. Куроо нехотя откладывает в сторону наряженных в новогодние кимоно съедобных человечков, миниатюрные кумадэ, узорные талисманы и трёхцветных манэки-нэко. Он обязательно вернётся к ним позже. Белизну плотной бумаги разрезает острый каллиграфический почерк: «Билет с небес на землю». До Куроо запоздало доходит отсылка к его же пожеланию в карточке. «Хочу спуститься с небес на землю, твоя очаровательная мордашка уносит мою душу прямиком в рай». Куроо одним махом разрывает конверт и, разинув рот, уставляется на проникнутого реакцией Акааши с дурацким ободком на голове. Сертификат на прыжок с парашютом. Этот подлец воспользовался неточностью формулировки и на полном серьёзе купил сертификат на прыжок с парашютом. Оглашённое имя Акааши тонет в едком комментарии Атсуму: — Давно котов в космос не запускали! Смотри, лоток не забудь! Куроо собирает волю в кулак, чтобы не запустить в ржущего над второсортной шуткой Атсуму чем-нибудь потяжелее. Например, двухлитровкой фиолетового шампуня. — Со мной полетишь. Без парашюта. — Куроо кривится, не вознаграждая лезущего на рожон хама бурной реакцией. Поворачивается Куроо к сражённому наповал Акааши — и не менее впечатлённому Конохе, пытливо подглядывающего через плечо. Задержанное на вдохе дыхание, вскинутые в приятном удивлении брови — Куроо распирает от гордости за самого себя: точно в яблочко. И впрямь, чтобы приручить Акааши, достаточно не вести себя как придурок. Невероятно, но факт. — Идёшь? — Куда? — Куроо негодующе хмурится на Бокуто, посмевшего прервать его созерцание восьмым чудом света — неравнодушным к нему Акааши. — Приём, земля вызывает Куроо, — Бокуто машет рукой перед его носом. Под мышкой у него красуется коробка с новёхоньким попкорным поппером. — Столы расставлять, мы с Вашио вдвоём не управимся. Куроо рассеянно угукает и плетётся за раздающим команды Бокуто, оглядываясь, в надежде ухватить каждое малейшее изменение в мимике Акааши. Перед тем как его окончательно утягивают на кухню, он успевает подглядеть, как Коноха глумливо тычет локтем под рёбра по–собственнически уцепившегося в подарок Акааши. Счёт один-один, справедливая ничья. Реванш покажет, в чью сторону перевес. Атсуму, всухую разгромленный Кенмой, безвозвратно отчаливает на последние строчки турнирной таблицы. Вопреки измывательствам Иваизуми держится Куроо весьма неплохо и уверенно выбивается в тройку лидеров, вытесняя Ойкаву на замыкающую позицию. От доселе не покорявшегося первого места его отделяет завершающий матч с действующим местным чемпионом. Акааши спокоен как удав. Он безмятежно отслеживает наполнение пластиковых стаканчиков дешёвым пивом и вдумчиво внимает тренерским наставлениям порядком охмелевшего Бокуто, то и дело тыкающего на Куроо. Однако заломанные в замок до белых костяшек ладони за спиной выдают нешуточное волнение. У Куроо промелькает шальная мысль поддаться, но он тут же её отгоняет. Не спортивно. Сугавара демонстрирует пустую жестянку, приглашая соперников занять позиции. Куроо отбивает разыгранный мячик для пинг-понга от стола, с вызовом смотрит на Акааши. Акааши лишь призывно кивает. Была не была. Куроо делает первый ход. Первый раунд Куроо уступает Акааши с небольшим отрывом: ловкостью рук ему удаётся вынудить Акааши выпить четыре стаканчика кислющего недоразумения. Во втором Акааши осекается чаще привычного, впервые за ряд турниров он опустошает все десять шотов. На кону стоит не только пачка дорогущих гондонов, на которые скидывались всей гурьбой, но и кое-что несравнимо ценнее, понятное только им двоим. И Куроо ни в коем случае не позволит себе упустить эту победу. Впрочем, независимо от того, кто из них победит сегодня, презервативы без дела не заваляются. Бокуто объявляет старт, и Акааши во всеоружии подкатывает рукава. Куроо входит в кураж и в полной боевой готовности щёлкает шеей. Идут вровень, стаканом за стаканом подбираясь к финальным подачам. Куроо прижмуривается и отправляет шарик ровненько в один из двух оставшихся стаканчиков Акааши. Теснящиеся вокруг зрители недоумённо ухают, Куроо мысленно отмахивается от поползших шёпотков. Акааши бесстрастно протирает шарик. Им обоим до победы всего ничего: либо один промах, либо одно попадание. Акааши до приятного сконцентрирован, он игнорирует возгласы подбадривающего его Бокуто, сосредотачиваясь на единственном стакане Куроо. Акааши прицеливается и… Шарик прокатывается по ободку стакана и соскальзывает на липкую от пролитого алкоголя столешницу, роняя его за собой. Пиво растекается по столу, неминуемо капая на пол. — Акелла промахнулся! …промазывает. Куроо в неверии округляет глаза. Быть такого не может. Акааши с деланным сокрушением залпом опрокидывает стакан и противно морщится, проглатывая то, что с натяжкой можно назвать пивом. Вскидывает обе руки вверх, принимая поражение. И улыбается слишком широко и радостно, неподобающе свергнутому чемпиону. — Мощно ты его сделал! — Поздравительный хлопок от не жалеющего сил Бокуто прилетает между лопаток. В карман протискивается толстая упаковка презервативов. — Но ты не расслабляйся! В следующий раз он в твои пылкие объятья так просто не сдастся! Бокуто втягивает воздух, чтобы выдать что–то ещё, но его прерывает неожиданный звонок в дверь. Он растерянно хмурится и проверяет время. Для вызова полиции по горло сытыми громкими вечеринками соседями рано, для опоздавших званных гостей — поздно. Куроо вынимает пачку резинки из кармана, отрывает пару квадратиков и протягивает их Бокуто: — Не дрейфь, смелость города берёт. Бокуто, не веря, таращится на него. — Сукин ты сын, — беззлобно шипит Бокуто, выхватывает презервативы и мчится к разрывающейся звонками двери. Глаз за глаз, зуб за зуб. Куроо проталкивается сквозь тщащихся поздравить его с долгожданной победой к балкону, выискивая взглядом Акааши. Отыскав его в компании явно перепившего Ойкавы, пытающегося в ненужные успокоения, Куроо подмигивает и отворяет дверь на балкон. Стоит Куроо сжать сигарету в зубах и вспомнить, что забыл купить новую зажигалку, как ручка балконной двери щёлкает. Смекалистый. Акааши пристраивается поодаль, опирается локтями на балюстраду и забавно шмыгает носом, поднимая блестящий задумчивостью взор к ночному небу. Изначально педантично уложенные волосы очаровательно топорщатся, пальто неаккуратно накинуто в спешке, рогатый ободок Конохи на макушке — полная противоположность кипящему безукоризненностью и серьёзностью Акааши, к которому все привыкли. Куроо, не тая, засматривается. Засматривается до того бессовестно, что приходит в сознание, когда лицо Акааши подсвечивается огоньком в десятке сантиметров от его. Акааши отдаляется и прячет зажигалку в карман. Вперяется в небо, дёргает ртом, подбирая слова. Терпение Куроо истекает на третьей затяжке. — Как ты узнал о подтасовке? — Куроо предпринимает попытку прижать Акааши к стенке наболевшим. — Считаете, что идея провести тайного Санту принадлежала одному Бокуто–сану? — невозмутимо отбивается вопросом на вопрос Акааши. Куроо закашливается дымом. Уголки губ Акааши тянутся вверх. — Это с самого начала была твоя затея?! — отдышавшись, выпаливает Куроо. — Так, подтолкнул, — мнётся на месте Акааши. — Тайный Санта — самое безопасное из того, что Бокуто–сан замышлял устроить. Я не мог допустить жертв. Вдоволь насладившись ошалелым Куроо, Акааши всё же раскалывается: — Я догадывался. Но не смог найти доказательств своим подозрениям, а Бокуто-сан слишком хороший друг. «Чёрт знает, что у него на уме, что-нибудь да выдумает», — язвительно пародирует знакомую им обоим интонацию. Куроо фыркает, туша сигарету. — Сами понимаете, риски высоки. Было бы неловко получить при вас плюшевого медведя или клубнику в шоколаде от условного Мии-сана, согласитесь. Куроо невесело смеётся, представляя кошмарную картину. Такого зрелища он не переживёт. — Жаба бы его не задушила? — Слава богу мы этого никогда не узнаем, — Акааши искренне улыбается и уже не проявляет былого интереса к небу, впивается в Куроо нерешительным взглядом. И хочется, и колется, кому как не Куроо знать, каково это. Он приглашающе отводит руку, Акааши в один миг отлипает от перил и прижимается к его боку. Куроо крепко обнимает в ответ, опасаясь, что вот-вот заверещит будильник, Акааши растворится, а он опять проснётся разбитым из неглубокого, беспокойного сна от навязчивых, сулящих провал мыслей. Но нет, вполне себе настоящий Акааши млеет от их близости, щекотно дышит в шею и не планирует никуда исчезать. Куроо ощущает себя героем штампового рождественского ромкома, разве что чувства не наиграны и нет режиссёра, по чьему приказу карета превратится в тыкву, они разойдутся по гримёркам и никогда не встретятся снова. Небо озаряет заревом цветных огней, и Куроо еле сдерживается, чтобы не заржать в голос. Где-то он такое уже видел. Не ожидавший нарушения идиллии Акааши удивлённо вздрагивает и замирает, вновь устремляясь к небу. Куроо решает действовать и осторожно поворачивает его к себе, кладёт ладони на покрасневшие щёки. Акааши смотрит зачарованно, будто главное новогоднее чудо стоит перед ним, а не расщепляется золотым пламенем среди звёзд. Влюблённо. Куроо прикрывает глаза и— — Стойте. Акааши спешно отстраняется и, лепеча ругательства под нос, принимается отчаянно копошиться по карманам. За зверские секунды ковыряния Акааши в слоях пальто сердце Куроо уходит в пятки и возвращается обратно в грудную клетку. Оцепенение отпускает вместе с вызволенной из заточения знакомой Куроо веточкой. Акааши привстаёт на мыски и поднимает омелу между ними. — Давайте. В свете тусклой лампочки Куроо высматривает, как пунцовеют уши Акааши — и, как ему нравится думать, зашеек. Глаза Акааши по-прежнему блестят, но без намёка на задумчивость — в них плещется несокрушимая уверенность и робкий призыв, губы нетерпеливо дрожат от предвкушения, свободная рука настойчиво притягивает Куроо за затылок. Куроо бессовестно засматривается. И поддаётся вперёд. В этот вечер Куроо Тецуро узнаёт, что обветренные и искусанные губы Акааши Кейджи ласковые, а его свитер, в самом деле, колючий — веская причина беспардонно пробраться продрогшими пальцами прямиком к тёплым рёбрам.

***

Куроо знает, что Акааши сова до мозга костей и спит до талого, зарывшись в подушку и не откликаясь ни на режущую слух мелодию будильника, ни на ласковое встрёпывание макушки, ни на настойчивые бодания лбом под лопатку. Загнать его в кровать, напротив, миссия невыполнимая: то, что вгрызшегося в лексический минимум или вцепившегося мёртвой хваткой в страноведческий учебник Акааши за уши не оттянуть от рабочего стола, Куроо смекнул скоро. Куроо знает, что эти самые методички по всевозможным переводам и словари тяжёлые не только на вид, поначалу приходилось почти силой вынимать из рук Акааши библиотечные талмуды. Не хватало, чтобы он загнулся под их громоздкостью. Куроо знает, что Акааши любит переплетать пальцы, держась за руки. Акааши беззлобно ворчит, когда Куроо забывает перчатки дома, и берёт его ладони в свои, пряча от кусачего мороза, — теперь Куроо перчатки не носит вовсе, а Акааши каждое утро перед выходом проверяет внутренний кармашек сумки на наличие тюбика с кремом для рук. Куроо знает, что навыки Акааши в твистере под одеялом ничем не уступают его таланту в бир-понг. А выигранные презервативы, к их обоюдному удивлению, оправдывают свою цену. После особенно буйных раундов водолазки Акааши приходятся очень кстати — Куроо схитрит, если заявит, что ему не льстит ловить периферийным зрением, как Акааши на людях старается незаметно подтянуть ворот. Саднящая до свода лопаток спина — самая низкая цена за это ни с чем не сравнимое удовольствие. Куроо знает, что цветы Акааши не любит никакие, тем не менее он охотно принимает ухаживания в виде онигири. Выучил, что по натуре Акааши человек не жадный, но к рисовым треугольникам относится с страстной ревностью. Сколько бы Куроо не любовался его тощей тушкой, куда в него столько вмещается, выяснить не удаётся. Куроо Тецуро знает, что ни черта не знает про Акааши Кейджи. Как бы то ни было, Куроо Тецуро знает, что у него в запасе всё время мира на изучение Акааши Кейджи вдоль и поперёк. И никто другой, кроме него, — не то чтобы знать, — мечтать о таком не смеет.